Барбара

Он сбросил башмаки, прошел за прилавок, пробрался к самой конторке, ударил по ней и плачущим голосом прокричал:

– Сам ты – стрекулист!

После этого он пробрался обратно на свое место и снова надел башмаки.

Как ни был Самуэль обескуражен первым обвинением в свой адрес, дальнейшее обескуражило его не меньше. Вообще природа наделила его редкой способностью удивляться злу этого мира – и сносить это зло с подобающей душевной силой. Но сейчас он был просто обязан выразить протест!

Он вновь неспешным шагом прошел к конторке, встал в позу возле нее, прицелился и спустил курок, ведь сейчас он был солдат. Конторка заскрипела. «Нет! Сам ты – стрекулист!»

Мормыш пригнулся. Опять его атаковали с фланга. Его голова резко поворачивалась то влево, то вправо, кислые глазки что-то выслеживали. Нет, он так больше не мог! Башмаки долой! Скорее к конторке! Ведь он тоже был солдатом и знал, как послать выстрел, бьющий наповал. Сейчас он им всем покажет! Он вложил всю силу своей поруганной души в испепеляющий взгляд, а всю силу мускулов – в удар кулака. «Нет! Сам! Ты! Стрекулист!» Последнее слово он проорал и сопроводил тремя дополнительными выстрелами: очередью по конторке. А затем вернулся на место, ощущая себя победителем, и вновь обулся. Теперь этот Самуэль будет знать!

Самуэля сильно огорчила эта жестокая атака. Но чуть позже он худо-бедно пришел в себя. Он заставил себя продолжить бой: все еще согбенный, но в блеске обновленного трагического величия.

И так они спорили дальше. Остальные мужики благоразумно придерживались нейтралитета. Они прикрывали рты рукой – но глаза их были живыми, в них светились внимание и веселье. Какое счастье, что на линию огня попали не они!

Габриэлю сначала не понравилось, что за его конторкой начался такой разгул стихии. Но вскоре он бросил свою респектабельность на алтарь веселья. Ведь сейчас – сейчас ему, черт возьми, удалось-таки их расшевелить! Он буквально извертелся, его пузо беззвучно вздымалось и опадало. А торсхавнцы честно продолжали играть свою комедию на потеху его высочеству. В конце концов он встал у прилавка и начал – на правах должностного лица – ненавязчиво управлять ими. Пока один не вышел из-за конторки – другому не позволялось зайти за нее.

В этом был весь Габриэль. Он был виртуозом игры на слабостях честно́го народа, умеющим стравить людей, заставить их вывалить на всеобщее обозрение все их самые потаенные и самые жалкие страстишки. Что влекло их в его лавку? По правде говоря, жизнь дома у баб, среди дернового дыма да визга ребятишек, была не такая уж веселая. А здесь – здесь был аромат кардамона и других специй, а заодно и возможность пропустить рюмашку. И еще новости. Отблеск большого мира.

И здесь могло-таки что-нибудь случиться!

Дверь вновь открылась с грохотом от порыва ветра. Увлекшаяся скандалом публика не обратила на это внимания – мало ли, какую бабу принесло! – но вскоре все увидели, что пришла Барбара – дочь соренскривера[12].

Все вдруг изменилось. Габриэль и тот стал другим. Слово «стрекулист» застыло у Мормыша на губах, его кулак хлопнул по казенной конторке, словно грянул неуместный холостой выстрел. И сейчас он стоял (ах, боже мой!) на цыпочках и прихорашивался.

Не то чтобы к Барбаре все испытывали особое уважение. Да, она была любезна с простым народом и не заносчива. Но когда среди бушевания вечерней бури в кругу мужчин вдруг неожиданно проглянет солнце…

– Есть ли у вас в продаже шелковые подвязки? – прозвенел ее голос.

– Шелковые? – Габриэль взял себя в руки. – Шелковые подвязки, извольте!

