Когда розы цветут на пепле

— Алло, — голос Михаила ровный, будто он и правда ждал.

— Это Анна, — она прокашлялась. Голос сел. — Они… они пришли. Люди Ромы. Угрожали пекарне. Эмиру. Я…

— Я знаю, — перебил он спокойно. — Вы в безопасности. Они больше не побеспокоят.

— Откуда вы… как вы узнали?

— В этом городе мало что ускользает от меня. Вы под моей защитой, Анна. С вами ничего не случится. Пока я этого не допущу.

Слова как сталь. И как мёд. Она кивнула, хотя он не видел.

— Завтра утром за вами придёт машина. Отвезёт на работу. И заберёт. Это не обсуждается.

— Но я…

— Хорошо, — сказала она. Потому что спорить с ним — всё равно что спорить с цунами.

— До завтра, Анна.

Короткие гудки.

Она опустила руку. Смотрела на мокрый асфальт, на отражение неона в лужах. В голове — пустота. Только одна мысль: «Я сменила цепь на поводок. Просто поводок из кожи и хороших слов».

Ночью она не спала. Лежала с открытыми глазами, слушала, как дом дышит трещинами и скрипами. Каждый шорох казался шагом. Каждый шаг — Ромой. А потом сквозь страх пробился другой образ — Михаил. Не лицо — тень. Огромная, спокойная, холодная. Она не знала, что хуже — тишина перед ударом или тишина перед обещанием.

Под утро ей приснилась пекарня в огне. Эмир с обожжёнными руками тянулся к ней, но она не могла дотянуться. А за спиной стоял Рома и улыбался. Потом из пламени вышел Михаил — высокий, в тёмном костюме, даже не запачканный сажей. Протянул руку. Она хотела взять её, но проснулась.

Серый рассвет застрял в окне, как рыба в сети. Часы показывали 6:30. Она встала, оделась, выпила воду. В зеркале — чужая женщина: бледная, с синяками под глазами, с руками, которые до сих пор помнили, как хрустят пальцы под ботинком.

«Через полчаса — машина».

Она знала: выбора нет. Но почему‑то сегодня это не пугало. Только утомляло. И где‑то на дне, там, где кончается усталость, теплилась слабая, глупая надежда: а вдруг этот тюремщик не будет бить? Или будет бить по‑другому?

За окном начинался новый день — с запахом гари, бензина и чужих обещаний. А внизу, у подъезда, уже ждала чёрная машина. Бесшумная. Терпеливая. Как удав.

Глава 6. Золотая клетка

Анна стояла у подъезда уже в 6:58. Застыла у козырька, переминаясь с ноги на ногу. Пальцы непроизвольно теребили край куртки — привычка, оставшаяся после Ромы: когда нервничала, нужно было чем‑то занять руки.

Чёрная машина ждала. Не какая‑то там, а бронированный седан с тонировкой — будто из фильма про спецслужбы. Дверь щёлкнула и отъехала в сторону сама. Или водитель нажал кнопку — Анна не стала смотреть. Просто шагнула внутрь, стараясь не задеть порог.

Салон пах кожей и чем‑то химическим — не то кондиционер, не то пропитка. Сиденья мягкие, слишком мягкие. Она села, вжалась в угол. Водитель — крепкий, коротко стриженный — бросил взгляд в зеркало. Кивнул. Ни слова. Ни улыбки.

Машина тронулась почти без звука.

За окном поплыли улицы. Вместо привычных обшарпанных домов — широкие проспекты, клумбы с цветами, небоскрёбы, сверкающие на солнце. Анна отвернулась. Ей было не до красоты. В голове крутилось: «Кто он, этот Михаил? Спаситель? Или новый тюремщик?»

Рома бил кулаками — больно, грубо, предсказуемо. Этот давит другим — заботой, деньгами, защитой. Но давит. И от этого давление не легче. Когда бьют — знаешь, кто враг. Когда оберегают — не знаешь, кто ты.

Она закрыла глаза. Машина качнулась на повороте, и Анна невольно ухватилась за ручку. Пальцы дрожали.

