ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ РАССТАВАНЬЕ

Сергей Гирченко

ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ РАССТАВАНЬЕ

Драма в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ЕСЕНИН Сергей Александрович — тридцать лет. Одет опрятно: серый шёлковый халат поверх хорошего шерстяного костюма, белая сорочка расстёгнута у ворота. Взгляд цепкий, быстрый. В движениях — нерв загнанного в угол, борющегося человека.

ЭРЛИХ Вольф — двадцать три года. Молодой поэт. Расстёгнутая кожаная куртка, под ней поношенный френч защитного цвета. При нём потёртый казённый портфель. Держится с почтительной предупредительностью, за которой сквозит неловкость.

УСТИНОВ Георгий — сорок лет. Советский фельетонист, партийный журналист («Красная газета»). Полноват, курит «Пушку», говорит уверенным тоном человека, приспособившегося к любой власти.

ЛИЗА Устинова — жена Устинова. Суетливая, домашняя, искренне пекущаяся о Сергее, но привыкшая не совать нос в дела мужчин.

НАЗАРОВ Василий — комендант гостиницы «Англетер». Мягкая походка, глухой голос, служебная вежливость человека с Гороховой.

ПАЛЫЧ — человек в коже, около сорока лет. Расстёгнутое кожаное пальто, тёмная косоворотка без пояса. Спокойный, немигающий взгляд тайной службы.

РУБЦОВ — около двадцати пяти лет. Плечистый, в серой солдатской шинели без петлиц. Подручный.

ГОРБОВ Николай — участковый надзиратель 2-го отделения ленинградской милиции. Молодой парень в казённой шинели нараспашку.

СВАРОГ Василий — художник. С альбомом и углём.

ГИЛЯРЕВСКИЙ Александр — профессор, шестьдесят лет. Судебно-медицинский эксперт старой школы. Клеёнчатый фартук, сюртук, очки в тонкой стальной оправе.

САНИТАР — пожилой служащий прозекторской.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ: «Кровь и чернила»

27 декабря 1925 года. Ленинград. Гостиница «Англетер» на углу Морской и Вознесенского.

Номер пятый — бельэтаж, угловой, просторный, с полустёртой дореволюционной лепниной на высоком потолке.

С улицы доносится скрежет трамвая на стрелке и глухой автомобильный гудок.

В правом углу, от пола до карниза, идёт толстая вертикальная труба парового отопления. Она гудит ровно, наполняя номер сухим удушливым жаром.

На круглом столе у окна — опрокинутая пустая фаянсовая чернильница, перья с тупыми концами, остывший самовар, чашки с тёмной чайной жижей. На блюдце — полоска марли со следами свернувшейся сукровицы.

У стола сидит Есенин. Левый рукав сорочки закатан до локтя. На предплечье — аккуратный надрез, затянувшийся бурой коркой. В правой руке — сложенный вчетверо листок бумаги.

Дверь распахивается. В номер торопливо входит Эрлих: воротник куртки поднят, дышит на озябшие пальцы, портфель судорожно прижат к бедру.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

ЕСЕНИН (не поднимая головы).

Вова, ты опять в куртке. Тут дышать нечем. Скинь

.

ЭРЛИХ (переступает с ноги на ногу, потирает озябшие щёки).

Холодно, Сергей. На Морской стужа собачья, ветром с залива пробирает.

А у тебя духота…

Чем это несёт?

ЕСЕНИН.

Трубой. Стояк раскалили — железом жжёным пахнет, пылью печёной. Прикоснуться нельзя, ошпарит.

Слышишь?

Беспрестанно гудит, ровно набат в ушах.

ЭРЛИХ (делает шаг к столу, косится на блюдце).

Марля…

Это она! Медь и кровь. Я крови боюсь.

На весь номер тянет, Сергей. Забинтовал бы. Не дай Бог — заражение.

ЕСЕНИН (смотрит на предплечье).

Заражение… Ерунда.

Я не вены вскрывал, Вова.

Я чернил у коридорного спросил. Три раза звонил. Приходит коридорный с рыбьими глазами: «Не положено. Чернила в канцелярии на учёте, выдаются по казённой ведомости».

Смешно!

Поэт приехал в город Ленина стихи писать — а чернила у них на учёте.

(Протягивает сложенный листок).

Возьми.

ЭРЛИХ (берёт двумя пальцами, осторожно).

Что это?

ЕСЕНИН.

Стихи.

Или расписку на триста рублей ждал?

Не дал бы.

ЭРЛИХ (пытается развернуть).

«До свиданья…»

ЕСЕНИН (накрывает листок ладонью).

Не спеши. Не читай сейчас.

Спрячь. Во внутренний карман, под френч.

Завтра прочтёшь.

ЭРЛИХ (прячет листок, застёгивает пуговицу).

Странный ты сегодня, Сергей. Нервный.

ЕСЕНИН.

Живой я. Это вы тут снулые ходите, как судаки на Сенном.

(Встаёт, подходит к окну.)

Вынул меня Ганнушкин из клиники, я думал — в Питере простор, воздух европейский. А тут то же самое. Только вместо снега — сырость.

Журнал буду издавать. «Поляне». Приглашу Клюева, Пильняка.

Молодых возьму. Тебя секретарём поставлю.

Ты ж пойдёшь?

(Ждёт ответа. Не дождавшись, продолжает.)

Платить червонцами буду. Полновесными.

Не стану у Москвы выпрашивать.

В Москве сейчас дышать не дают.

Бухарин хмурится.

Троцкий цедит: «Мужиковствующий попутчик».

Чёрт рогатый ему попутчик!

Я на этой земле родился, я её люблю.

(Указывая пальцем на Эрлиха)

Вова, ты был в Рязани?

ЭРЛИХ (глядя в пол).

Не был. Ты же знаешь.

(Тихо).

А по журналу, Серёжа, тебе разрешения не дадут.

ЕСЕНИН (оборачивается).

Откуда такие вести?

ЭРЛИХ.

Слухи ходят.

В Госиздате сказали — частным лавочкам конец, бумагу урезают.

Съезд в Москве идёт, четырнадцатый. Там сейчас не до лирики.

ЕСЕНИН.

А ты уже и в Госиздат поспел сбегать?

ЭРЛИХ (замялся).

По своим делам заходил. Сборник сдавал.

ЕСЕНИН.

По своим…

(Кивает на портфель).

Тяжёлый у тебя портфель, Вольф Иосифович.

Хочу верить, что там труды юных дарований.

(Дверь распахивается. Входят Устинов и Лиза. Устинов с папиросой «Пушка», Лиза несёт тарелку, укрытую чистым полотенцем).

СЦЕНА ВТОРАЯ

УСТИНОВ (с порога).

Шумите. На весь этаж.

(Эрлиху).

Здорово, адъютант.

ЭРЛИХ (встаёт).

Здравствуйте, Георгий Феофанович.

ЛИЗА (ставит тарелку на стол).

Серёжа, пирожки. Тёплые ещё. С капустой, как ты любишь.