У Барбары – солнца – внезапно появилась озабоченная морщинка между глаз, губы надулись и начали кривиться. Мормыш стал очень осторожно прокрадываться к себе на место, но юбка Барбары заслонила его башмаки.

– Но завтра мы получим еще больше шелковых подвязок, – произнес Габриэль; его глаза сверкнули.

– Завтра? – в ее голосе было удивление.

– Да, или послезавтра.

– Как это понимать? – голос Барбары стал еще более удивленным, но в то же время казалось – она вот-вот рассмеется.

– Полноте, Барбара, – вдохновенно произнес Габриэль. – Не пытайтесь внушить мне, будто вы единственная во всем Торсхавне не знаете, что «Фортуна» пристала возле Нолсоя.

– То ведает Господь…

Барбара продолжала настаивать, возмущение так и рвалось из нее; короткие смешки бурлили в ее горле.

– Да, – подхватил Мормыш (свои слова он сопровождал поясняющими жестами, при этом колени у него дрожали). – Мы ее видели, когда утром рыбачили: и Томасов Оле, и Маркус из Подвала, и Самуэль с Подъемника.

Вдруг Барбара одарила Мормыша солнечным лучом.

– Ах, правда? Отчего же она не заходит в порт?

Мормыш, щедро осиянный лучами, был польщен и рьяно затряс головой:

– Разве в Хавне в такую погоду пристанешь?

– Ах, да, разумеется…

– А еще приехал новый пастор в Воварский приход, о нем вы тоже не слыхали, Барбара? – поинтересовался Габриэль.

– Разумеется, я знаю, что на остров Вовар ожидают прибытия нового пастора. – В ее голосе было раздражение; подвязки ее больше не интересовали.

– Да, – продолжал Габриэль, – как я уже сказал, корабль прибудет завтра или послезавтра, и тогда вы сможете получить такие подвязки, какие хотите. Но ведь тогда, наверно, уже будет поздно?

– Как это понимать? – и снова на лице Барбары изобразилась не то обида, не то улыбка.

– Да никак. Я хотел сказать, что тогда уже будет поздно прихорашиваться для нового пастора. Ведь он уже будет в городе.

Мужики недоуменно посмотрели на Габриэля. Конечно же, он приходился Барбаре кузеном. Однако ехидствовал над ней точь-в-точь как другие! Все украдкой бросали на нее взгляды. А она стояла в желтом свете свечей с улыбкой на губах. И вовсе не сердилась. Разоблачение было ей как будто почти приятно.

Потом она обратилась к Нильсу с Пятачка радостным голосом:

– Ну что, Нильс, твоей маленькой дочке стало лучше? Завтра я собираюсь кое-что ей принести.

Она подошла к двери и принялась с трудом толкать ее. Мормыш, который наконец нашел свои башмаки, выскочил вперед, чтобы все-таки помочь ей. Когда она ушла, на его обиженном лице все же читалась улыбка. Ее смех, рвавшийся из горла, все еще висел в воздухе особой ноткой среди аромата кардамона. Видение промелькнуло и исчезло. Потрепанные мужички преисполнились благоговения.

Но тут молчание нарушил Габриэль:

– Вот ведь упертая особа, черт меня раздери! Готов поклясться, завтра с утра она уже побежит на пристань охмурять нового пастора, когда он сойдет на берег, – совсем как г-на Нильса и г-на Андерса, когда приезжали они!

В голосе Габриэля звучало презрение.

О, да! Эта история была им всем известна. Барбара уже вдовела после двух пасторов, г-на Томаса с Северных островов и г-на Нильса с острова Вовар; последнего не стало всего год назад. Третий г-н Андерс с Неса, с которым она одно время была обручена, вовремя одумался. Вот как раз с ним ничего плохого не случилось. Но поговаривали, что в смерти обоих своих мужей была виновна сама Барбара. На островах об этом ходило много сплетен, кое-кто называл ее «злая Барбара». Но это было в основном в дальних селениях. Кто знал Барбару лично, утверждал, что она как раз не злая. Что же касается торсхавнцев, ее земляков, то с ними у нее никогда не бывало никаких трений, отнюдь. Зато Габриэль вечно говорил эти свои колкости.