Пекарня встретила запахом хлеба — тёплым, родным. Эмир стоял у стола, месил тесто. Услышал шаги, поднял голову. Посмотрел на Анну, на её куртку, которую она так и не сняла.

— Опять в этой машине? — спросил он тихо.

— Да, — она села на стул, уставилась в пол. — Он сказал, это для безопасности.

— Безопасности? — Эмир вытер руки о фартук. Усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты знаешь, чем отличается клетка от клетки? Только ценой. Золотая — не значит добрая.

— Я знаю, — Анна подняла глаза. — Но вчера люди Ромы угрожали пекарне. Тебе. Если бы не он…

— Если бы не он, ты бы справилась, — Эмир сел напротив, положил руки на стол — сильные, в муке. — Я не мальчик, Анна. Я воевал. И меня не так легко испугать.

— Я не хочу, чтобы ты пострадал из‑за меня, — голос дрогнул.

— Ты не виновата, что на тебя охотится маньяк, — он помолчал. — Ты видела его? Державина?

— Нет. Только машину.

— Он не просто бизнесмен, — Эмир понизил голос. — Он из тех, кто дёргает нитки. Такие не появляются просто так. У него на тебя виды, Анна. И я не знаю, какие.

Анна хотела сказать, что ей всё равно, что любая защита лучше, чем кулаки Ромы. Но не сказала. Потому что знала: Эмир прав. И потому что в глубине души ей было не всё равно. Ей хотелось увидеть Михаила снова. Услышать его голос. Тот самый, спокойный, который сказал: «Вы под моей защитой».

— Я буду осторожна, — пообещала она.

— Осторожность не помешает, — Эмир встал, вернулся к тесту. — Но помни: если захочешь уйти — уходи. Я помогу. Даже от Державина.

День тянулся медленно. Анна работала на автомате: месила, раскатывала, ставила в печь. Запах выпечки, обычно успокаивающий, сегодня раздражал. Слишком сладкий. Слишком навязчивый. Как забота Михаила. Как его цветы.

Белые лилии стояли в банке у окна. Лепестки чуть подвяли, один уже опал на подоконник. Она поймала себя на том, что смотрит на них и думает: «А что, если он действительно другой?» Но тут же одёрнула себя. Рома тоже был другим — в начале. Цветы, улыбки, обещания. А потом — кулаки, пол, кровь.

— Не ведись, — прошептала она себе. — Не ведись.

Но сердце уже велось.

Вечером, когда пекарня закрылась, машина снова ждала. Та же, чёрная, бесшумная. Анна села, не глядя на водителя. И только когда дверь захлопнулась, поняла: на заднем сиденье кто‑то есть.

Она вздрогнула, обернулась.

Михаил. Сидел в углу, спокойный. В тёмном костюме, с лёгкой щетиной на лице. Глаза — тёмные, глубокие, в них не было ни угрозы, ни насмешки. Только усталость. И что‑то ещё — такое, от чего у неё перехватило дыхание.

— Добрый вечер, Анна, — голос тихий, почти мягкий. — Не бойтесь. Я просто хотел убедиться, что вы в порядке.

— Я… я в порядке, — выдавила она.

— Не похоже, — он внимательно посмотрел на неё. — Вы не спали. Опять кошмары?

Она промолчала. Не хотела говорить о Роме, о той квартире, о том, что каждый раз, когда закрывает глаза, видит его лицо.

— Рома больше не тронет вас, — сказал Михаил. — Я обещаю.

— Вы не можете этого обещать, — Анна почувствовала, как злость поднимается из груди. — Вы его не знаете. Он везде. Он найдёт.

— Пусть найдёт, — Михаил подался вперёд, и в его глазах что‑то сверкнуло. — Я буду ждать.

Она смотрела на него, не понимая. Ждать? Чего? Когда Рома придёт? Или когда она сама позовёт?

— Зачем вы это делаете? — спросила она тихо. — Зачем вам всё это? Я никто. Работница пекарни. У меня нет денег, нет связей. Я даже документы почти потеряла.

