Я уже внутри

Обычный поцелуй был бы слишком прост и понятен. Поцелуй можно списать на слабость, на ночную ошибку, на то, что вычёркивают из памяти к утреннему чаю. Всё происходящее было страшнее. Она позволила ему стоять в тесной комнате, где её страх был полностью оголён, хотя на ней оставалась одежда. Мокрый шёлк не скрывал мелкой, неконтролируемой дрожи. Он видел взрослый, нескрываемый ужас женщины, которая не в силах справиться с обычным краном, — и не отвёл взгляда. Не превратил её слабость в банальную ласку. Оставил всё как есть.

Вода стекала по её губам. Мира осторожно слизнула каплю, проверяя: не солёная?

Пресная.

Нервный смешок вырвался из груди и тут же сломался.

— Завтра… — прошептала Мира, не оборачиваясь, — когда вы будете переписывать финал… не делайте вид, будто вы меня вытащили. Я сама. Слышите? Даже если голос будет вашим.

— Хорошо.

— И не говорите Нине про эту дверь.

— Не скажу.

Ещё одна ложь. Лёгкая, привычная, далеко не первая между ними.

Он сам перекрыл воду, потому что её пальцы снова отказались подчиняться — но теперь уже не от ужаса, а оттого, что под его ладонью им наконец-то дозволено было быть бессильными. Смеситель скрипнул. Наступившая тишина оказалась оглушительнее шума струи.

Лев снял с крючка полотенце, но не стал вытирать её. Просто протянул. Граница, которую он сам себе нарисовал и тут же преступил, осталась стоять в дверях — пока она судорожно прижимала сухую ткань к мокрой, вздымающейся груди поверх платья.

— Идите спать, — тихо произнёс он. — Утром лента. И никакой реки — пока я лично не разрешу.

Мира прошла мимо него — так близко, что их плечи соприкоснулись. Остановилась лишь в кабинете, где на прозрачном стекле всё так же невинно лежала матовая полоска.

— Если новая память должна держаться на вас, — проговорила она, не оборачиваясь, — то вы уже начали. Без всякой ленты.

Лев ничего не ответил. За его спиной, в темноте душевой, редкая тяжёлая капля с сочным звуком упала на кафель — точно, скрупулёзно, как подпись под документом, который некому проверить.

Он стоял, закрывая собой дверь, и смотрел на неё так, будто впервые увидел.

— Доктор? — её голос прозвучал хрипло, тонув в шуме льющейся воды.

Он не ответил. Он шагнул вперёд, прижимая её к стене. Ладонь сжала её талию так сильно, что стало больно. Мира должна была оттолкнуть его. Она должна была сказать что-то колкое, грубое, как делала это всегда. Но её тело отозвалось мгновенно — тяжёлым, сладким теплом внизу живота.

Он наклонился, его губы коснулись её мочки уха, и Мира почувствовала его дыхание — горячее, сбившееся.

— Ты не уйдёшь, — прошептал он. И это не было вопросом.

Его руки уже двигались с молниеносной скоростью. Он не стал снимать с неё одежду полностью — её рубашка и брюки, его собственная сорочка остались на месте. Ему нужно было только одно. Он грубо, почти насильно, дёрнул за пояс её трусов.

Это было чёрное шёлковое бельё — тонкое, почти невесомое, с кружевом по краю. Оно казалось неуместным в этом стерильном, казённом месте, но именно этот контраст сводил с ума. Шёлк, обтягивающий её бёдра, казался ледяным на фоне его горячих ладоней.

Он спустил бельё до колен, не снимая до конца, оставляя её уязвимой.

Когда он вошёл в неё, Мира вскрикнула, но шум воды сразу заглушил звук. Это было быстро, грубо, без прелюдии. Он держал её так, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. Его тело было напряжено, как струна, и каждое движение говорило о том, что он не щадит себя.

Вода лилась где-то рядом, смывая с них пот, но им было всё равно. Здесь, среди кафельных стен, где каждый момент мог быть прерван стуком в дверь, они делали то, что нельзя. Запретное.

Мира вцепилась в его плечи, чувствуя, как его рубашка намокает от её пота. Он бился в ней, теряя контроль, превращаясь из врача в животное. И в этом хаосе, в этом запахе чужого пота и воды, она впервые почувствовала себя по-настоящему живой.

Когда волна накрыла её, он уткнулся лицом в её шею, и Мира поняла: он больше не врач. И она больше не пациентка.

Миру качало, когда она пыталась рассмотреть узоры на кафеле, но не могла найти опору — зацепиться было не за что.

Вместо воды она видела поток воспоминаний о том, как занималась сексом с разными мужчинами, и никак не могла выбрать лучшего из них.