Оле Чулочник и Ребеккин Поуль вошли в лавку из Морского сарая с фонарем. Они уже закончили там свою работу. Пора было идти домой ужинать. Все мужики вскочили и тяжкой поступью побрели на улицу, в шторм, и дальше среди пакгаузов, через Рейн[13], мимо церкви по своим лачугам.

Габриэль внезапно остался в своей лавке в одиночестве. Он был дороден, он был царь и бог над своими клиентами, и даже над самой Барбарой подтрунивал. Но внутри у Габриэля болело. Он был всего лишь человек. И в его купеческой душе жила тайная глупость. Сущий пустяк, ничто. Наверно, всего лишь маленькая собачонка, которая выла на луну, пока никто не слышит. Ведь ему жилось хорошо, у него было жалованье, и он зарабатывал сверх него. Когда-нибудь он мог бы стать фактором[14] или даже фогтом[15], ведь у него были связи. А что насчет одиночества – то ведь была же у него Ангелика, которая ходила к нему на квартиру, стоило ему пожелать. Все у него в жизни было хорошо устроено. Но вот – его собственная кузина Барбара, побывавшая замужем за двумя пасторами. Она и еще с очень многими справила свадьбу, он это знал, у него была светлая голова, и ничто от него не ускользало. Это было позором для семьи и вообще презрения достойно. Но коли уж так – то почему она никогда не справила небольшую свадебку с ним? Ведь это было так близко, так возможно. Тем более это было бы внутри семьи, и все бы быстро замяли.

Но сейчас приехал этот новый пастор.

Собачонка внутри Габриэля завела поистине душераздирающий вой, высоко задрав морду. И тут его осенило. Он даже присвистнул. Ну конечно!

Когда он чуть позже зашел к фактору за ключами, у него уже был план.

* * *

– Где же ты была, Барбара Кристина? – спросила соренскриверская вдова Магдалена холодноватым ворчливым тоном. Она сидела возле секретера в своей большой гостиной и возилась со старыми бумагами.

Барбару пробирал холод, а дождь промочил ее почти насквозь.

– Все-то ты, мама, сидишь у этого секретера. Почему бы тебе не перебраться в рокстову[16], там теплее?

– Господь с тобой, я подложила во встроенную печку дров.

– Ты же знаешь: она не греет.

Они отужинали в молчании. Затем мать снова пошла в свою изысканную гостиную с секретером и двумя гладкими миниатюрами на выскобленных добела стенах. «Как ты думаешь, мог твой отец спрятать деньги в каком-нибудь тайнике в секретере?» – спросила она в дверях.

– Ты каждый день об этом спрашиваешь. Я в этот рассказ больше не верю. Иначе мы давно бы уже нашли этот тайник…

Когда через час Габриэль постучался и вошел в дом, он обнаружил Барбару в шерстяном платье, сидящей у очага. Рядом были небрежно брошены стащенные с ног чулки. Она была сонной, усталой, и визит кузена не пробудил в ней женственности.

Магдалена вышла из своей гостиной и спросила племянника, нет ли каких известий. «Да не сиди же так! – обратилась она к дочери. – Накинь что-нибудь!»

– Ах, Габриэль же не чужой, – возразила Барбара.

Да, Габриэль не чужой. И здесь он мог сидеть и лицезреть ее белые руки и шею – как что-то само собой разумеющееся, слишком уж само собой разумеющееся. В этом-то и заключалось проклятие. У нее была такая необыкновенно чистая кожа. Может, это из-за того, что она побывала в той бочке?[17]

Вскоре Магдалена вновь вошла. А Барбара зевнула.

– Эй Барбара, ты же хотела шелковых подвязок, нарядов и еще чего-то такого? – вдруг спросил Габриэль доверительным тоном.

