Рядом с солью

И он был прекрасен – грядки в форме розовых ромбов или желтых параллелограммов, – так пронзительно прекрасен. Одного только запаха мускуса, который Джон принесет домой на рубашке, могло бы хватить, чтобы вылечить головную боль матери. Бродя мимо сонных райских птиц и зеленых шаров, расколотых каскадами пурпурных бутонов, Джон задавался вопросом, почему он тут совершенно один. Но тут зашуршали кусты, и он приготовился удостоиться редкого шанса увидеть, как волшебные растения выходят на прогулку. В нижних камерах его сердца собирался страх, а верхние затопил восторг. Ее платье было темно-зеленым, как листья, а красные точки на ткани напоминали ягоды, поэтому сначала он принял девочку с лейкой за порождение самого сада. Она повернулась к нему, только когда он оказался рядом: ее глаза были зелеными, а черные волосы образовывали стрелку, направленную на лоб – у этой стрелки было название, но он забыл его[2]. Она выглядела почти его ровесницей, и в ней чувствовалась храбрость человека, пережившего большую утрату, несмотря на все великолепие вокруг, отчего она казалась героиней из сборника рассказов, в котором, он был уверен – им овладело знание, – содержалась пара строк и про него самого.

– Я пряталась, а ты меня нашел! – пропела она, как будто они заранее договорились сыграть в такую игру. – Я Мария Фрейташ.

Он назвал свое имя, и они обменялись поцелуями в щеки: сначала ее правая щека встретилась с его правой, а затем, будто рисуя крест в воздухе, его левая щека коснулась ее левой. Все это напоминало приветствие незнакомцев на светской вечеринке.

– Мне нужно лекарство от головной боли для матери, – сказал Джон. Он уже нарушил свою клятву перед Богом отказаться от друзей и мирских удовольствий ради спасения мамы, и эта девочка, казалось, почувствовала, что он выбит из колеи. Понимает ли она, что такое обеты, которые важнее самого человека?

Она указала на рощу, где джентльмен, похожий на врача, возложил руки на кору, и сказала:

– Это мой отец. Он разговаривает с кофейными деревьями.

Джон не помнил своего отца, тот покоится с Богом. Никогда, никогда он не сможет произнести: «Вот мой отец». Но он все же переспросил:

– Разговаривает с деревьями?

Она посмотрела на него с раздражением:

– Они же живые существа. – Мария сорвала красную ягоду и повернула ладонь Джона к небу, чтобы он ее взял, а затем сорвала с дерева лимон и разрезала его ножом, выхваченным из ведра с инструментами. Сочная половинка, протянутая ему, напоминала фрукт не столько разрезанный, сколько обезглавленный. – Съешь ягоду, а потом пожуй лимон, – скомандовала она, – и он станет сладким на вкус.

– Нет, – сказал он.

– Да. Это чудо-ягоды. Ты хочешь чуда или нет? Смотри, вот и папа идет. Он всегда угадывает, когда он мне нужен.

– А что будет, когда я попробую лимон?

– А что, у тебя бывало, чтобы лимон превращался в сахар? Чего тебе еще нужно?

Они рассмеялись. Лето – упругое и полное цитрусовых, а жизнь – волокнистая и жесткая. Чудом казалось то, что очень умный человек может быть очень веселым и при этом выглядеть очень грустным. Джон пожалел, что на нем старые штаны Руи и рубашка, пропитанная потом. Ягода оказалась мягкой, и он положил лимон на язык…

Звезды! Слава вам. Внутри него возникла не просто искра сладости, а водопад, взрывы и всполохи.

Седовласый джентльмен подошел ближе. Мария Фрейташ смогла прочитать мысли Джона (позже он понял: она привыкла к тому, что люди думают, мол, ее папа скорее похож на ее дедушку) и сказала:

– Я говорю себе, что родители, к которым я сперва попала, переехали жить на дно океана, но оставили меня здесь, наверху.

Это звучало как первая строка в книге с историей ее жизни.

Отец Марии, такой же ухоженный, как и его сады, с подстриженными усами и бородкой, в шляпе от солнца и сабо, а также в безупречном коричневом костюме и жилете, представился как Аугусту Фрейташ. Джон уже слышал это имя раньше. Где?

Мария объявила:

– Папа, у его матери головные боли.

