Книга 1: «Сгоревшая яичница»

Он развернулся и вышел. Арбалетчики остались. Один из них, худой и злобный, с длинным шрамом через всю щёку, сплюнул на пол и сказал:

— Время пошло, повар. Шевелись.

Я подошёл к столу.

Продукты были именно такими, как я и боялся. Мясо — когда-то это была, наверное, говядина. Теперь это была тёмно-серая масса с зеленоватым отливом по краям, от которой разило так, что хотелось зажать нос. Жир пожелтел, кости торчали сиротливо, а запах… запах напоминал подвал, в котором я стоял, только концентрированный, в стакане.

Овощи. Картошка — проросшая, морщинистая, с длинными белыми ростками, которые тянулись к свету, как руки утопающего. Морковь — дряблая, гнущаяся, как резиновая. Лук — прозрачный, мягкий, с зелёными перьями, которые уже начали гнить у основания. Всё это пахло землёй, сыростью и безнадёжностью.

И специи. Несколько мешочков на полке. Я открыл один — внутри была какая-то труха, пахнущая пылью и сожалением. Второй — пустой. Третий — соль. Крупная, серая, похожая на песок. Четвёртый — перец. Чёрный, горошком, ещё пахнущий.

— Господи, — выдохнул я. — Из этого даже крыса сбежит. И правильно сделает.

Арбалетчик хмыкнул, но ничего не сказал.

Я стоял и смотрел на эту гору гнилья, и внутри нарастала паника. Холодная, липкая, от которой немеют пальцы и путаются мысли. Я не умею готовить. Я никогда не умел готовить нормально. Я посудомойка, который один раз случайно пожарил крысу и один раз более-менее прилично приготовил мясо для бандитов, но это было везение, чистое везение, стечение обстоятельств, а не умение.

— Я не могу, — прошептал я. — Я не умею. Я никогда не умел. Бабушка, прости…

В этот момент из рюкзака донёсся тихий, но отчётливый шёпот:

«Заткнись и слушай».

Я вздрогнул. Оглянулся на арбалетчиков — они не обращали внимания, переглядывались между собой, тихо перешучиваясь. Я осторожно расстегнул рюкзак, достал Книгу. Она слабо светилась в темноте — тусклым, тёплым золотом.

— Ты чего? — прошептал я, прикрывая её рукой, чтобы арбалетчики не заметили свечения.

«Ты умеешь. Ты просто забыл. Вспомни бабушку. Что она говорила?»

— Бабушку? — переспросил я. — При чём тут…

«Вспоминай. Закрой глаза и вспоминай».

Я закрыл глаза.

И вдруг…

…Я снова на той маленькой кухне. Солнечные зайчики прыгают по линолеуму, пахнет пирожками и хлоркой. Бабушка стоит у плиты в своём цветастом халате, седые волосы собраны в пучок. Она помешивает что-то в кастрюле, напевая себе под нос «Ой, цветёт калина».

Я маленький, лет семи, сижу на табуретке и болтаю ногами, не достающими до пола. На мне старая майка, коленки разбиты, настроение — хуже некуда. Я только что поссорился с мальчишками во дворе, и они меня побили.

— Бабуль, а что ты варишь?

— Суп, Антоша. Суп из ничего. — Она оборачивается, улыбается морщинистым лицом. — Смотреть надо, учиться. В жизни всякое бывает. Иногда денег нет, иногда продуктов нет, а накормить надо. Вот тогда и пригодится умение варить суп из ничего.

Я подхожу ближе, заглядываю в кастрюлю. Там плавают какие-то кости, картофельные очистки, лук, который бабушка обычно выбрасывает, но сейчас почему-то оставила, морковные хвостики, лавровый лист.

— Но тут же одни очистки! — удивляюсь я. — Разве это можно есть?

— Можно, если с душой, — бабушка мешает деревянной ложкой. — Смотри: кости дают навар, даже если мяса на них почти нет. Очистки — крахмал и вкус. Лук — запах. Даже из хвостиков можно пользу извлечь, если правильно подойти. А главное — не жалеть себя. Не думать о том, что это «бедность» или «стыдно». Думать о том, что ты даёшь людям тепло. Понял?