Тут Барбара встрепенулась, ее глаза тотчас оживились, голос стал мягче:

– А у тебя есть?

– Наверно, я мог бы тебе достать.

– Где? Где? – все ее тело вдруг пришло в движение, лицо залучилось почти забавным выражением предвкушения.

– Только никому ни слова об этом, – сказал Габриэль.

– Конечно нет, – нетерпеливо выкрикнула она, затрепетав от ощущения таинственности. У нее вырвался смешок.

– У меня лежит целая груда, – шепнул Габриэль.

– Правда? Это на складе? И мы туда прямо сейчас пойдем?

Это было минутное дело: открыть сундук, выдвинуть ящик – и вот Барбара вновь в юбках и башмаках, на шее платок, на лице заговорщицкое выражение. Габриэль оказался слегка обескуражен, уголки его большого рта обвисли.

В этот миг вошла Сусанна Харме, фогтова дочь.

– Надо же, как забавно, – залепетала Барбара, – ты не представляешь, я сейчас пойду с Габриэлем на склад, посмотреть, какие у него там хранятся шелка и наряды – правда, интересно? Как хорошо, что ты пришла!

А вот Габриэль так не считал. Большая надежда пошла ко дну. Вот проклятие, черт возьми!

– На склад? – переспросила Сусанна, изящная брюнетка. Ее слегка пробрала дрожь. Она наморщила лоб.

– Правда, жутко интересно? – повторила Барбара.

– Ну, не знаю. Сегодня? А это не привлечет внимания? Все-таки папа у меня фогт…

– Обычно ты об этом не задумываешься, – вырвалось у Габриэля. – Но мы можем и без тебя пойти.

– Нет-нет, – возразила Барбара.

– Но у отца на складе контора, – сказала Сусанна. – Габриэль, а вдруг тебя там застанут?

– Ах, вот что. Да как будто фогт сам никогда сажень ткани не продавал! Как оно с голландцем-то вышло, который в Ост-Индию плыл? Тем более у фогта контора не в моей комнате – по крайней мере, сегодня.

– Мама, я к Сусанне ненадолго! – крикнула Барбара, когда они выходили. Они прошли вброд через Гонджин[18] в кромешной черноте. Дождь налетал злыми порывами и сверху, и снизу. Они шли на ощупь и ступали осторожно.

– Значит, это контрабанда, – решила Сусанна.

Барбара в глубине души смеялась. Как интересно. Как интересно! Ей пришлось взяться за руку Габриэля. Гонджин был единственной протяженной улицей в Торсхавне: остальные были случайные проходы между расставленными вразброс домами и лачугами – в городе их называли «skot» – зачастую настолько узкие, что там с трудом могли разойтись двое прохожих. Вот они взошли на горку – Рейн, где стояли школа, пасторское подворье Рейнгарур и церковь. Вот они прошли через кладбище. За церковью, в проулке, и был вход на склад, самое северное здание Королевской Торговой Монополии. Габриэль воткнул в замок массивный ключ. Когда две женщины вошли в ночной пакгауз, их ошеломили черная как смола темнота, внезапная тишина и спертый воздух. Габриэль пошарил вокруг, вскоре нашел фонарь, выбил огнивом искру и зажег огонь. Они поднялись по крутой лестнице на длинный чердак. Их тени трепетали над скрипучими половицами. Сквозь доски тут и там свешивались увядшие корни травы, росшей на крыше. Сусанна, задрожав, прижалась к Барбаре.

Они вступили в квартиру Габриэля в конце фасада. Это была маленькая комнатка с альковом, стенными шкафами и сундуками.

– А местера[19] Нобера ты здесь не видел? – спросила Сусанна со смешливым испугом в голосе.

– А это еще кто такой? – спросил Габриэль.

– Не знаешь? Ах, да, ты же родился не здесь. Его все торсхавнцы боятся. Говорят, он ходит в Хавне по всем чердакам.

– Я его никогда не встречал.

– Он носит черный остроконечный капюшон и разговаривает сам с собой. А если он на тебя посмотрит – глаза у него желтые.

