Развод с альфой. Непокорная бывшая

Павел Лимонов

Развод с альфой. Непокорная бывшая

Глава 1. Я больше не твоя жена

— Элина, сегодня ты сядешь у другого края стола.

Я придерживала кресло, пока мальчишка из кухни вытаскивал из-под ножки сложенный кусок кожи. Старый пол опять повело от сырости. Пришлось нагнуться ниже, и прядь волос выскользнула из заколки прямо мне на губы.

— Почему? — спросила я, убирая ее тыльной стороной ладони.

Северин стоял в дверях общего зала. На нем был темно-синий камзол, который мы вместе выбирали к осеннему сбору. Я еще утром застегнула ему последнюю пуговицу на вороте: он никак не попадал ею в тугую петлю и смеялся, что я решила его задушить.

Теперь он смотрел мимо меня, на накрытый стол.

— Справа от меня будет Кассана.

Я выпрямилась. Мальчишка перестал возиться с креслом и выжидательно посмотрел на нас.

— Мы поставили ее рядом с Иваром. Она сама согласилась.

— А теперь я прошу пересадить.

— Тогда подвинем Ивара. Здесь достаточно места.

Северин наконец встретился со мной взглядом.

— Элина, не нужно перестраивать весь зал из-за одного кресла. Ты сядешь напротив. Мы будем обсуждать поставки из Высоких Скал, мне удобнее говорить с ней рядом.

Я знала цену этим поставкам. Уже две недели в нашей спальне разговоры о соли и железе продолжались после того, как гасла последняя свеча. Северин спрашивал, где разместить возчиков, сколько может принять общий амбар, кого отправить встречать обоз. Вчера я отдала ему список семей, которым тяжелее всего придется зимой. Он сунул его между бумагами о торговле и обещал посмотреть.

— Хорошо, — сказала я. — Только Эрика оставим возле прохода. С костылями он до того конца не доберется.

— Эрик мог бы сегодня посидеть дома.

— Он десять дней сидит дома. Это общий сбор.

Северин поджал губы. Я узнала это движение и раньше, чем успела подумать, понизила голос:

— Мы уже нашли ему место. Больше ничего менять не придется.

— Вот и займись этим.

Он ушел, оставив дверь открытой.

Мальчишка осторожно повел кресло за спинку.

— Сюда, госпожа?

— Да. И принеси другое. Только без трещины в подлокотнике, помнишь?

Тот кивнул и поспешил в кладовую. Я проводила его взглядом и поправила волосы. В синем платье было жарко, хотя каменные стены еще держали ночной холод. Я сама выбрала его утром: Северин любил этот цвет. Теперь на рукаве возле локтя темнела полоска пыли.

Из кухни донесся звон разбитого горшка.

Я пошла туда.

К полудню зал наполнился запахом хлеба и мокрой шерсти. Люди входили целыми семьями, оставляли у дверей плащи, звали друг друга через столы. Дети сразу потянулись к блюдам с медовыми лепешками, и кухарке пришлось собирать их в малой столовой, где для них уже приготовили еду. Мила Лосс успела сунуть лепешку отцу в карман, прежде чем мать подтолкнула ее к остальным.

Эрик опирался на костыли и старался улыбаться так, будто все было в порядке. Лицо у него побелело от дороги. Тея придерживала мужа за локоть, но делала вид, что просто стоит рядом.

— Я же просила прислать за повозкой, — сказала я.

— За повозку потом потребуют отработать, — ответила она. — Мы дошли.

Я хотела возразить, но Тея посмотрела мне прямо в глаза.

Про дополнительную повинность я знала. После ранения Эрика Северин велел выставить вместо него работника на расчистку западной дороги. Тея работала в кузнице и одна держала семью. Нанять человека ей было не на что. Три дня назад я просила мужа дать им отсрочку.

Он сказал, что разберется.

— Поговорю с ним еще раз, — пообещала я.

— Не надо пока. Сначала пусть Эрик сядет.

Я отодвинула скамью. Под нее уже поставили низкий ящик с подушкой, чтобы он мог вытянуть левую ногу. Эрик выдохнул, когда опустился на сиденье.

— Вот за это спасибо.