Я киваю, хотя не очень понимаю. Бабушка пробует суп, довольно жмурится.

— Хорошо получилось. Души много положила. Запомни, Антоша: еда — это любовь, которую можно съесть. Если любишь тех, для кого готовишь, даже из ничего получится вкусно. Если ненавидишь — даже из лучших продуктов выйдет дрянь.

Она гладит меня по голове шершавой ладонью. Рука у неё тёплая, пахнет луком и тестом.

— Не бойся, милый. Главное — не бойся. Страх убивает вкус. Клади душу, и будет хорошо. Даже если продукты плохие. Даже если всё против тебя. Душа — она главное.

Картинка растаяла. Я снова стоял в подвале, перед грудой гнилых продуктов, с Книгой в руках и арбалетчиками за спиной. По щекам текли слёзы — то ли от лука, которого ещё и в помине не было, то ли от бабушкиных слов.

— Бабушка, — прошептал я. — Я понял. Кажется, понял.

«Ну наконец-то, — вздохнула Книга, и в её голосе прорезались привычные нотки, но мягче обычного. — А то я уже думала, придётся тебя бить. Вставай, Антон. У тебя час, чтобы сварить суп из этого дерьма и не сдохнуть. Бабушка верит в тебя. Я тоже, хоть ты и идиот. Давай, работай».

Я вытер слёзы рукавом, глубоко вздохнул и подошёл к столу.

— Ладно, — сказал я вслух. — Суп из ничего. Бабушка, смотри, не подведи.

Первым делом — мясо.

Я взял самый большой кусок, поднёс к носу. Запах ударил в ноздри — кислый, с горчинкой, с той сладковатой ноткой, которая появляется, когда мясо начинает портиться. Не то чтобы тухлое — ещё нет, — но уже на грани. Бабушка говорила: «Такое мясо надо спасать. Не выбрасывать, а спасать. Потому что выбросить может каждый, а спасти — только тот, кто умеет».

Я заставил себя не морщиться, а принюхаться внимательнее. Под гнильцой чувствовался глубокий, насыщенный запах говядины — той самой, настоящей, с кровью и железом. Значит, база есть. Остальное — дело техники и души.

Нож нашёлся тут же, на стене — огромный тесак, явно гномьей работы, с тёмным лезвием и вытертой деревянной рукоятью. Я взял его, и рука привычно легла на рукоять — будто всю жизнь только этим и занималась. Лезвие вошло в мякоть с хрустом, рассекая волокна. Я срезал всё зелёное, всё подозрительное, всё, что вызывало сомнения. Срезал щедро, не жалея — лучше потерять треть, чем испортить всё.

Под гнильцой открылось мясо. Тёмно-красное, почти бордовое, с мраморными прожилками жира. Пахло оно уже не кислятиной, а свежей кровью, железом и чем-то диким, первобытным. Я прижал кусок к носу, втянул воздух — и где-то глубоко, на самом дне ноздрей, проснулся голод. Не тот, что сосёт под ложечкой, а настоящий, животный, от которого челюсти сами собой сжимаются и во рту появляется слюна.

Кости я нарубил отдельно — короткими, сильными ударами, чтобы не раздробить в щепки, а расколоть, открыть мозг, желатин, всю ту силу, что спрятана внутри. Бабушка всегда говорила: «Кости — это основа. Без костей суп — пустой, как разговор без смысла». Я выскреб из расколотых костей мозг — серовато-белую, маслянистую массу — и отложил в отдельную миску. Потом пойдёт в бульон, добавит навару, сделает его густым, почти липким.

Мясо нарезал небольшими кусками — сантиметра по три, не больше. Нож входил в мякоть упруго, но послушно, разделяя волокна по естественным прослойкам жира. Я чувствовал, как лезвие скользит, как жир тает от тепла пальцев, как мясо подаётся под ножом с лёгким, почти неощутимым сопротивлением. В какой-то момент я поймал себя на том, что работаю не глядя — руки сами знают, куда резать, где пройти вдоль кости, где снять плёнку. Бабушка говорила: «Руки помнят. Ты только не мешай им».