Она поежилась от отвращения:

– Нет, я бы здесь ни за что на свете не осмелилась жить!

Габриэлю такой разговор не понравился. Он начал, нарочно шумя, зажигать свечи.

– А заседание ты видел? – не унималась Сусанна.

– Какое еще заседание?

– Ну, заседание. – Глаза Сусанны расширились. – Семеро человек! Они сидят в каком-то доме, не знаю в каком, за большим столом.

Внутри Габриэля что-то начало цепенеть. Сусанна увлеклась собственными словами. Ее лицо слегка исказилось. Голос звучал глухо и возбужденно: «Их многие видели. Они сидят в полном молчании и все пишут, пишут письма, а потом запечатывают».

– Перестань! – одернула ее Барбара. По ее телу прокатилась дрожь, а потом она улыбнулась совсем слабой улыбкой.

– Мозгов у вас нет, – сказал Габриэль.

Повисло молчание. Слабый свет свечи не доходил до всех углов комнатушки. Сквозь завесу мглы просматривались голые доски, потемневшие от старости. Глаза Сусанны все еще сверкали. Но тут Габриэль начал вынимать наряды – и из загадочных тайников вспыхнуло многоцветье красок. Комнатушка в одночасье стала другой, страшная атмосфера оказалась нарушена. Жадные женские руки принялись хватать материи, разворачивать их, белые пальцы пробегали по скрипящему шелку, засверкавшему и воссиявшему над убогим жильем. В начале были лишь молчаливое восхищение и блеск глаз. Под травяной крышей местера Нобера вспыхнула беззвучная весна – поднялась, словно возвышение на четырех столбах, и обе женщины сидели как завороженные.

Габриэль, торговец и дамский угодник, разыгрывал свои карты умеючи, не растрачивал все козыри сразу, а действовал обстоятельно, развертывая свой спектакль словно огненное торжество. Сейчас был его звездный час. Он не нарушал тишины, а просто давал свершаться чуду за чудом.

– Но Габриэль, – вдруг резонно поинтересовалась Сусанна, – где же ты все это раздобыл?

– А нужно рассказывать? Я их не украл.

– Наверняка ты завел шашни с каким-нибудь голландцем или англичанином, который возит контрабанду!

Габриэль не стал их разубеждать. Звучало это логично. Впрочем, правда заключалась в том, что стакнулся он с одним из собственных шкиперов Королевской Торговой Монополии.

– Да у тебя и шелковые чулки есть! – удивленно возликовала Барбара.

Товар – это власть, подумал Габриэль. Ему вдруг вспомнились промокшие шерстяные чулки Барбары, лежавшие перед очагом, такие непрезентабельные и будничные. Ему показалось, что он заработал много очков, – и он снова начал разыгрывать свои карты: «Посмотри-ка сюда!»

Он вынул пару туфель с вышивкой и поставил у ног Барбары, перепачканных уличной грязью.

Обе женщины разинули рот. Барбара подобрала ноги к себе, слегка смутившись от такого сопоставления, но вскоре выразила желание тотчас примерить туфли. Габриэль не отказался, он даже был готов ей помочь, встал на колени и снял с нее обувь. Ногу Барбары облегал лишь грубый шерстяной носок – но черт побери! – она была такой маленькой и ладной, что изящная туфля пришлась по ней впору, даже оказалась чуть великовата. Ах проклятая Сусанна, зачем она только пришла! Внезапно Габриэль увидел в головокружительной перспективе, сколько в этом миге таилось упущенных возможностей. Ведь у него было много вещиц, которые Барбара наверняка не отказалась бы примерить!

Его сердце стучало. И вот в его умной голове что-то щелкнуло. Он извлек изящную подвязку для чулка. Мол, не желает ли Барбара примерить?

В ее горле раздался смешок, она бросила взгляд на Сусанну, затем рассмеялась и очень вежливо сказала: «Подвязку и примерять нечего, Габриэль».