— Только не забудь лепешку в кармане, — сказала я. — А то к вечеру у тебя будет сладкая подкладка.

Он слабо улыбнулся и достал помятое угощение. Тея поправила подушку, потом вдруг поймала мою руку.

— Ты-то ела?

— Попробовала все, что готовили.

— Пробовать и есть — разные вещи.

Я уже собиралась ответить, когда за моей спиной кто-то выругался. Пожилой охотник зацепил краем плаща жаровню у прохода. От углей поднялась короткая искра.

Мы с кухонным работником отодвинули тяжелую чашу к стене, где никому не мешали ее широкие ножки. Пока я вытряхивала из складки платья серую пыль, в зал вошла Кассана Лерн.

Она приехала в Серый Яр три дня назад, с двумя возами образцов и письмами от отца. Я приготовила ей гостевую комнату на солнечной стороне: северное крыло отсырело, и мне не хотелось, чтобы она простудилась после дороги.

Сегодня на ней было темное винное платье и короткий жакет с маленькими золотыми застежками. Волосы собраны высоко, открывая шею. Я заметила, как она оглядела главный стол, прежде чем поздороваться со мной.

— Вы опять все делаете сами, Элина.

— Помогают все, кто успевает попадаться мне на глаза.

Она улыбнулась, но на жаровню не посмотрела.

— Северин здесь?

— Был недавно. Наверное, у себя.

— Я хотела уточнить одну вещь до собрания.

— Конечно. Вам знакома дорога.

Слова прозвучали совершенно обычно. Я указала на боковой коридор и вернулась к столу Эрика.

Позже я вспоминала это чаще, чем сам поцелуй: как сама показала ей, куда идти. Как предупредила, что в коридоре темно, потому что у окна еще не заменили разбитое стекло.

Ивар появился, когда старшие уже расселись. Он снял куртку и остановился у главного стола, заметив переставленные кресла.

— Ты теперь с этой стороны?

— Сегодня так удобнее.

Я услышала в собственном ответе голос мужа и сердито расправила скатерть.

Ивар ничего не сказал. Положил рядом со своим прибором свернутый лист, оглядел зал и кивнул Эрику. Тот попытался встать, но Ивар сразу поднял ладонь.

— Сиди. Я вижу, что ты здесь.

Кухарка выглянула из-за двери. Я показала ей, чтобы подождала. Начинать общий обед без альфы никто не хотел, а Северин все не появлялся.

— Позову его, — сказала я.

В коридоре было прохладно. Из-за незастекленного верхнего окна тянуло сырой листвой. Я потерла предплечья и по привычке свернула к кабинету, но дверь оказалась распахнута, а внутри никого не было.

Я уже прошла маленькую комнату с картами, когда услышала тихий смех Кассаны.

— Тогда скажи ей сам.

Я остановилась. Руку все еще держала на дверном косяке кабинета. Рядом, за неплотно притворенной дверью, Северин что-то ответил, но слишком тихо. Потом Кассана произнесла:

— Она ведь опять решит, что это я попросила.

Мне следовало постучать. Я восемь лет стучала, если знала, что у мужа посетитель. Даже тогда, когда несла ему забытые перчатки или напоминала, что ужин остывает.

В этот раз я просто толкнула дверь.

Северин стоял возле окна. Кассана прижималась к нему, положив ладонь ему на затылок. Ее жакет был расстегнут, и пальцы мужа лежали на открытой полоске кожи над поясом. Он целовал ее медленно, не спеша оторваться.

От звука двери Кассана повернула голову.

Северин убрал руку с ее талии.

В комнате было почти тихо. Только за стеной кто-то передвигал стул по каменному полу. Долгий, раздражающий скрежет.

Я посмотрела на руку мужа. У основания большого пальца виднелась старая белая полоска. Он порезался, когда мы в первую нашу зиму вдвоем чинили ставни: я держала створку, он соскользнул ножом и потом смеялся над тем, как я рассердилась. В тот вечер он впервые остался спать у меня в Ольховом Дворе.

Теперь этой рукой он поддержал Кассану за локоть, помогая отойти от окна.

— Элина, — начал он.