Воды в котле оказалось полно — холодной, колодезной, чистой. Я залил кости, поставил на огонь. Пламя в очаге разгорелось быстро — дрова были сухие, хорошие, берёзовые. Бандиты хоть в этом не экономили.

Пока бульон закипал, я занялся овощами.

Картошка. Я чистил её тщательно, срезая ростки, вырезая тёмные пятна, оставляя только белую, чистую мякоть. Пальцы скользили по мокрой шкурке, под ножом она сходила тонкой, почти прозрачной стружкой. Картофельные очистки не выбросил — бабушка учила, что в них крахмал и вкус. Бросил в марлю, завязал узелком — пусть варятся вместе с бульоном, потом вытащу, когда отдадут всё, что могут.

Морковь. Дряблую, гнущуюся, я всё равно почистил и нарезал мелким кубиком — чем мельче, тем быстрее отдаст вкус и тем меньше будет заметна её «усталость». Под ножом морковь пахла сладко, с землистой ноткой, и я вдруг понял, что этот запах — правильный. Настоящий. Не тот, что в супермаркете, когда морковь пахнет пластиком и ничем, а тот, из детства, с бабушкиной грядки.

Лук. Прозрачный, мягкий, с гнильцой у основания. Я срезал всё лишнее, без жалости, оставил только то, что ещё пахло луком — а пахло, даже сквозь гниль, пробивался тот самый родной, луковый дух, от которого щиплет глаза и текут слёзы. Нарезал мелко-мелко, почти в кашицу — пусть отдаёт всё, что может, до последней капли.

Чеснок. Несколько головок, подсохших, сморщенных, но внутри ещё упругих. Я раздавил их ножом — хруст, и чесночный дух ударил в нос, прочистил мозги, разогнал остатки паники. Пахло так, что слюна набежала мгновенно, и я сглотнул, чувствуя, как желудок сжимается в предвкушении.

Специи. Я перебрал все мешочки, все баночки, все свёртки, что нашёл на полке. Соль — серая, крупная, но это даже хорошо, в ней минералов больше, вкус насыщеннее. Я лизнул кристаллик — солёно, с горчинкой, с металлическим послевкусием. Перец — нашёлся на дне, горошком, чёрный, ещё пахнущий — значит, живой. Я раздавил несколько горошин пальцами, поднёс к носу — запах ударил острый, жгучий, с древесными нотами. Лавровый лист — сухой, ломкий, но аромат сохранил, чуть горьковатый, терпкий. Ещё какие-то травы — я понюхал, вроде петрушка и укроп, сушёные, выцветшие, почти без запаха, но брошу — вдруг что-то дадут.

— Сойдёт, — кивнул я сам себе. — Должно сойти.

Бульон закипел.

Я снял пену большой деревянной ложкой — её было много, серой, некрасивой, с хлопьями. Снимал тщательно, дочиста, чтобы бульон остался прозрачным, как бабушка учила. Пена уходила, открывая золотистую, чистую поверхность, на которой пузырьки лопались с тихим, уютным «чмок». Пар поднимался над котлом густой волной, и в этом пару уже чувствовался первый, слабый аромат — костный, с молочной ноткой.

Я бросил в бульон лук, морковь, лавровый лист, перец горошком. Бульон забулькал активнее, вдохнул, принял в себя овощи. Запах поплыл по подвалу — сначала слабый, робкий, потом всё сильнее, настойчивее, и вдруг я понял, что пахнет… нормально. Даже вкусно. Даже очень вкусно.

Мясо я решил варить отдельно, чтобы не переварить и не потерять сок. Обжарил на сковороде, что нашлась тут же на полке, — быстро, на сильном огне, чтобы схватилась корочка и запечатала всё внутри. Масла плеснул щедро, не жалея. Оно зашипело, забрызгало жиром, заплясало на сковороде.