Когда сеньор Фрейташ спросил, есть ли причина ее страданиям, Джон упомянул отмененный смертный приговор и продолжающиеся гонения. Аугусту преклонил колени, схватил Джона за руки и сказал:

– Серафина Алвеш? Дитя, я возглавлял протест. Я католик, но мы должны любить ближних, как самих себя. Ты особенный, Джон. Для меня большая честь снова помочь ей. – Тембр его стал решительным. – Пиретрум девичий.

Панели в оранжерее были не столько зелеными, как салат, сколько цвета душ салата. Аугусту нашел пиретрум и сказал Джону:

– У тебя появилась работа, – он срезал две дюжины цветков, напоминающих ромашки. – Сеньоре Алвеш следует высушить их для чая, заварить двойную порцию, когда нагрянет недуг, а затем принимать понемногу каждые четыре часа.

Джон выпалил:

– Почему вы в костюме, сеньор? Когда занимаетесь садом.

С ослепительной улыбкой тот сказал:

– Я гость этих растений. А ты – наш. Пойдем! Ты выглядишь так, словно очень хочешь пить.

В их с Марией коттедже жимолость льнула к ставням обжигающими глаз оранжевыми цветами, и Джон отвел взгляд от алтаря со святым Франциском – святые такие же люди, и почитать их неправильно, хотя Джону втайне нравилось, что они относятся к особой категории людей, которым дарованы сверхъестественные силы. Аугусту показал ему карту Мадейры – она выглядела как обломок скалы, который откололся от Португалии и остановился в Атлантике, как ясная мысль над Канарскими островами и черепной коробкой Африки.

Мы живем на крошечном пятнышке в море, соленом от слез мира.

Мария спросила, можно ли им попить креветочной воды. Пока ее отец нарезал в кувшин персик, она вынесла поднос, полный пирожков с какао-маслом и засахаренным миндалем, белым и розовым, как окаменевшие глаза слепых кроликов. (Был ли это грех – получать такое ужасное счастье от этого изобилия?) Она положила пирожок на фарфоровую тарелку и мягко попросила:

– Расскажи мне, как это было.

Он сразу понял, о чем она спрашивает.

– Я боялся, что мама умрет в тюрьме. Я все еще боюсь потерять ее. Потерять всех.

Ему было не по себе от того, как она смотрит ему прямо в душу.

Она ответила, что очень хорошо понимает этот страх. Папа сказал ей, что Джон родом из семьи, которую зовут Os Passarinhos, потому что они птицы, которые питаются пением. Ей тогда было всего три года, вдвое меньше, чем сейчас, но она помнила, как их голоса сливались воедино. У него уже была настоящая героическая история!

Мария захлопала в ладоши, когда отец принес кувшин, в котором изогнутые дольки персика напоминали креветок, плавающих в аквариуме, а нити, тянувшиеся от косточки, колебались, как хрупкие ножки. В свертке лежал пиретрум, врач добавил туда еще пакетик фенхеля, полезного для пищеварения. «Я передаю вам частичку нашего города», – сказал Аугусту. Это была шутка, поскольку Фуншал получил свое имя от слова funchal – «фенхель». Джон почувствовал себя настолько свободно, что спросил:

– А что все пели тогда, около тюрьмы? – Он узнал несколько гимнов, но большая часть воспоминаний была размыта.

Сеньор Фрейташ запел протестантские псалмы, не боясь, вслух. Для моего внемлющего уха вся природа поет, и вокруг меня звучит музыка сфер. Мария с нарочито-лукавым вниманием резала пирожок ножом и аккуратно ела кусочки с вилки, излучая гордость за недрогнувший голос отца, и Джон чуть не закричал:

– Как бы мне хотелось это записать! Не только слова, но и звуки. Я бы слушал их все время. – Он признал, что это несбыточное желание.

Сеньор Фрейташ возразил:

– Вовсе нет. Композиторы записывают ноты, и тогда любой музыкант, следуя им, воспроизводит ту же мелодию.

– Но я бы хотел, чтобы звуки можно было перенести на бумагу, и потом бумага пела мне, когда я захочу. – Как написанные слова, которые всегда доступны взору, хотя написаны на листе, или как камера, которая умеет заморозить изображение, и его можно рассматривать бесконечно.

Мария подошла к шкафу, достала толстую книгу, торжествующе уронила ее перед ним и провозгласила:

– Люди как раз изучают это. Как поймать звуки.

– Загляни внутрь, – сказал Аугусту.