Сусанна подняла глаза, немного рассеянно, быстро нахмурилась, а затем сказала с внезапным воодушевлением: «Дай мне померить те туфли!»

Барбара поднялась: «Какое из этой материи получится платье?» – спросила она, принявшись драпироваться во что-то с цветочным узором.

– Вот если бы у меня была такая юбка и те туфли, – сказала Сусанна, взмахнув ногой под шелками.

– А вот сейчас смотри, – восторженно вскричала Барбара. Она вытащила что-то из кучи и поднесла к свету.

Габриэль попытался вмешаться, но они его не слушали. И вдруг он ясно увидел, что вчистую проиграл своим же собственным товарам. Обе женщины, как опьяненные, бросились обсуждать наряды, они выбирали, забраковывали, щупали, примеряли. Глаза Барбары сверкали, в голосе слышалось бодрое ликование, в своем горячем стремлении принарядиться она становилась все более и более пригожей.

– Пожалуй, сниму-ка я платье, – сказала Сусанна.

– Да. И я, пожалуй, тоже, – ответила Барбара.

Их темные одеяния, мокрые от дождя и бесформенные, при примерке оставляли влагу на ярких нарядах. Сусанна уже начала расстегивать корсаж платья, как ее взгляд упал на Габриэля:

– Ах, Габриэль, выйди-ка ненадолго!

– Да жалко его выгонять, – сказала Барбара.

Сусанна посмотрела на Габриэля, раздумчиво, испытующе, и вынесла вердикт: «Нет, нельзя, чтоб ты остался здесь и на все это смотрел».

И Габриэль вышел.

Его случайно заметили в его собственной комнате и выставили, как помешавшую собачонку! В его груди клокотало. Вот тебе и отличный грандиозный план! И теперь он стоит тут на пустом чердаке. А они в комнате, небось, уже и позабыли о нем. Он принялся бродить взад-вперед с фонарем, обиженный, – но в то же время ему было по-настоящему не по себе. Местер Нобер! Буря усилилась, она навалилась на дом, как непрерывный сверхтяжелый гнет – немолчная песнь тысячеголосой беды. Он дошел до противоположного конца чердака у «Монаховой горницы» и выглянул в крошечное оконце. Западная бухта была вся в бурунах, белая пена сверкала в темноте. Заседание – разве они не сидят за столом где-нибудь среди строений Монополии. Может, всего в паре саженей от него. Чертова Сусанна – припала же ей охота именно сегодня рассказать эту байку! Конечно, не ей же сегодня ночью в этом доме в одиночку ночевать!

Он подошел к своей собственной двери. В комнате – женщины, щебет. Смех Барбары, ее остроты, взрывы хохота. Чуть более низкий и умный голос Сусанны. Нет, они там, в комнате, глухи к шуму ветра и прибоя. Они не переворачивают песочные часы, не считают медленно ползущие часы ночи. Они меньше всего обращают внимание на колотящееся сердце и обжигающую страсть Габриэля. Он – лишь тень на чердаке. А в комнате – лето. Они утопают в нарядах, украшениях, красках. Он ощущал, как скрипят и шуршат ткани. Он готов был поклясться, что они сняли с себя свою домашнюю шерстяную одежду до последней ниточки. Они были две бабочки, греющиеся в лучах сказки, они наряжались в алое, золотое, голубое, в воздушный хлопок, в тяжелый шелк – его товары! Одержимые суетностью, они наукрашались всласть.

Прошло много времени, прежде чем женщины догадались снова впустить Габриэля. Они уже выбрали, что хотят купить. Собственно, покупать собиралась только Барбара, хотя и другой должно было что-нибудь достаться. А сколько это стоит?

Габриэль, дамский угодник и торговец, когда-то представлял себе, что при определенных обстоятельствах ответит Барбаре, что, мол, почти ничего не стоит. Но сейчас он был сердит и назвал кусачие, буквально заоблачные цены.