— Вы — не никто, — он произнёс это так просто, будто говорил о погоде. — Вы женщина, которую кто‑то обидел. И я не люблю, когда обижают слабых.

— Я не слабая, — огрызнулась она.

Михаил чуть улыбнулся. Первая улыбка, которую она у него видела. Не насмешливая, не снисходительная — грустная.

— Знаю. Слабые не выживают с такими, как Рома, — он помолчал. — Но даже сильным иногда нужна помощь. Просто рука, на которую можно опереться.

Анна хотела сказать, что не просила его руки. Но не сказала. Потому что впервые за много лет ей захотелось на неё опереться.

Машина остановилась у её дома.

— Завтра машина будет в семь, — сказал Михаил. — Спокойной ночи, Анна.

Она вышла, не оглядываясь. Слышала, как седан отъезжает, и чувствовала, как что‑то тёплое разливается в груди. Надежда. Глупая, опасная надежда.

Вошла в подъезд, поднялась по лестнице. Включила свет в квартире. Пустота встретила её привычным холодом. Только на столе лежала записка — от Эмира, вложенная в книгу. «Позвони, если что». А рядом — белая лилия. Одна.

Она взяла цветок. Поднесла к лицу, вдохнула запах. И подумала: «Может, эта клетка и правда золотая. И ключ от неё — у него».

Но вслух не сказала. Только легла на диван, укрылась пледом и долго смотрела в потолок, пока сон не пришёл — без кошмаров, но и без покоя.

Глава 7. Эскалация

Анна стояла у подъезда, глядя на часы. Без пяти семь. Чёрный седан уже ждал — прижался к бордюру, будто присосался. Водитель — тот же молчаливый мужчина с короткой стрижкой — открыл дверь до того, как она подошла.

Она села, вжалась в угол сиденья. Салон по‑прежнему пах кожей и химией. Анна невольно втянула носом воздух: «Кондиционер? Пропитка? Отмывка для богачей?»

Машина тронулась. За окном поплыли проспекты — широкие, чистые, с клумбами, где цветы стояли ровными рядами, как солдаты на параде. Анна отвернулась к окну. Город казался игрушечным: небоскрёбы блестели, парки зеленели, люди шли — улыбались, смеялись, несли кофе в бумажных стаканчиках. «Как в рекламе», — подумала она. — «Только я не в рекламе. Я в клетке. Золотой. И ключ у кого‑то в кармане».

Каждый день одно и то же: пятнадцать минут вместо сорока, тишина вместо городского гула, иллюзия вместо реальности. Михаил больше не появлялся на заднем сиденье. Только голос по телефону — ровный, спокойный, будто записанный на автоответчик:

— Как вы себя чувствуете?

— Нормально.

— Люди рядом?

— Да.

— Не бойтесь.

Два дня назад он вдруг спросил:

— Вы любите кофе? Я запомнил: карамельный латте.

Сердце тогда пропустило удар. Она бросила трубку, не ответив. А потом всю ночь крутила эту фразу в голове, как пластинку с заеданием. «Запомнил? Зачем? Что ему нужно?»

В пекарне было тихо. Эмир больше не шутил, не спрашивал, как дела. Кивал, давал указания, проверял выпечку — но улыбался только клиентам. Анна чувствовала себя виноватой. И одновременно — злой. «Я не выбирала это! Я просто пытаюсь выжить!» — хотелось крикнуть ей. Но она молчала.

Однажды, когда они остались вдвоём, Эмир вдруг остановился у стола, положил скалку и посмотрел прямо на неё:

— Ты на него работаешь?

— Нет, — Анна замесила тесто с такой силой, что стол заскрипел.

— А кто ты ему?

— Никто.

— Вот и я о том же, — он взял скалку, начал раскатывать тесто. Движения были резкими, неритмичными. — Люди, которые дают тебе машину с шофёром, просто так ничего не делают. Ты ему нужна, Анна. И мне страшно — для чего.