Автором был иезуит по имени Афанасий Кирхер, у книги имелось длинное название на латыни, но сама она была на английском. Многие страницы заполняли иллюстрации. Изображения тромбонов: рука, сжимающая металл, словно саму музыку, волнующуюся, как оса. На схеме слухового прохода был изображен круг, называемый «барабаном», который дрожал, когда в него поступали звуки. Люди сами как музыкальные инструменты благодаря органу, называемому барабанной перепонкой!

– Возьми книгу домой, вернешь в следующий визит, – сказал сеньор Фрейташ.

Когда Джон запротестовал, боясь забирать что-то столь ценное, Мария воскликнула:

– Создай бумагу, которая поет. Только не проливай воду на книгу и не рви страницы! Ты должен вернуть ее, чтобы я могла увидеть тебя снова.

Аугусту завернул фолиант в ткань и снова настоял.

– Ты умеешь читать по-английски? Я знаю, что преподобный Калли учит вас ему в своих школах.

Или учил до того, как власти закрыли их.

Вдруг мир показался Джону огромным, а люди – мчащимися вперед, в погоне за изобретениями, связанными со звуком. Он никогда не встречал девочку, которая верила, что тайну можно превратить в нечто обыденное.

Он совсем не думал о том, как добираться домой – шестнадцать километров, – но сеньор Фрейташ предложил, чтобы его подвезли. Они пошли гуськом по узкой дорожке, посыпанной пеплом, Джон шел вторым, а Мария прыгала, чтобы ее следы точно совпадали со следами Джона – будто он нес ее в самом центре себя. Он сжимал в руках травы и книгу Кирхера. Садовник согласился отвезти Джона в Санта-Крус, а Аугусту и Мария Фрейташ помогли ему забраться в телегу с сеном.

– Когда вернешься, Джон, приводи с собой свою семью, – сказал Аугусту. – Для меня будет особой честью приветствовать твою мать.

Мария не могла стоять спокойно, подпрыгивала на месте и, несмотря на жару, надела накидку, чтобы проводить его на прощание. Джон сказал:

– Спасибо за все.

– О, Джон, – ответила Мария, окинув его взглядом зеленых глаз, – разве это не чудесный день? – Она бросилась к нему для прощального поцелуя, и он поклялся принести ей подарок из океана. Он знал, что она поняла: говоря о таком подарке, он имел в виду историю ее родителей, живших в глубине. Ее окутала та радостная меланхолия, в которой он узнал внутренний жар португальской души.

Запряженная лошадьми телега с грохотом ехала по дороге Маржинал, где торговец продавал гладкие, как стекло, леденцы, катила вдоль моря, где крабы съели Тониу, а кровные родители Марии разрабатывали способы, как заставить раковины морских ушек сиять, чтобы освещать путь косякам рыб.

Джон отверг пугающую мысль о том, чтобы стать одной семьей – Аугусту любил элегантность и был католиком. Мать бы осудила мужчину, одетого как богатый британец, даже если он живет в простом коттедже, а девочка казалась слишком напористой для христианского смирения, носила красивую одежду и горделиво держала спину. Ее смех был громким, хотя Джону хотелось закрепить его на бумаге, имитирующей кожу барабанной перепонки, чтобы он вибрировал снова и снова.

Когда телега поднялась на склон холма, белые приземистые дома с черными трубами вдалеке казались упавшими игральными костями. Все, что он сегодня видел, пробовал, слышал или трогал, начиная с ягод, подсластивших лимон, и персиков, превратившихся в креветки, было вещами из реального мира, а не бессмысленными фантазиями – реальными чудесами, – и от этого в груди Джона стоял такой громкий рокот, что он был готов заплакать.

Мать выбросила пиретрум и фенхель, заявив: «Моя жизнь в руках Господа». Обиженный, он поборол вспышку гнева. Но показал ей книгу Кирхера, подавив беспокойство из-за того, что автор – католический священник: ведь там была иллюстрация с королем, подносящим трубку к уху, чтобы подслушивать заключенных в темнице. «Птичка, – сказала мать, восхищенная рисунком, – Бог хочет, чтобы мы узнали, как все сущее возносит Ему хвалу».

О, мама! Они громко говорили над водой в чашке, чтобы пронаблюдать, как на поверхности образуются круги. Джон решил нарисовать это, и она назвала его идею гениальной. Он был в восторге. Вот как ее исцелить – заставить ее радоваться.