Я переворачивал мясо щипцами, бережно, любовно, давая подрумяниться с каждой стороны. Корочка получалась тёмно-коричневой, аппетитной, с лёгким угольным отливом. Жир вытапливался, шкворчал, разбрызгивался на доски стола. Запах жареного мяса смешался с ароматом бульона, и в этом сыром подвале вдруг стало почти уютно, почти по-домашнему.

Арбалетчики за спиной зашевелились. Один громко сглотнул, другой шумно втянул носом воздух.

— Ничего так пахнет, — прошептал тот, что со шрамом.

— Заткнись, — ответил второй, но голос у него тоже дрогнул.

Когда мясо зарумянилось со всех сторон, я отправил его в бульон. Куски утонули в золотистой жидкости, подняв маленькие фонтанчики пара, и скрылись под поверхностью. Я помешал ложкой, и они закружились в медленном танце, отдавая сок, жир, вкус.

Картошку я бросил следом — кубиками, ровными, один к одному, чтобы сварилась быстро, но не разварилась в кашу. Бросил и тот марлевый узелок с очистками — пусть варятся, отдают крахмал, делают бульон гуще, наваристее.

И началось самое главное — ожидание.

Я стоял над котлом, помешивая деревянной ложкой, и чувствовал, как бульон густеет, как мясо становится мягче, как овощи отдают цвет и вкус. Время перестало существовать. Был только я, котёл и этот нарастающий, обволакивающий, тёплый запах, от которого у самого текли слюни.

Я пробовал бульон ложкой — сначала осторожно, потом смелее. Солил, перчил, добавлял зелень, пробовал снова. Бабушка говорила: «Суп надо пробовать всё время. Нельзя оставлять его без внимания. Он как ребёнок — если не смотреть, убежит или подгорит».

На двадцатой минуте я зачерпнул полную ложку, подул, сделал глоток — и чуть не зажмурился от удовольствия. Бульон стал наваристым, почти липким, с глубоким мясным вкусом, с овощной сладостью, с пряной горчинкой перца и лавра. Соль стояла ровно — ни пересолено, ни недосолено. Крахмал из картофельных очисток сделал своё дело: жидкость обволакивала язык густой, бархатистой плёнкой, оставляя послевкусие, от которого хотелось закрыть глаза и просто стоять, чувствуя, как тепло разливается по нёбу, по горлу, по всему телу.

Я выловил кусочек мяса. Оно было мягким, почти тающим, но ещё держало форму. Я раздавил его языком о нёбо — волокна расходились, выпуская сок, насыщенный, с лёгкой кислинкой, которая осталась от старого мяса, но теперь эта кислинка играла, добавляла глубины, делала вкус сложным, интересным. Не дефект — особенность.

Картошка была готова — мягкая, но не разваливающаяся, с тем самым крахмалистым ядром, которое так любила бабушка. Я раздавил кусочек ложкой — он рассыпался в пюре, смешался с бульоном, сделав его ещё гуще.

Я попробовал ещё раз. И ещё. И ещё.

Наверное, это выглядело странно — парень в грязной одежде, с фингалом под глазом, стоит над котлом в бандитском подвале, жмурится и облизывает ложку, как ребёнок, которому дали попробовать самое вкусное в жизни.

Но мне было плевать.

Потому что это было вкусно. По-настоящему, честно, с душой. Не та ложная, ресторанная красота, где за красивой подачей ничего нет. А настоящая, простая, бабушкина правда: хорошая еда не требует украшений. Она сама говорит за себя.

В какой-то момент я заметил, что бульон начал светиться.

Сначала слабо, едва заметно, искорками на поверхности. Потом ярче, гуще, золотистым, тёплым светом, как тот солнечный зайчик из детства. Свечение поднималось от поверхности вместе с паром, озаряло стены, плясало на потолке, отражалось от лезвий арбалетов.

— Что это? — прошептал арбалетчик со шрамом.

— Не знаю, — ответил второй, и в голосе его впервые слышался страх.

«Шкала Совести: ---------- (50%!), — тихо, но торжественно сообщила Книга. — Ты на полпути. Ещё немного, и будет зелень».

