Пока мы были семьей

— Тогда не работаю.

Он посмотрел на неё, и Марина улыбнулась первой.

— После трёх можно зайти к мастерской. Я там до трёх точно буду.

— Я зайду.

— Только без табурета.

Автобус до города подошёл почти сразу. Антон пропустил её вперёд, потом сел с другой стороны прохода: рядом с ней уже устроилась женщина с двумя сетками. Ему это совсем не мешало. Он смотрел на Маринин профиль, на белую нитку, которую она так и не сняла с рукава, и впервые за день не прикидывал, сколько ещё можно успеть.

Дома мать спросила, почему нет табурета. Антон показал расписку и назвал Сергея Валерьевича. Нина Степановна долго вытирала стол, потом сказала, что надо было взять деньги, раз человек уже пользуется.

— На выходных поедем с Пашей, — ответил он.

— И на дорогу опять тратиться.

Он снял пальто, повесил на гвоздь. В доме пахло варёной картошкой, старым деревом, материнским мылом. Всё стояло на прежних местах, включая два кресла, которые отец когда-то принёс с работы и обещал перетянуть. Пять лет его не было, а обивку ещё никто не сменил.

— Мам, — сказал Антон, — ты мне рубашку белую не убирала?

Нина Степановна обернулась.

— Которую?

— Хорошую.

Она посмотрела на сына внимательнее и больше о табурете не спросила.

Глава 4. Под чужой крышей

Май — июнь 1989 года

В новой мастерской Павел первым делом повесил куртку на гвоздь. Потом снял: гвоздь оказался ржавый, на воротнике осталась рыжая полоска. Он выдернул его, завернул в бумагу и выбросил в ведро, куда складывали найденное при уборке железо. Куртку положил на подоконник. До вечера её дважды завалили чужими вещами.

Помещение уже принадлежало их рабочему дню, хотя по договору оставалось за ремонтным предприятием. У ворот сидел его сторож, по двору ездили его машины, в соседнем корпусе стучали чужие молотки. За стеной можно было услышать, как кто-то зовёт слесаря, и Павел первые дни всякий раз поднимал голову: в прежней бригаде звали бы его.

Теперь вместо этого в дверь заглядывала Ольга.

— Паш, ты занят?

Он вначале отвечал, что занят, потом понял, что она спрашивает не об этом.

Ольга ушла из столовой после того, как сдала дела и помогла разобраться новой бухгалтерше. В последний день Галина Ивановна подарила ей коробку конфет. Надя, которой объяснили ошибку в расчёте, принесла пакет с пирожками и сказала, что если столяры обидят, пусть возвращается. Ольга рассказывала это весело, но коробку не открывала неделю. Павел хотел принести домой что-нибудь особенное в честь её первого дня здесь и не придумал ничего, кроме цветов; когда до него дошло, где можно купить цветы, было уже поздно.

На подоконнике Ольгиного закутка стояла банка с веткой сирени. Ветку принёс Антон.

Фёдор Лукин вышел к ним в понедельник. Он был старше Павла на три года, коренастый, с широкими мягкими ладонями, на которых плохо заживали мелкие порезы. Инструмент принёс в самодельном деревянном ящике. Ольга встретила его у двери, провела к своему столу, показала записанные условия работы и оплаты. Она заранее выяснила, как кооперативу с их составом оформить наёмного столяра; Павел был рад, что разбираться пришлось не ему.

Сначала Фёдор внимательно посмотрел на помещение. У старого станка задержался, спросил, кто проверял электрику. Павел назвал человека, показал, что после осмотра заменили. Про угол, где раньше протекало, Фёдор спросил уже не у него, а у сторожа. Вернулся довольный: последний сильный дождь крыша выдержала.

— Когда начинаем? — спросил он.

— Уже начали, — ответил Павел.

На верстаках лежали детали для двенадцати табуретов Грекова. Заказ они подписали после совместной поездки в Горький. Павел осмотрел стулья, согласился ремонтировать шесть, а четыре признал такими, что ремонт обойдётся неразумно дорого. Греков спорил, но, когда Павел показал трещины в дереве, перестал. Светлый образец вернули: для кафе выбрали тёмную отделку, и вся партия должна была выглядеть одинаково.