Вдохновленная диаграммой, мать прошептала в перышко: «Я раба Господня», и перо зашуршало. Они погрузили его в вино, и когда она заговорила с напитавшимся влагой пером, прикасаясь им к бумаге, Бог нарисовал пурпурные разводы.

Джон хотел, чтобы она познакомилась с Марией и Аугусту, но их католичество мешало ему предложить это. А еще он не хотел возвращать священную книгу, которая так взбодрила мать.

И тогда история решила разбить все их триумфы на наковальне. Всего через три недели, радуясь, что муж Никки, Мигель, ушел в море на рыбацкой лодке, Джон с сестрой кормили свиней кукурузой, пока Руи возился с кашей внутри, а мать мыла посуду. Джон услышал звук, похожий на рокот ракет, которые обычно запускали как сигнал начала фестиваля и которые оставляли дымные следы в небе. Он указал в направлении звука и сказал: «Никка? Смотри».

Это был беспощадно жаркий день в начале августа. Они посмотрели вниз, на долину. Там горели дома, а пылающие пальмы покачивались, как метрономы. Никка вздрогнула от выстрела из пушки со стороны гавани. Джон обнял сестру. Он должен быть готов умереть за нее и за Руи, и прежде всего за мать.

Потому что трое мужчин, быстро топая и фыркая, как нападающие быки, поднимались по склону к их двору, держа в руках факелы.

Ткачиха ангелов

Мадейра, 1840–1846

Смертный приговор Марии Катарине Перейра Ваш Гато де Фрейташ был вынесен при рождении. Ее оставили возле каменного колодца старухи, имя которой давно заменил титул Tecelao dos Anjos, Ткачиха ангелов. Это произошло в Камаче, недалеко от Фуншала, поэтому девочка лежала в плетеной корзине: местным ремеслом было изготовление из тростника кукол, стульев и мисок. Все называли женщину Тесси – прозвище, данное британцами, которые не могли произнести «Теселан», но при этом пользовались ее услугами. Ее работа заключалась в том, чтобы душить или топить нежеланных новорожденных, собирая их непорочные души в гирлянды, пока они еще ангелы, ведь тяготы жизни не заставили их согрешить.

Малышка, безымянная в час своей казни, скинула одеяло, обнажив кружевное платье, словно одетая для представления во дворце Келуш. В оплату услуг Тесси входило молчание (насколько это вообще возможно на острове) об изменах и девушках, которым приходилось прятаться, когда их тела раздавались вширь, однако у этого ребенка было самое шокирующее происхождение за всю ее карьеру. Рукоять колодца визжала, когда она опускала ведро и набирала воду, а ребенок гулил. Тесси окунула черпак в воду и произнесла нараспев: «Я крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа», одновременно капнула водой на лоб ребенка и затараторила текст причастия, отречения от Сатаны и все прочее. Она страдала от похмелья вдвое сильнее, чем обычно.

– А теперь лети в рай, – сказала Тесси, но помедлила. Мать ребенка была глупой богатой девчонкой, ныне запертой в соседнем монастыре, но могущественный отец – известным тираном, считавшим себя божеством. Скорее всего, он будет благодарен, если его избавят от очередного бастарда. Или же прикажет намотать кишки Тесси на лебедку? Ее бабка и мать тоже были ткачихами ангелов, и ей нравилось, что ее боялись, страх гораздо лучше почитания. И вообще, сколько женщин зарабатывают достаточно, чтобы купить свободу от других людей? Из-за боли в плече она решила, что проще прижать подушку к крошечному личику, чем запихивать младенца в ведро и снова крутить колодезный ворот.

Нижняя сторона подушки стала янтарного цвета от последних вздохов смертных ошибок монахинь и священников или богатых заблудших супругов. Некоторые ангелы были уродцами или нежеланными девочками, а иногда простолюдины не могли позволить себе восьмого ребенка.

Тесси была духовной акушеркой, создательницей маленьких святых.

Над головой визжали попугаи, пикируя и снова подлетая вверх.

Она уложила младенца в грязную яму, кряхтя, потому что диета из огненной воды и козлятины сделала ее тело негибким. Жаль, что последним зрелищем на земле для младенцев оказывались щелистые зубы Тесси и ее шея с зобом. Ее плоть становилась все более безобразной по мере того, как она шла на преступления, истинные виновники которых оказывались слишком трусливы, чтобы признать их, – такова была часть сделки. Под поднятой подушкой ребенок захихикал, и его смех отбросил Тесси назад, испуганную этим вызывающим весельем.