Я не ответила. Воздуха хватало, но вдохнуть глубже почему-то не получалось.

Кассана застегнула жакет. Первую застежку не сразу удалось попасть в петлю. Я смотрела на ее пальцы с таким вниманием, словно от них зависело, что произойдет дальше.

— Наверное, вам нужно поговорить, — сказала она.

— Да, — ответил Северин. — Подожди в зале.

Она двинулась ко мне. В узком проходе между дверью и столом нам пришлось бы коснуться друг друга, и я отступила раньше, чем успела об этом подумать.

— Я не хотела, чтобы вы узнали так, — тихо произнесла Кассана.

Я подняла на нее глаза.

— А как ты хотела?

Она задержалась.

— Это нужно было обсудить спокойно.

— Уходи, Кассана, — сказал Северин.

Она послушалась. Дверь за ней закрылась мягко, без щелчка: язычок замка давно не доходил до паза. Я еще весной просила столяра его поправить, но потом нашлись дела важнее.

Северин приблизился. Я почувствовала знакомый запах его кожи, чистой ткани, горького мыла. Он был таким же, как утром, когда я застегивала ему ворот.

— Сядь.

— Давно?

— Давай сначала успокоимся.

— Я не кричу. Давно это продолжается?

Он провел ладонью по подбородку. Посмотрел на дверь, за которой ждали люди.

— Четыре месяца.

Мне пришлось ухватиться за край стола. Под пальцами лежала карта западной дороги. Поверх нее — нож для разрезания шнуров, которым запечатывали письма.

Четыре месяца. Все лето. Он приезжал из Высоких Скал загорелым, уставшим, с хорошими новостями. Однажды привез мне сушеные абрикосы, которые я любила. Я еще поделила их на маленькие порции, чтобы растянуть удовольствие.

— Ты ездил к ней?

— Я ездил по делам.

— И к ней.

Северин помолчал.

— Да.

Я кивнула. Зачем-то именно кивнула, как если бы получила необходимую для работы цифру.

— И сейчас ты поселил ее в нашем доме.

— Это общий дом, Элина. Она приехала от имени отца.

— Я готовила ей комнату.

— Я знаю.

Он произнес это без раздражения. Почти мягко. От этой мягкости меня затошнило сильнее.

Я отпустила стол и отошла к окну. Во дворе двое мужчин перекатывали бочку под навес, перекрикиваясь через ее гул. Один поскользнулся, второй удержал его за ворот, и оба рассмеялись. Все продолжало происходить совершенно обычным образом.

Северин встал рядом.

— Я должен был сказать тебе раньше.

Я обернулась слишком быстро. Он увидел это и взял меня за руку.

— Послушай. Мы с тобой восемь лет вместе. Кассана этого не изменит. Твое положение здесь никто не собирается оспаривать.

Некоторое время я смотрела ему в лицо. Ждала следующей фразы. Что он поступил подло. Что отношения закончены. Что сейчас уйдет в зал и отправит ее домой, даже если ее отец откажется продать нам последний мешок соли.

Северин продолжил:

— От союза с Высокими Скалами многое зависит. Ортон мне доверяет. Его дочь тоже. Я не могу просто перечеркнуть все из-за того, что тебе сейчас больно.

— Не можешь?

— Не хочу, — поправился он после паузы. — Тебе нужен честный ответ? Вот он.

Я высвободила пальцы. Он не удерживал.

— Тогда зачем тебе я?

Северин нахмурился, словно я спросила что-то очевидно глупое.

— Ты моя жена.

— Для чего?

— Элина, я люблю тебя. Мы построили здесь жизнь. Я не собираюсь тебя оставлять. У тебя будет все, что было.

Я опустила взгляд на запястье. Узкий светлый знак проступал под кожей там, где восемь лет назад Северин держал меня за руку, произнося клятву. Похожий был у него. Ничего не случилось с этим знаком, пока муж ездил к другой женщине. Он не обжег Северина и не предупредил меня.

— А она останется?

— Я не намерен выгонять Кассану. У нее есть комната, есть положение. Вы сможете не мешать друг другу.