Она не ответила. Потому что сама не знала ответа. Но где‑то внутри, в тёмном углу души, пряталась мысль: «А что, если он видит во мне не инструмент? Не пешку? А… женщину?» Мысль была опасной, почти запретной, но она не уходила.

Рома Ковалёв сидел в своём кабинете, сжимая бокал с виски. На экране ноутбука — графики, цифры, красные стрелки вниз. Акции падали. Контракты рвались. Деньги утекали, как вода сквозь пальцы.

— Какого хрена он о себе возомнил? — Рома швырнул бокал в стену. Осколки разлетелись, на обоях осталось тёмное пятно.

Вероника сидела в кресле, поджав губы. Боялась его — всегда боялась. Но сейчас к страху примешивалось что‑то ещё. Унижение. Злость. И странная, колючая зависть.

— Может, тебе стоит остыть? — сказала она осторожно.

— Остыть? — Он подскочил, схватил её за подбородок. — Ты на чьей стороне, сука?

— На твоей, Рома, конечно на твоей, — голос дрожал, но она улыбнулась — той самой улыбкой, которую он требовал.

— Помоги, — он отпустил её, повернулся к столу. — Найди что‑нибудь на Державина. Любую грязь. Общую любовницу, подставные фирмы, давние долги. Он не может быть чистым. И верни мне эту девку. Анну. Она мой козырь.

Вероника кивнула. Внутри всё кипело. Она помнила Анну — ту самую, которую Рома когда‑то чуть не убил. И помнила, как смотрел на неё Державин. Не как на вещь. Как на человека. Вероника завидовала. Белой, холодной завистью, от которой хотелось плакать по ночам.

Она вышла из кабинета, достала телефон. Набрала номер Олега — того самого, кто работал на Державина, но, по слухам, был не против заработать лишнее.

— Олег, встретимся. У меня есть для тебя предложение.

Михаил Державин стоял у окна, глядя на город внизу. Огни переливались, мигали, складывались в узоры. Где‑то там, в маленькой пекарне, работала Анна. Он думал о ней чаще, чем хотел признать.

Игорь и Дмитрий сидели за столом, ждали распоряжений.

— Ковалёв начал дёргаться, — сказал Игорь. — Сегодня он встречался с какими‑то людьми из криминальных кругов. Скорее всего, ищет грязь на вас.

— Пусть ищет, — усмехнулся Дмитрий. — У нас всё чисто.

— Ничего не бывает чисто, — Михаил повернулся к ним. — Рано или поздно он найдёт что‑то. Или придумает. Нам нужно опередить его.

Он провёл рукой по лицу. Усталость давила на плечи.

— Вы с ней говорили, — заметил Дмитрий. — После того раза в машине. Она изменилась?

— Не знаю, — Михаил помолчал. — Она боится. И правильно делает. Я ей не доверяю. Но я… я хочу, чтобы она перестала бояться. Меня. И Рому.

— Это опасно, — тихо сказал Игорь. — Привязываться к объекту защиты.

— Я знаю, — Михаил усмехнулся. — Но иногда самое опасное — это не жить вовсе.

Утром Анна снова села в машину. Водитель, как обычно, молчал. Но сегодня он вдруг повернулся:

— Михаил Сергеевич просил передать, — и протянул ей маленькую коробочку, перевязанную лентой.

Она открыла дрожащими руками. Внутри лежала книга. Старая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами. «Грозовой перевал». Анна замерла. Она читала эту книгу в детстве, в той, другой жизни, когда мать была жива и отец не ушёл.

На титульном листе — записка, выведенная твёрдым почерком:

«Вы говорили, что любите истории, где страсть сильнее разума. Я надеюсь, это не про нас. М.Д.»

Анна сжала книгу в руках. В груди разливалось тепло — такое забытое, такое опасное. Она знала, что не должна читать. Что это — ещё одна нить, ещё один поводок. Но пальцы сами перелистнули страницу.