Павел рассказал Фёдору о работе, показал детали и отошёл к соседнему столу. Через несколько минут обернулся. Фёдор переставлял заготовки, складывая одинаковые вместе.

— Зачем перекладываешь?

— Чтобы не искать каждый раз.

— Они по табуретам были.

— А теперь по работе будут.

Павел подошёл. Он привык собирать одну вещь от начала до конца: выбрал детали, пригнал, убедился, что всё встало, отложил готовое. Так легче было заметить несовпадение рисунка, слабое место, неправильный угол. Фёдор хотел сначала обработать одинаковые детали для всей партии, потом переходить к следующей операции.

— Перепутаешь, — сказал Павел.

— Помечу.

— Пометки потом снимешь.

— Сниму.

— Я говорю, так неудобно.

Фёдор положил заготовку на стол.

— Тебе?

Павел замолчал. Вопрос был задан без вызова. Фёдор стоял перед ним в старом выцветшем халате и спокойно ждал ответа. С ним даже поспорить не получалось; от этого Павлу было труднее настаивать.

— Давай четыре сначала, — сказал он. — Посмотрим.

Фёдор кивнул и продолжил раскладывать. Павел вернулся к своей работе, но каждые несколько минут оглядывался. Ему казалось, что он потерял порядок в собственном помещении, едва успев его устроить.

К обеду четыре табурета стояли в ряд. Ещё без отделки, с заметными карандашными метками там, где Фёдор обещал их снять. Павел проверил соединения, перевернул один, затем другой. На третьем нашёл неровность и показал пальцем.

— Уберу, — сказал Фёдор.

— Я же говорил.

— Ты про путаницу говорил. Тут не запутано. Тут не дочищено.

Фёдор взял табурет, поставил на верстак. Павел смотрел на него и чувствовал, как трудно промолчать. Пустая мастерская стала за утро теснее, хотя в ней по-прежнему стояли всего два столяра.

Антон появился с горячими пирожками. Пакет держал за самый край, дуя на пальцы. Фёдор вымыл руки и сразу взял один. Павел ответил, что потом, только закончит.

— Остынут, — сказал брат.

— Ничего.

— Он всегда так, — заметил Фёдор. — У нас бывало, все поедят, а он ещё за работу держится. Потом холодное жуёт и злится.

Антон рассмеялся. Павел посмотрел на них: оба стояли у окна, ели, крошки падали на газету. Фёдор знал его прежним, ещё не председателем, и мог рассказывать брату вещи, которых тот не видел. Павел вдруг почувствовал неловкое, почти детское желание, чтобы Фёдор говорил о нём только хорошее.

Он вымыл руки и подошёл к пакету.

— С чем?

— С капустой. Остальные съели, — ответил Антон.

Павел выбрал самый маленький. На газете под пирожками отпечатались полукруги жира. Он ел молча и слушал, как Фёдор объясняет Антону, почему люди покупают крепкие стулья, а сидят на них всё равно неправильно.

* * *

Марина впервые пришла сюда в воскресенье, спустя несколько недель после их прогулки. На то первое свидание Антон явился вовремя, в белой рубашке и с чужим, слишком официальным выражением лица. Марина тогда едва не решила, что ошиблась в нём: в электричке был живой человек, а к дверям мастерской пришёл мужчина, приготовившийся соответствовать событию. Потом они купили мороженое, у Антона капнуло на рукав, и всё стало проще.

Теперь он ждал её у ворот нового помещения. Рубашка была та же, с едва заметным следом, который не удалось отстирать. Марина увидела его и подумала, что надо будет сказать, как убрать пятно. Потом решила сегодня не говорить.

— Здесь? — спросила она.

Антон открыл калитку.

— Не пугайтесь снаружи. Внутри лучше.

Во дворе лежали старые шины, у стены стояла машина без переднего колеса. Сторож глянул на них из окна и снова опустил голову. Марина прошла следом за Антоном в мастерскую. Внутри действительно было светлее, чем она ожидала. Два больших окна, чистый проход между верстаками, табуреты, поставленные для просушки. На одном сиденье ещё отражался прямоугольник неба.

— Трогать нельзя? — спросила она.

— Эти пока не надо.

— Хорошо, что сказали. Я всегда первым делом трогаю.