Он говорил все увереннее. Подбирал решения, которые, как ему казалось, должны были меня успокоить. Мне не придется встречаться с ней каждый день. Никто не будет относиться ко мне хуже. На осенние переговоры нужно всего несколько дней, потом Кассана уедет, и у нас будет время привыкнуть.

Я слушала и постепенно переставала ждать нужных слов.

— Ты освободил для нее мое место за столом.

— Только на сегодня.

— Ясно.

За дверью раздались шаги. Кто-то остановился, потом постучал.

— Северин? Все собрались.

Это был Ивар.

— Сейчас, — ответил муж и понизил голос: — Мы закончим разговор позже. Умойся, если нужно. Я скажу, что ты задержалась на кухне.

Я посмотрела на медный таз у стены. На аккуратно сложенное полотенце. Наверное, я действительно могла бы умыться. Поправить волосы, стереть пыль с рукава и выйти в зал. Никто бы ничего не спросил. Вечером Северин пришел бы в нашу спальню и снова начал объяснять, что я ничего не потеряла.

Я взялась за дверную ручку.

— Не нужно. Я пойду с тобой.

Северин открыл передо мной дверь. В коридоре ждал Ивар. Он посмотрел сначала на меня, потом на мужа и отступил, пропуская нас.

Пока мы шли к залу, Северин дважды пытался положить ладонь мне на спину. В первый раз я ускорила шаг, во второй остановилась, чтобы поправить рукав. Мне хотелось, чтобы он перестал меня касаться, но произнести это вслух я пока не могла. За дверью уже звучали голоса, слишком громкие после тихой комнаты.

Кассана сидела справа от его кресла.

На моем прежнем месте стояла чашка, которую я узнавала по небольшому сколу на ручке. Я пила из нее восемь лет. Все остальные чашки в большом доме давно перемешались, эту кухарка почему-то неизменно ставила передо мной.

Кассана потянулась к чашке, увидела нас и оставила ее на столе.

Я остановилась возле своего нового кресла. Кто-то из соседок улыбнулся мне и спросил, будет ли к мясу тот острый соус, который я готовила в прошлом году. Я ответила, что будет. Слова вышли сами, и на мгновение я испугалась, что так и просижу весь обед, отвечая на привычные вопросы.

Северин остался стоять. Дождался, пока люди затихнут, и заговорил о зиме.

У него был хороший голос. Он умел говорить так, что в большом зале слышали каждое слово, хотя ему не приходилось повышать тон. Я любила слушать его на первых собраниях после избрания. Тогда он часто оглядывался на меня, словно хотел убедиться, что я рядом. Теперь смотрел поверх голов и время от времени опускал глаза к Кассане.

Он поблагодарил охотников, назвал несколько семей, которые помогли отремонтировать общую мельницу. Обещал обсудить зимние повинности и поставки из Высоких Скал.

Я смотрела на край стола. В скатерти торчала одна белая нитка. Я обмотала ее вокруг пальца, дернула и услышала, как ткань тихо треснула.

— У меня есть вопрос к собранию, — сказала я.

Северин замолчал.

Справа от него Кассана медленно выпрямилась.

— Чуть позже, Элина. Сначала закончим общее.

На последних словах в его голосе проступил знакомый отзвук альфьего призыва. В зале стихли разговоры, я невольно подняла голову. Северин смотрел на меня, ожидая, что я сяду.

— Мне нужны свидетели. Это не займет много времени.

В зале еще переговаривались. Мужчина у двери поднял руку, прося принести воду. Северин посмотрел на него, затем на меня.

— О чем ты?

Он знал, о чем. Я видела это по тому, как исчезла привычная складка возле его рта.

— Я прекращаю наш брак.

Где-то в середине зала стукнула о тарелку ложка. Остальные звуки затихли не сразу: люди поворачивались, переспрашивали соседей. Из малой столовой донесся детский смех, и кто-то прикрыл дверь.

Северин обошел стол. Я заставила себя оставаться на месте.

— Мы только что говорили об этом. Ты расстроена.

— Да. И все равно хочу развестись.

— Из-за ссоры не разрушают восемь лет жизни.

Я почувствовала, как вспыхнуло лицо. Все смотрели. Мне хотелось уйти, пока он объяснял им, что со мной случилось. Спрятаться в спальне, закрыть дверь и выплакаться там, где меня никто не увидит.