И тут случилось неожиданное: Барбара заплатила не моргнув глазом наличными из своего кошелька – серебром, не думая. Жертва на алтарь красоты.

Габриэль покраснел.

Сусанна не готовилась к покупкам и попросила отпустить ей товары в кредит. И ей – самой изящной даме в городе – его, конечно же, охотно дали.

А потом Габриэлю пришлось их провожать. Нет, спасибо, вина не надо, и так уже поздно, заметила Сусанна. И Габриэль понял, что этот козырь ему не надо было слишком долго держать при себе.

Когда они проходили по длинному чердаку, Барбара тихонько и ласково заметила Габриэлю: «А твои подвязки я все-таки примерила».

Это она его так утешает? Странноватое, однако, утешение! И все же – произнесенное таким тоном, оно звучало почти как благодарность. Значит, правду говорят, что никто из воздавших хвалу Барбаре совсем без благодарности не остается?

Но Габриэль не воздавал ей хвалы. Девка, которая за пасторами бегает! Он-то все знал.

На кладбище женщины распрощались с ним. Он пошел назад между могил мимо церкви. Его потная рука все еще сжимала Барбарины монеты – специи. Теперь он скоро сможет купить земельный участок. Но маленькая собачонка внутри него выла. И вот он вошел в темный вымерший дом к местеру Ноберу и одинокому ложу.

И пока буря нависала над городом, как кошмар, две женщины – хитрые, подозрительные, преисполненные впечатлений, с большой поживой – пробирались по иссеченным дождем заулкам к себе домой.

Вдова предшественника

– Вам ведь известно, что в предназначенном вам приходе от вашего предшественника осталась вдова?

Это говорил ландфогт островов.

Да, новому воварскому пастору, г-ну Поулю Аггерсё, это было известно. Просто его это мало интересовало. Большинство пасторов относилось к этому по-практичному: они попросту женились на таких вдовах. Но он был из другого теста. Он вообще не лелеял планов о женитьбе, и его раздражало, если об этом за него начинали хлопотать другие.

Он сидел в гостиной у своего коллеги – торсхавнского пастора, в окружении людей, жаждущих послушать известия из большого мира. Ему пришлось рассказывать о сражениях и о генералах, о непобедимом императоре Фридрихе Прусском и о короле Людовике Французском, которого никто не мог остановить в его разгуле. От новостей все пришли в какое-то возбуждение: и соренскривер, и фогт, и торговый фактор, и комендант крепости; они ходили взад-вперед, переступая высокий порог между большой гостиной и кабинетом. Женщины ничего не говорили – за исключением престарелой Армгард, лёгманской[20] вдовы, и ее сестры Эллен Катрине на костылях и с веселым лицом. А она считала, что никому не сравниться с Мальбруком, жившим во времена ее юности.

Г-н Поуль сидел, рассматривая всех этих совершенно чужих людей, в общество которых сейчас попал. У него перед глазами все до сих пор качалось. Он провел в плавании четыре недели. В последние сутки их корабль пережидал страшную бурю у черного крутогорного острова под названием Нолсой. Лишь к сегодняшнему утру ненастье улеглось и судно вошло в гавань.

Когда «Фортуна» опустила якоря, в воздухе еще висели остатки ночного мрака. Было зябко, над обшарпанным дерном горных склонов тянулись снеговые тучи. Черная, иссеченная непогодой деревянная колокольня возвышалась над скоплениями домиков. Это Торсхавн. Какое тут все землистое! Люди, появлявшиеся у фасадов домов, в эту серую утреннюю пору выглядели бледными и изможденными. Когда г-н Поуль сошел на берег на скалистую почву Тинганеса, у него буквально сложилось ощущение, будто он угодил куда-то в подземный мир. Но, направляясь к строениям Торговой Монополии, он заметил в толпе зевак, стоявшей в воротах, двух нарядных женщин. Одну из них он особенно выделил. Светловолосая, стройная, изящная, она стояла и явно не обращала на него ни малейшего внимания.