Я не ответил. Я смотрел в котёл, на этот свет, на этот суп, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не от плиты — откуда-то изнутри, из груди.

Ещё через десять минут свет усилился. Суп кипел и сиял, как маленькое солнце.

«Шкала Совести: ---------- (70%!). Ещё чуть-чуть, Антон. Ты почти».

Я попробовал суп снова. Ложка вошла в бульон, поднялась, и на ней блестела золотистая, почти янтарная жидкость. Я подул, отпил — и мир сузился до одного-единственного ощущения.

Вкус.

Он был огромным. Сначала — мясной удар: густой, насыщенный, с той самой железной ноткой, которая бывает только у настоящей говядины. Потом — овощная сладость: морковь отдала сахар, лук — карамельную ноту, чеснок добавил остроты и перца. Потом — пряная горчинка лаврушки и чёрного перца, которая не перебивала, а подчёркивала, делала вкус объёмным, многомерным. И в самом конце, на послевкусии, проступала та самая лёгкая кислинка — напоминание о том, каким было это мясо час назад. Но теперь она не казалась дефектом. Она была частью истории. Истории мяса, которое могло пропасть, но не пропало. Которое спасли.

Я выловил кусок мяса, отправил в рот. Оно таяло. Буквально таяло на языке, распадаясь на тончайшие волокна, пропитанные бульоном, отдавая сок, жир, вкус. Картошка разварилась, но не в кашу — в нежные, воздушные кусочки, которые сами просились в рот. Я жевал, закрыв глаза, и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Не от боли, не от страха — от счастья.

— Готово, — выдохнул я. — Суп готов.

«Шкала Совести: ---------- (90%!). Зелёная! — Книга аж светилась от гордости. — Ты это сделал, идиот! Ты сварил суп из говна и палок, и он… он… смотри!»

В этот момент суп в котле вспыхнул — не в прямом смысле, не огнём, но как-то… засиял. И прямо надо мной, в воздухе, из пара сложились слова, золотистые, мерцающие:

«БЕРСЕРК-СУП»

Эффект: при употреблении вызывает неконтролируемую ярость и прилив сил. Длительность — 15 минут. Побочные эффекты: возможны драки, разрушение мебели, временное помешательство. Противопоказан лицам с неуравновешенной психикой, а также бандитам, сидящим в одном помещении.

— Что? — выдохнул я. — Берсерк-суп? Это что за…

«Это скрытый эффект, — пояснила Книга. — Ты вложил в суп столько страха, отчаяния и надежды, что он зарядился твоими эмоциями. Страх дал ярость, надежда — силу. Теперь это не просто суп, это оружие. Поздравляю, ты создал кулинарный артефакт».

Я посмотрел на котёл, на светящийся бульон, на плавающие в нём куски мяса.

— И что теперь?

«А теперь зови бандитов. Время дегустации».

Я постучал ложкой по котлу. Звук разнёсся по подвалу, перекрывая даже шипение огня.

— Эй! — крикнул я в сторону двери. — Готово! Суп готов!

Пришло время для дегустации того, что я сварил в порыве вдохновения.

Глава 5: Берсерк-суп: теперь с пеной у рта

Дверь распахнулась мгновенно, будто за ней всё это время стояла толпа. И действительно, в подвал ввалились человек десять — во главе с Крутом, за ним Хрыч, Лом, Одноглазый и ещё несколько рож, которых я не успел запомнить. Все втягивали носом воздух, все смотрели на котёл, как голодные псы на мясную лавку.

— Ну-ка, ну-ка, — Крут шагнул к котлу, отодвинув меня плечом. Заглянул внутрь. Понюхал. Лицо его, обычно каменное, дрогнуло. — Неплохо пахнет. Даже очень неплохо.

Он зачерпнул половником, налил в глиняную миску, подул, отпил.

Я замер.

Крут жевал. Лицо его оставалось непроницаемым. Потом он зачерпнул ещё, ещё, ещё. И вдруг… кивнул.