Вместо этого я отодвинула кресло, чтобы его спинка не упиралась мне в бедро.

— Это не ссора. Ты четыре месяца встречаешься с Кассаной. Я узнала об этом сегодня. Ты сказал, что не собираешься прекращать эти отношения.

Кто-то шумно втянул воздух. Один из старших охотников отвернулся к окну.

Северин остановился в двух шагах.

— Не надо обсуждать такое при всех.

— Я не обсуждаю. Я называю причину и прошу засвидетельствовать мое решение.

Он посмотрел на Кассану. Коротко, но достаточно, чтобы я успела заметить. Она сидела очень прямо, положив руки на колени.

— Элина, мы можем поговорить без посторонних, — произнесла она. — Никто не собирается занимать ваше место.

Я едва не рассмеялась. Должно быть, получилось какое-то странное движение ртом, потому что Тея вдруг поднялась со скамьи.

— Я слышала просьбу о свидетелях, — сказала она. — Я могу быть одной из них.

— Тея, сядь, — негромко велел Северин.

Она положила руку на плечо мужу, но осталась стоять.

Я знала, как дорого ей могло обойтись это упрямство. Еще несколько минут назад она не хотела, чтобы я снова просила за Эрика, и теперь я понимала ее лучше. В нашем доме любая просьба постепенно превратилась в долг, о котором Северин вспоминал, когда ему было удобно.

Ивар поднялся следом.

— Для прекращения брака достаточно двух взрослых свидетелей. Я буду вторым.

— Ты тоже решил вмешаться?

— Нет. Я буду свидетелем ее слов. Решение принимает она.

Северин помолчал. За его спиной кто-то заерзал на скамье. Люди ждали, и он не мог не чувствовать этого ожидания.

На осеннем сборе альфе задавали вопросы о расходах, дозорах, наказаниях. Здесь могли оспорить его решение и потребовать общего голоса. Все это происходило все реже, потому что Северин не любил тратить время на возражения. Но правило оставалось правилом.

Он отступил к столу.

— Хорошо. Если ты считаешь, что добьешься чего-то таким способом, говори.

Я потянулась к кувшину. Вода плеснула мимо чаши, оставив темный круг на скатерти. Мне пришлось поставить кувшин и перевести дыхание.

Я знала обряд. Все знали. В день свадьбы мать сама проверила, помню ли я слова, которыми можно закончить клятву. Я тогда возмутилась: зачем говорить об этом именно сейчас? Она ответила, что перед обещанием на всю жизнь полезно знать, где выход.

Я взяла немного соли из маленькой миски между блюдами. Соль прилипла к влажным пальцам.

Северин дернулся вперед.

— Подожди.

Я подняла голову.

Впервые за все время он выглядел встревоженным. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня снова заболело внутри. Я слишком долго ждала, что он испугается меня потерять.

— Ты ведь не захочешь потом объяснять всем, что погорячилась, — сказал он.

Я прижала мокрые пальцы к светлому знаку на запястье.

— Я, Элина Варн, урожденная Ровен, прекращаю брачную клятву, данную Северину Варну. Я говорю это по своей воле. Наш брак окончен.

Последние слова пришлось произнести еще раз: в первый раз голос сел так сильно, что я сама едва себя расслышала.

— Наш брак окончен.

Кожу обожгло. Я вцепилась другой рукой в край стола и медленно провела пальцами поперек знака. Тонкая светлая линия погасла, оставив после себя покрасневшую полоску. Почти сразу исчезла и та.

Я все смотрела на запястье. Ждала, что почувствую еще что-нибудь. Но в зале пахло тем же мясом, хлебом и разогретой жаровней, а возле ног по-прежнему тянуло от двери.

Тея произнесла:

— Я слышала. Элина сделала это сама.

— Свидетельствую, — сказал Ивар.

Северин отвернул манжету. Я увидела его запястье, такое же чистое, как мое. Он смотрел на него всего мгновение, затем опустил руку.

— Я подтверждаю развод, — сказал он. — Пусть будет так, как ты хочешь.

Он произнес это громко, для всех, и вернулся к своему креслу.