Он провёл её дальше. Показывал так, словно хотел успеть предъявить весь будущий порядок: здесь материал, здесь будут готовые вещи, за перегородкой Ольгин стол, а когда работа пойдёт, можно занять ещё одну часть помещения. Марина слушала и старалась запомнить, о чём он говорит с большим удовольствием. О станке — коротко. О возможности подъехать прямо к дверям — подробно. О людях, которые станут сюда приходить, — так, будто уже видел их.

— А где ваши фотографии? — спросила она.

Он вынул снимки из папки. Теперь они лежали отдельно от прочих бумаг, но на каждом по-прежнему торчали лопаты и бочки.

Марина подошла к тумбе и поднесла к ней фотографию такой же вещи. Эту Павел сделал для будущего показа, но ручки ещё не поставил.

— Так ведь теперь можно переснять.

— Можно. Соседа надо звать. Он всё никак не соберётся.

— И поставить ближе к окну. Вот сюда.

Она показала на свободную стену. Антон посмотрел, потом взялся за тумбу, намереваясь сразу переставить.

— Подождите, я не сейчас.

— А почему не сейчас?

— Потому что вы мне гулять обещали.

Он отпустил тумбу и провёл ладонью по рубашке.

— Правда. Пойдёмте.

Марина не ожидала, что он согласится так легко, и улыбнулась. У ворот Антон задержался лишь затем, чтобы проверить замок. Потом они вышли на улицу, и до самого спуска к Клязьме он ни разу не упомянул мастерскую.

Вода уже ушла с низких мест, оставив на ветках мусор, принесённый весной. На берегу сушилось выброшенное течением бревно. Марина села на него, придерживая юбку, Антон устроился рядом. Он спросил, не холодно ли ей, и тут же предложил вернуться, купить чаю, зайти к его матери — словно молчание требовалось срочно заполнить несколькими хорошими возможностями.

— Мне нормально, — сказала она. — Можно просто посидеть.

Он кивнул. Некоторое время они смотрели, как мальчишка ниже по берегу кидает в воду щепки. Щепки уносило медленно, мальчишка бежал вслед и сердился, когда они попадали в обратное течение возле берега.

— В детстве я хотел быть капитаном, — сказал Антон.

— А я — жить одна.

Он повернулся к ней.

— Это профессия?

— У нас было четверо в одной комнате. Я думала, сначала вырасту, потом куплю комнату, потом уже решу, кем быть.

— Четверо детей?

— Нет. Мы с сестрой, мама и папа. Сестра читала ночью, папа рано вставал, я всем мешала шитьём. Мама говорила, что комната маленькая только потому, что мы не умеем убирать.

Антон засмеялся.

— У нас дом больше. Но мама всё равно так говорит.

— Теперь с ней живёте?

— Да. Отец умер, брат женился. Я после армии вернулся — кто-то должен был остаться.

Марина посмотрела на него. Он говорил без жалобы, однако слово «должен» заставило её насторожиться. Не из-за матери: ей было понятно, как страшно оставаться одной в доме, где раньше шумели четверо. Просто Антон был всего на два года старше, а уже рассказывал о собственной жизни как о принятом обязательстве.

— А вы хотели остаться?

Он почесал щёку, посмотрел на воду.

— Сначала нет. Теперь дело здесь.

— Сначала куда хотели?

— В Горький. Всё казалось, там жизнь настоящая. Люди идут, едут, покупают. Не надо полдня ждать, пока кто-нибудь появится.

— И сейчас так кажется?

— Сейчас я там целый день людей жду.

Она засмеялась, и он тоже. Солнце вышло из-за облака, на воде стало трудно смотреть. Марина прикрыла глаза рукой. Антон немного подвинулся, заслонив её от света плечом, и она позволила себе опереться на него.

— Можно на «ты»? — спросил он тихо.

— Уже можно.

Он взял её за руку. Ладонь у него была тёплая, пальцы чуть влажные. Марина думала, что сейчас он поцелует её, но Антон лишь посмотрел, как их руки лежат рядом, и улыбнулся. Ей понравилось, что его можно так легко обрадовать, хотя она уже подозревала: сам он об этом предпочитает не знать.