— Неплохо, — сказал он. — Очень неплохо, повар. Даже хорошо. Даже… отлично.

— Отлично? — переспросил Хрыч, не веря своим ушам.

— Отлично, — подтвердил Крут и отхлебнул ещё.

Бандиты, услышав такое, бросились к котлу. Началась толкотня, каждый хотел первым. Кто-то принёс миски, кто-то просто подставлял кружки, кто-то черпал прямо руками.

— Эй, не толкайся!

— Сам не толкайся!

— Вкусно-то как, ребята…

— Никогда такого не ел…

Я стоял в стороне, прижимая к груди Книгу, и смотрел, как они едят. Как хлебают, обжигаются, дуют, но не останавливаются. Как жир тёк по бородам, как глаза закатывались от удовольствия.

— Хорош суп! — орал Хрыч с набитым ртом. — Повар, ты гений! Я тебя прощаю за крысу!

— Да ты сам крысу не ловил никогда! — ответил кто-то.

— А ты ловил?

— А я и не обязан! Я бандит, а не крысолов!

Они смеялись, ели, толкались. Всё было нормально. Всё было даже хорошо.

А потом Крут замер.

Он сидел на перевёрнутой бочке, держа в руках вторую миску, и вдруг перестал жевать. Глаза его расширились, потом сузились, потом налились кровью — медленно, но неотвратимо, как восход кровавой луны. Лицо пошло красными пятнами, жилы на шее вздулись.

— Что-то мне… — начал он, но не договорил.

Миска выпала из рук, разбилась о земляной пол. Крут встал. Распрямился во весь свой немаленький рост. Глаза горели алым.

— Я… — выдохнул он, и голос его зазвучал как-то иначе — ниже, мощнее, страшнее. — Я ЧУВСТВУЮ СИЛУ!

И тут началось.

Крут схватил табуретку, на которой только что сидел, и с размаху разбил её о стену. Табуретка разлетелась в щепки, которые разлетелись по всему подвалу.

— РАЗНЕСУ ВСЁ! — заорал он.

— Крут, ты чего? — Хрыч попятился, выронив миску, но было поздно.

Крут уже кинулся на ближайшего бандита — на Лома, здоровенного детину с разбитым носом, — и сграбастал его в охапку. Они покатились по земляному полу, поднимая тучи пыли.

— А-а-а! — заорал Лом, и в его крике слышалось не только испуг, но и что-то похожее на боевой клич.

Через секунду он уже лупил Крута в ответ, и оба они катались по подвалу, круша всё на своём пути — задели стол, опрокинули ящик с овощами, врезались в стену.

— Братва, что происходит? — завопил кто-то.

Но братва уже не могла ответить. Потому что братва тоже почувствовала силу.

Хрыч, который только что мирно хлебал суп, вдруг замер, уставился на своего соседа — того самого одноглазого — мутным, кровавым взглядом и ни с того ни с сего заехал ему миской по голове. Миска разлетелась вдребезги, по лицу одноглазого потекла кровь вперемешку с супом.

— Это тебе за прошлый год! — заорал Хрыч. — За то, что мою пайку мяса сожрал, когда я в дозоре был! Я помню! Я всё помню!

— Ах ты! — Одноглазый, не будь дурак, запустил в Хрыча половником. Половник попал Хрычу в лоб, и тот рухнул, но тут же вскочил, потрясая кулаками.

И понеслось.

Подвал превратился в филиал ада. Бандиты лупили друг друга всем, что попадалось под руку: мисками, ложками, половниками, табуретками, чьими-то сапогами, которые случайно валялись в углу. Кто-то уже сцепился в углу и душил противника, кто-то гонялся за кем-то вокруг котла, опрокидывая бочки, кто-то просто сидел на полу и бил кулаком по земле, выкрикивая нечленораздельные угрозы.

Крут, вырвавшись из схватки с Ломом (Лом остался лежать, но пытался подняться), вскочил, огляделся мутным взором и с рёвом бросился на двух сразу. Те встретили его с энтузиазмом, достойным лучшего применения — один схватил кочергу, второй замахнулся поленом.