Я почувствовала, как сильно затекли ноги. Казалось, я долго стояла в холодной воде. Хотелось сесть, но кресло позади меня было уже чужим, и я не могла заставить себя в него опуститься.

— Я уйду сегодня, — сказала я. — И выхожу из стаи Серого Яра. Общинные вещи оставлю здесь.

Теперь зашумели громче. В нескольких лицах я увидела обиду. Эти люди ничего мне не сделали; с некоторыми я годами делила праздничный стол, кому-то помогала хоронить родителей, с кем-то ругалась из-за пустяков и мирилась. Я знала, что они услышали в моих словах, но не могла сейчас объяснить каждому отдельно.

Северин прищурился.

— Куда ты собралась?

— В Ольховый Двор.

— К Доре? Она там сама едва справляется с домом.

— Теперь нас будет двое.

Он посмотрел на мой рукав, испачканный золой, на растрепавшиеся волосы. Я не знала, что он увидел, но выражение его лица стало почти знакомым: так он смотрел на меня, когда я пыталась передвинуть слишком тяжелый сундук и отказывалась звать работников.

— Не устраивай себе лишних трудностей. Можешь пока пожить в гостевом крыле.

Из-за стола кто-то одобрительно загудел. Хорошее предложение. Щедрое. Жена устроила сцену, а он все равно заботился о ней.

Я покачала головой.

— Спасибо. У меня есть дом.

Я вышла из-за стола и направилась к двери. Никто не остановил. Тея чуть подалась ко мне, но Эрик взял ее за руку, что-то сказал, и она осталась возле него. Я была рада: мне не хотелось, чтобы он лишний раз вставал или чтобы из-за меня они снова ссорились с Северином.

В коридоре я прижалась ладонью к холодной стене. Там уже не было ни чужих взглядов, ни необходимости держать голос ровным.

Я постояла, считая медленные вдохи. Потом поднялась по лестнице в нашу спальню.

На подоконнике стояла чашка с остывшим отваром. Я заварила его утром, сделала два глотка и забыла, когда Северин позвал помочь с воротом. Кожица на поверхности потемнела, возле ручки лежала моя шпилька.

Я подняла ее и долго не могла решить, куда положить.

В комнате все было на своих местах. Его сапоги у сундука, сложенная на кресле рубашка, тяжелое покрывало, которое мы привезли после свадьбы. На моей половине кровати осталась неглубокая складка: утром я сидела там, надевая чулки.

Мне вдруг захотелось вернуться именно в то утро. Не в первые годы брака, когда мы были счастливы, а всего на несколько часов назад. Я вспомнила, как Северин наклонился, чтобы мне было удобнее застегнуть пуговицу. Я поправила ему волосы у виска. Он поцеловал меня в ладонь.

Я села на край кровати и закрыла лицо руками.

Плакать оказалось больно. Все, что я удерживала в зале, выходило теперь некрасиво, с судорожными вдохами, мокрым носом и злостью на саму себя. Я слышала голоса внизу. Кто-то ходил по лестнице, и каждый раз я замирала, боясь, что дверь откроется.

Через некоторое время пришлось встать. Я умылась из кувшина, вытерла лицо полотенцем Северина, потому что свое не нашла, и от этого заплакала еще раз.

Дорожная сумка лежала внизу шкафа. Я вытащила ее за ремень и поставила на кровать.

Сначала сложила все неправильно: сверху теплое платье, потом туфли, которые сразу испачкали чистую ткань. Выругалась, выложила вещи обратно. Нашла кусок старого полотна, завернула обувь, достала чулки, две рубашки и мягкую ночную сорочку. На большее места почти не осталось.

На дне маленькой шкатулки лежал ключ от Ольхового Двора. Я ездила туда в конце лета и, вернувшись, положила его к материнской брошке. Дора тогда просила привезти холста для новых занавесок. Я обещала и все откладывала поездку.

Ключ я убрала в карман. Брошку приколола с внутренней стороны воротника дорожного плаща, чтобы не потерять.

В дверь постучали.

Я еще не успела ответить, когда вошел Северин. Следом остановился Ивар. Он остался у порога и посмотрел на раскрытую сумку.