* * *

Первую большую партию табуретов отправляли в Горький в кузове нанятого грузовика. Павел не разрешил складывать их друг на друга без прокладок. Фёдор принёс старые одеяла, Антон нашёл картон, Ольга помогла завернуть сиденья. Водитель сначала смотрел на часы, потом сел на подножку и стал есть из банки огурцы.

Павел считал вещи на погрузке и ещё раз пересчитал, когда закрыли борт. Двенадцать. Между ножками были проложены обрезки мягкой ткани; верёвки натянули так, чтобы при тряске ничего не ударялось. Ему всё равно казалось, что в дороге обязательно поцарапают.

— Поеду, — сказал он.

— Мы же решили, я отвезу, — ответил Антон.

— Ты же не увидишь сразу.

— Чего не увижу?

Павел показал на край кузова. Там оставалось место, в котором на повороте мог сдвинуться один из табуретов.

— Мы сейчас добавим прокладку, — сказал Фёдор.

Он взял свёрнутое одеяло, уложил плотнее. Павел проверил рукой. Всё держалось.

— А при сдаче? — спросил он.

Антон смотрел на брата без привычной улыбки.

— Я дам ему осмотреть. И сам осмотрю. Паш, тебе здесь работать надо.

Павел знал. На верстаке лежал чужой разобранный шкаф, за дверью ждали две рамы. За каждую работу обещали конкретный день. Он давно мечтал, чтобы работа шла, а теперь хотел бросить всё и несколько часов сидеть рядом со своими табуретами, не позволяя никому решать, хороши ли они.

Ольга вынесла бумаги. Отдала Антону, отдельно объяснила, что подписать и какой экземпляр вернуть. Он выслушал внимательно. Потом подошёл к брату.

— Если что-то будет не так, я сразу скажу. Позвоню от Грекова в контору, тебя позовут. Не стану прятать.

— Я и не говорю, что станешь.

— Тогда отпусти.

Слово прозвучало почти шутливо. Павел не ответил. Антон забрался в кабину, водитель выбросил в ведро пустой свёрток от хлеба и сел за руль. Грузовик выехал со двора медленно, осторожно переваливаясь через выбоины.

Павел пошёл к верстаку. Долго примерял снятую дверцу шкафа, хотя уже знал, где она цеплялась. Фёдор работал рядом и не заговаривал с ним. Только в середине дня спросил, будет ли Павел обедать, и, получив согласие, принёс два стула к Ольгиному столу.

Антон вернулся под вечер на автобусе, с подписанными бумагами и коробкой пирожных. Грузовик отпустили после разгрузки; он ещё остался поговорить с Грековым. Заказчик принял всю партию. Ни одну ножку не расшатали, ни одно сиденье не поцарапали. За ремонт стульев тоже рассчитались как договаривались.

Павел проверил документы раньше, чем открыл коробку. Подпись стояла там, где Ольга отметила карандашом. У него так сильно отпустило плечи, что он почувствовал усталость сразу за весь день.

— Есть ещё работа? — спросил он.

Антон снял куртку и повесил на новый крючок у двери.

— Есть разговор. Пока разговор. Он хочет отдельный зал делать. Не сейчас, потом. Столы, стулья, перегородка. Обещал нас иметь в виду.

— Сначала пусть покажет, — сказал Павел.

— Покажет.

Ольга разрезала пирожные, чтобы хватило всем. Фёдор достал кружку, которую принёс из дома в первый день, Антон сел на подоконник. Павел наконец отложил бумаги. В мастерской пахло лаком, чаем и сладким кремом; из открытой двери было видно, как сторож неторопливо закрывает дальние ворота.

— Надо домой кусок оставить, — сказала Ольга.

— Илье уже отдельно положил, — ответил Антон.

Павел посмотрел на брата. Тот ел пирожное, подставив ладонь под крошки, и рассказывал Фёдору, как Греков первым делом посадил на новый табурет самого тяжёлого повара. Все смеялись. Павел тоже, хотя при мысли о поваре ему захотелось спросить, не качался ли тот назад.

Он не спросил.

Глава 5. Воскресные гости

Ноябрь — декабрь 1989 года

Нина Степановна достала белые тарелки с тонким золотым ободком. Ольга заметила это, когда пришла помочь с обедом. Обычно тарелки стояли в серванте на ребре, прижатые друг к другу так плотно, что вынуть одну без звона было невозможно. На дни рождения пользовались другими, с мелкими синими цветами. Белые берегли для случая, который мать Павла никогда не называла.