Было бы приятно думать, что ею овладела нерешительность из-за того, что этот ребенок был какой-то особенный или исключительно милый. Но на самом деле этот ангел – отспрыск двух знатных семей, и Тесси могла продать такую родословную нетерпеливому родителю за отличную плату.

* * *

Аугусту Перейра Ваш Гато де Фрейташ назовет свою новую дочь Марией Катариной – в честь жены, которая умерла при родах два десятилетия назад, когда их сын появился на свет, задушенный пуповиной. Его горе было широко известно. Доставленная в тростниковой корзине Мария Катарина стала его спасением, как Моисей, и унаследовала лаймовые глаза и черные локоны его жены. Ему сорок шесть лет, он главный садовник Ботанического сада, принадлежащего одному аристократу, хотя цветы и деревья, наслаждающиеся видом сбивающегося в вихры моря, шепчут, что на самом деле они принадлежат ему.

Горгулья, которая принесла Марию, рассказала небылицу о ее происхождении, чтобы задрать грабительскую цену еще выше (Аугусту мог бы посмеяться над сказочными мотивами: старуха, выходящая из леса с самым красивым ребенком в королевстве), из-за чего он провел расследование и пришел к выводу: вполне возможно, у его дочери такой могущественный кровный отец, что ее могут похитить или убить. Кровная мать живет в монастыре в молчании, скрывая позор.

Кожа на голове Марии Катарины после кормилицы пахнет молоком и марципаном.

Они выходят из коттеджа каждое утро, в разгар арбузно-розового рассвета, и густой аромат жимолости окутывает их, как покрывало. Аугусту сажает девочку возле кремовых яблонь, подрезает розовые мальвы, потом спускается с холма, чтобы успокоить ее видом черного песка и пляжа оттенка сгущенной тьмы с блестками. Этот момент длится вечно. Когда он приносит ее в город, люди тают от вида вдовца, несущего ребенка на руках, как сокровище. Все это твое, дорогая: ухоженные дворы, где носятся вверх-вниз стрекозы, фабрики и церкви британских захватчиков. Базальтовые обломки, называемые зубами дракона, превращают тротуары в мозаичные картины. О Meu Mais Do Que Tudo[3], прогуляемся по черно-белой каравелле, по компасу. Наблюдая за лодками на линии прилива, чьи корпуса расписаны финикийскими глазами[4], чтобы видеть сквозь туман, он делится уроком: никогда не уплывай без шерстяной шапки – если заблудишься, то сможешь отжать ее и попить пресной воды.

Он приводит ее с собой на обед в одном из отелей около пляжа, в прохладной розовой столовой, где приборы стучат по фарфору, а жемчуг, свисающий с шей иностранок, рассыпает крошечные отблески, словно осколки радуги. Ужины у него легкие: часто это моллюски в чесночном бульоне.

Утопая во влажности, туристы за столиками говорят о том, чтобы сбежать по воде на восток, в Касабланку. Аугусту велит Марии Катарине слушать новости со всего мира:

«В Париже открылось место, называемое первым ночным клубом!

Избегайте поездок в Грецию! Восстание разрушило ее!

Найдите фотостудию и купите свое бессмертное изображение! Англичанин по имени Фокс Талбот получил химическое вещество от астронома и создает портреты со стеклянных негативов, а это значит, что люди будут навсегда запечатлены благодаря серебряной жидкости, полученной от человека, который любит звезды».

Когда кормилица с помощью слюны приклеивает грязные нитки ко лбу ребенка, чтобы демоны сочли ее слишком уродливой и не украли, Аугусту резко бросает: «Никаких глупостей под моей крышей», – хотя «моя» – это натяжка, поскольку коттедж принадлежит владельцу поместья. Отец Аугусту родом из Авейру на севере материковой Португалии, – муниципальный судья, презирающий суеверия. Когда жена и сын Аугусту умерли и он переехал в очищающие паром, высасывающие боль томные субтропики, напоминанием о месте его рождения стали овуш молеш, которые мать и сестры присылали из своей кондитерской: сладкие ракушки, наполненные пудингом из желтков, – и желание поддерживать веру своего отца в верховенство разума.

Но покой был жестоко нарушен.

Несмотря на сетку вокруг люльки, Мария Катарина заболела малярией. Настои из пажитника не помогали: талант кудесника-травника покинул его.