Грохот стоял невообразимый. Мебель, которая ещё не была разломана, разлеталась в щепки. Котёл с остатками супа опрокинулся, и золотистая жидкость растеклась по полу, смешиваясь с грязью и кровью. Пар поднимался к потолку, и в этом пару мелькали тени дерущихся тел.

Я вжался в стену, прикрываясь Книгой, как щитом. Книга, кстати, светилась и комментировала с непередаваемым ехидством:

«Ого, смотри, как Хрыч работает локтями! А Крут вообще красавчик — одного нокаутировал, второго за шкирку тащит. Третьего, кажется, сейчас в костёр кинет… А, нет, передумал, в стену швырнул. Хорошо пошёл супчик, душевно».

— Это не смешно! — заорал я, уворачиваясь от пролетевшей мимо табуретки. Табуретка врезалась в стену в сантиметре от моей головы и разлетелась щепками. — Они же поубивают друг друга!

«Не поубивают, — заметила Книга. — Ну, максимум пару рёбер сломают парочке, кому-то нос свернут, кто-то без зуба останется. Но не смертельно. Зато весело. Ты лучше думай, как выбираться, пока они заняты друг другом».

Я огляделся. Дверь в подвал была открыта. За ней, в коридоре, тоже слышались крики, грохот и звон — видимо, эффект супа добрался и до тех, кто остался наверху. Оттуда доносилось:

— Ах ты, гад! Я тебя год терпел!

— А я тебя два года! Получай!

— Это тебе за позапрошлую зиму!

Выбраться наружу? Но там тоже драка. Остаться здесь? Здесь тоже драка. И в любой момент кто-нибудь из этих озверевших берсерков может переключиться на меня — как на свежую цель, как на того, кто ещё не получил по морде.

— Что делать? — крикнул я Книге.

«А я откуда знаю? — отозвалась она. — Я книга, я советую, но не отвечаю за последствия. Могу сказать одно: пригнись!»

Я пригнулся. Надо мной пролетел чей-то сапог, за ним — половник, за ним — чьё-то тело.

Крут, уже без рубашки, весь в крови (своей или чужой — непонятно), с безумным взглядом, орал посреди подвала:

— Я КРУТ! Я СИЛА! Я ВСЕХ ПОБЕДЮ!

— А я тебя! — заорал Хрыч, выскакивая из темноты с обломком табуретки в руках.

Они сшиблись снова, и подвал содрогнулся от удара.

Я забился в самый дальний угол, за какую-то бочку, сжался в комок, прикрывая голову Книгой. Вокруг гремело, ухало, стонало, матерясь и выло. Кто-то упал рядом, вскочил, снова упал. Чья-то нога пролетела в сантиметре от моего лица. Чей-то кулак врезался в стену над моей головой, и штукатурка посыпалась мне за шиворот.

— Мамочка, — прошептал я. — Бабушка, прости. Я сварил суп, который свёл с ума целую банду. Ты этого хотела?

Книга на коленях тихонько светилась и, кажется, посмеивалась.

А подвал всё крушился и крушился. Мебель превращалась в щепки, щепки — в труху. Котёл валялся на боку, из него вытекла последняя лужа супа, и теперь дерущиеся скользили в этой луже, падали, вставали и снова кидались друг на друга.

— ТЫ МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ! — орал кто-то, душа противника.

— И ТЫ МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ! — отвечал тот, лупя его головой об пол.

— ТОГДА ЗАЧЕМ ДЕРЁМСЯ?

— А ПОТОМУ ЧТО СИЛА!

— А, НУ ТОГДА ЛАДНО!

И они продолжали.

Я сидел в углу, сжимая Книгу, и молился всем богам, которых знал, чтобы это безумие поскорее кончилось. Или чтобы меня не заметили. Или чтобы хотя бы убили быстро.

Судя по тому, как летали обломки и как орали бандиты, быстро не получится.

— Ну и влип же я, — прошептал я. — Бабушка, ты там, на небесах, не смотри. А если смотришь — отвернись. Не позорься за меня.