— Эти помыть? — спросила Ольга.

— Я уже сполоснула. Только вытри, чтобы капель не было.

Ольга взяла полотенце. Тарелки были лёгкие, почти прозрачные по краю. На одной она нашла скол и повернула его к себе, как делала всякий раз, когда садилась за чужой стол.

— Эту Паше, — сказала Нина Степановна. — Он не заметит.

— Заметит.

— Ну так скажет мне потом. Чужим не надо.

Марина ещё не была своей, и потому для неё полагалось всё самое хорошее. Ольга понимала это и не собиралась обижаться, но вспомнила, как сама впервые пришла сюда шесть лет назад, в новом платье, купленном к знакомству. Нина Степановна накормила их щами и попросила после еды помочь вымыть окна. Они с Павлом потом вспоминали это со смехом. Сейчас Ольге не хотелось смеяться.

Она расставила приборы и сразу увидела, что вилки разные. Нашла ещё одну похожую в кухонном ящике, вытерла. За дверью Илья объяснял бабушкиной соседке, что теперь у папы целая фабрика. Соседка удивлялась правильно, по несколько раз переспрашивая, большая ли, а мальчик каждый раз добавлял к её размеру ещё что-нибудь: второй двор, большой грузовик, гору досок до потолка. Грузовик был нанятый, второго двора не существовало. Ольга не стала вмешиваться.

Павел пришёл из сарая с починенными настенными часами в руках. Часы остановились неделю назад. Он снял их, собирался сразу посмотреть и только сегодня закончил. Нина Степановна велела повесить повыше: на старом месте они криво смотрелись над новой клеёнкой.

— Клеёнка-то на столе, — сказал Павел.

— А вид один.

Он приложил часы к стене, поднял на несколько сантиметров. Мать посмотрела и согласилась. Павел пошёл за инструментом. Ольга слышала, как он в прихожей поцеловал сына, спросил, откуда взялась фабрика, и Илья зашептал что-то ему на ухо.

Она улыбнулась, не оборачиваясь. Затем поставила на середину стола блюдо с селёдкой, украшенной луковыми кольцами, и поправила два кольца, которые съехали в масло.

Марина и Антон пришли вместе. Он держал под мышкой коробку, она — небольшую сумку и свёрнутый в бумагу букет. Нина Степановна всплеснула руками: зачем тратились, у неё дома и так цветы, это же не день рождения. Но букет сразу унесла в лучшую вазу, а Антону велела самому найти место для обуви.

Марина сняла пальто. На ней было тёмно-зелёное платье, простое, с узким воротником. Ольга невольно провела ладонью по собственной юбке. Ей стало стыдно за это движение, тем более что Марина ничего вызывающего не сделала: поздоровалась, поцеловала Нину Степановну, спросила у Ильи, где можно вымыть руки. Он с готовностью повёл её показывать дом, в котором бывал почти каждый день.

— Хорошая девочка, — сказала мать Павла вполголоса.

— Хорошая, — согласилась Ольга.

— И умеет всё сама.

Ольга взяла пустую кастрюлю и отнесла на кухню. На плите ещё кипела картошка. Она выключила огонь, слила воду и несколько секунд постояла над раковиной, грея лицо паром.

За обедом Нина Степановна старалась узнать всё сразу: кто Маринины родители, где живёт сестра, давно ли она шьёт, собирается ли учиться дальше. На вопрос об учёбе Марина оживилась. Ей хотелось попасть на курсы закройщиков, чтобы увереннее работать со сложными вещами. В мастерской обещали направить, но всё откладывалось: то некем заменить, то не выделили место.

— А после свадьбы зачем тебе такие разъезды? — спросила Нина Степановна.

Антон поднял голову. Ольга опустила глаза в тарелку, чтобы не улыбнуться чужой неловкости.

— Мы ещё о свадьбе не говорили, — ответила Марина.

— Да? А я думала…

— Говорили, — сказал Антон.

Марина посмотрела на него.

— Ты говорил, что не хочешь большую.

— Ну так это и есть разговор.