Ведя отчаянные переговоры с Богом, которому он почти не доверял, включая предложение обменять свою жизнь на ее, Аугусту срочно отправил Марию Катарину к врачу, преподобному доктору Роберту Риду Калли, чьи усилия по обращению жителей Мадейры в пресвитерианство разжигали ярость власть предержащих. Выпрыгнув из плетеной повозки, которую втащили вверх по склону два гиганта, с ребенком, задыхающимся от лихорадки, Аугусту разрыдался, как только вошел в дом Калли: эти слезы копились с тех пор, как он потерял жену и сына. Калли усадил его в кресло, обтянутое гобеленом. Солнце окутало Преподобного, сделав его похожим на искусно затененный портретный этюд. Он сказал:

– Ваша внучка? Мы с женой не благословлены ни одним из детей Господних. Мне пришлось усвоить, что все, кого я встречаю, Его дети. Простите, сеньор Фрейташ! Я говорю и по-португальски.

Аугусту ответил, что хорошо знает английский, и изложил свою историю: садовник, вдовец. Он отречется от католичества, если доктор спасет Марию.

– Мне не нужен отказ от веры, в которой вы чувствуете себя комфортно, – сказал Калли. Когда Мария Катарина вскрикнула, он добавил: – Ваша дочь согласна. Мы приходим к Иисусу такими, какие мы есть, равными. – Он подмигнул Аугусту. – Даже девочки. Я подозреваю, что корень моих проблем – в отказе возложить на Еву ответственность за мужскую глупость. Позвольте познакомить вас со свойствами хинина из хинного дерева. Моя Маргарет имела повод восславить нашего Господа за его целебную силу.

Он дал Марии Катарине настойку из флакона, добавив:

– Вы тоже выглядите не совсем здоровым, сеньор. Табаку? Бокал портвейна? Я себя не балую, но держу немного для посетителей.

– Не употребляю ни того ни другого. – Аугусту не нужно было признаваться, насколько он отделен от общества. Он жил среди растений с найденышем, которого ему не удалось уберечь.

– Лимонный напиток? Я подслащиваю его папайей, поскольку сахар связан с рабством, и это придает ему привкус крови. Нет? Ну ладно.

Он положил благословляющую руку на лоб Марии.

– Она уже прохладнее. Помолимся, сеньор Фрейташ, вы своему Богу, а я своему, о легком разрешении.

Калли закрыл глаза и достиг того состояния, когда душа входит в общение с эфиром, – для верующих это было естественно, но Аугусту находил это странным, почти смущающим. Молитва, по сути, казалась обращением к Богу с просьбой изменить решение о том, что все должны умереть. Калли произнес:

– Господи, в Твоей бесконечной мудрости подари Марии Фрейташ великую судьбу, которая, я уверен, ее ждет, поскольку ее явно любят, а подобное, к сожалению, редко на земле, которую Ты доверил нам.

* * *

Мария Катарина Перейра Ваш Гато де Фрейташ стоит с папой и множеством незнакомцев на холме. За их спинами волны идут мурашками, как ее кожа, когда она слышит музыку, а папа поет, как сейчас, разматывая ленты нот, и она присоединяется к какому-то волшебному сопрано. Весь этот день – песня! Папа показывает ей сборник гимнов, мелодии которых сложены в форме черных проводов и крючков. Маленький мальчик заперт в здании за засыпанным солью полем. Он воробей в клетке. Это называется «бдение». Песнопениями они требуют его свободы. Она берет высокую ноту, и та проходит через окно и приветствует мальчика. Она чувствует во рту вкус ананаса: один протестующий держит в руках мачете, чтобы разрубать фрукты, чей сок, подхваченный ветром, долетит до тюрьмы, как съедобные желтые птицы.

Папа говорит, что ее желания выкованы из железа: что она сделана из железа.

Почему же тогда она часто бывает так напугана? Папа клянется защищать ее, и пока она дремлет вместе с ним в кресле-качалке, он читает на ночь португальское благословение, которое велит ребенку не бояться ничего – ни сна, ни темноты, ни старости, ни болезней. Deus a abençoe, e a faça uma santa muiiiiito grande, boa noite, durma bem – благослови тебя Бог и сделай большой-пребольшой святой, спокойной ночи, спи спокойно. Он укладывает ее на перину, на лузитанском желая ей sonhos cor-de-rosa – розовых снов, отдыха в тени пионов, восторга от восхода солнца и оттенка камелий, раскрашенных Божьей кистью… Нырни в розовый мир грез – он теперь твой, мой живой ангел, воплощение моей мечты.