Павел тихо засмеялся. Нина Степановна обрадовалась смеху, как разрешению продолжать, и сразу принялась объяснять, что большой свадьбы и не нужно: своих собрать, да с её стороны человек десять, да Антоновых друзей. Когда она начала считать, получилось гораздо больше.

Илья слушал и ковырял ложкой картошку. Потом спросил, дадут ли ему на свадьбе торт. Ему ответили сразу трое, и он удовлетворённо съел кусочек селёдки, которую до этого отвергал.

Ольга подала горячее. Марина встала помочь, взяла у неё тяжёлое блюдо и, встретив короткий взгляд, ничего не сказала. Это было неожиданно приятно: не пришлось объяснять, что она не прислуга и не обижается. Они просто донесли блюдо вдвоём.

За столом Антон рассказывал, как совсем ушёл с автобазы. Теперь ездить по делам приходилось не между чужими поручениями, а с утра, как всем нормальным людям. Нина Степановна спросила, не жалко ли стажа. Он ответил, что работает, а не гуляет. Павел вмешался: в кооперативе тоже работа, всё оформлено. Мать согласилась не сразу, но спорить больше не стала.

— Только квартиру вам надо, — сказала она Марине. — Здесь вам тесно будет.

Антон удивлённо посмотрел на мать. Ольга тоже не ожидала таких слов. Нина Степановна пододвинула гостям хлеб и продолжила:

— На первое время можно у меня. А там устроитесь. Молодым отдельно надо.

Ольга вспомнила свои первые месяцы после свадьбы, когда это отдельное жильё казалось Нине Степановне излишней прихотью. Павел тогда ещё не хотел уходить из родительского дома. Своё нынешнее жильё они нашли позднее, незадолго до рождения Ильи, и первое время считали каждую плату за него потерянными деньгами.

Она посмотрела на мужа. Он ел, ничего не замечая, и у неё на секунду возникло желание ударить его носком туфли под столом. Вместо этого она попросила передать соль.

Марина поблагодарила за предложение и сказала, что они сначала разберутся с работой. Она не произнесла «мы останемся» и не стала успокаивать Нину Степановну обещанием приходить каждый день. Ольга отметила это с неожиданным уважением.

Когда убирали посуду, женщины остались на кухне вдвоём. Марина мыла, Ольга вытирала. Из комнаты доносились голоса братьев; Илья заставлял их угадывать, в какой руке у него пуговица. Он всегда прятал её в одной и той же, и мужчины по очереди ошибались.

— Это вы шили? — спросила Ольга, кивнув на зелёный рукав.

— Да.

— Очень хорошо сидит.

Марина улыбнулась.

— На себе трудно. Всё время кажется, здесь надо убрать, там распустить. Мне мама молнию застёгивала и уже сердиться начала.

— А можно вас потом попросить?

— Можно.

— Мне не бесплатно.

— Я поняла.

Ольга почувствовала, что сказала лишнее, и занялась тарелкой. Марина вымыла следующую, подала ей ребром вперёд.

— Вы только ткань сначала не покупайте. Посмотрим вместе, — добавила она.

— Хорошо.

В комнате Антон перестал поддаваться. Илья засмеялся так громко, что бабушка велела не ломать стул. Ольга представила мужа, брата, ребёнка, собравшихся над крошечной пуговицей, и обида на белые тарелки отступила. Она не исчезла совсем; просто рядом оказалось что-то больше неё.

* * *

Греков позвал братьев в Горький в конце ноября. Павел поехал неохотно: в мастерской оставалось много работы, а о новом зале Сергей Валерьевич говорил уже полгода, каждый раз заканчивая обещанием «вот уладим помещение». Теперь помещение уладили.

Оно находилось на втором этаже старого здания. Широкие окна, длинная стена без проёмов, отдельный проход к кухне. Внизу работали другие арендаторы. Греков встретил их на лестнице, поднялся впереди и распахнул дверь так, словно зал уже принадлежал ему целиком, вместе со светом и запахом сырой штукатурки.

— Вот здесь и будет.

Павел прошёл по пустому полу. В углу стояли мешки, у окна — ведро с засохшей кистью. Он представил столы вдоль стены, стулья, проходы. Здесь можно было сделать всё сразу, под одно помещение, не угадывая, каким окажется чужой табурет и куда хозяева передвинут холодильник.