Вечером, вернувшись домой, она долго сидела у окна с книгой в руках. Не читала — смотрела на огни города. И думала. О нём. О его голосе. О его обещаниях. О том, что, возможно, не все мужчины — монстры. Или все, но этот хотя бы не бьёт.

Она достала телефон. Набрала его номер. Не позвонила — просто смотрела на экран. А потом написала сообщение:

«Спасибо за книгу. Я помню её. А вы помните, что там в конце?»

Ответ пришёл через минуту:

«В конце она выживает. Но не благодаря силе — благодаря любви. Спокойной ночи, Анна».

Она не спала до трёх. Перечитывала его сообщение снова и снова. И чувствовала, как внутри, под слоями страха и боли, прорастает что‑то новое. Хрупкое. Зелёное. Не убитое ещё.

Глава 8. Нарушение периметра

Анна захлопнула дверь — слишком громко. Отскочила, будто звук мог её ударить. Книга в руке — «Грозовой перевал» — чуть не упала. Она прижала её к груди, потом всё‑таки положила на стол. Рядом — лилии. Одна уже завяла, лепесток отвалился, лежит криво.

На кухне чайник засвистел — резко, противно. Анна дёрнулась, выключила газ. Руки дрожали — не так, как обычно, а мелко, непрерывно. Заварила чай. Ромашка. Опять ромашка. Больше ничего нет.

Села на диван, подтянула колени. Открыла книгу на первой странице. Буквы прыгали. Она закрыла глаза, потом снова посмотрела — то же самое. Не читается.

Сквозняк. Холод вдоль шеи. Она замерла. Повернула голову. Окно в спальне приоткрыто — на сантиметр, может, два. Она точно его закрывала. Точно.

Встала. Нож со стола схватила — не раздумывая. Тупой, зазубренный, с пятном от вчерашнего теста. Пальцы скользнули по ручке. Перехватила покрепче. Шагнула к спальне. Пол скрипнул — громко, предательски.

— Ну наконец‑то, — голос из темноты.

Из спальни вышла Вероника. Слишком яркая для этой комнаты: помада, тени, платье в обтяжку. В руке что‑то блеснуло. Шприц. Игла ловит свет уличного фонаря.

— Твой защитник, похоже, не так уж хорошо тебя защищает, — Вероника улыбнулась. Губы дрогнули, улыбка вышла кривая, как будто её заставили.

— Как ты вошла? — Анна сжала нож. Ручка скользкая. Пот.

— У меня везде есть ключи, — Вероника сделала шаг вперёд. Каблук стукнул о пол. Слишком громко. Она сама вздрогнула. — Рома передаёт привет. И предупреждение: Державин скоро пожалеет, что тобой заинтересовался. А ты станешь тем, что напомнит ему об этом.

Анна попятилась. В голове пусто. Только мысль, глухая, тупая: «Где Михаил? Видит ли он это?»

— Не бойся, — Вероника приближалась. Шприц покачивался в её руке. — Это не смертельно. Просто немного замедлит тебя.

— Зачем ты это делаешь? — Анна упёрлась спиной в стену. Дальше некуда. — Он же тебя не любит. Ты для него — вещь.

Вероника замерла. На мгновение маска соскользнула — в глазах что‑то мелькнуло: боль, злость, отчаяние. Она моргнула, и всё исчезло.

— Заткнись, — прошипела она. — Ты ничего не знаешь.

Выпад. Игла полоснула по руке. Жгучая боль. Анна закричала — резко, коротко.

Дверь вылетела с грохотом. Двое в чёрном ворвались внутрь, скрутили Веронику, выбили шприц. Она завизжала, забилась, но её прижали к полу.

— Вы ранены? — охранник повернулся к Анне.

Кровь сочилась тонкой струйкой. Но боль была не в руке. В груди — тяжесть, давящая, знакомая. Опять кто‑то её спасает. Опять она стоит и ждёт.

— Я в порядке, — сказала Анна. Голос прозвучал глухо, будто не её.

Охранник подобрал шприц, протянул Михаилу. Тот взял, повертел в пальцах, сунул в пакет.

— Опасность миновала, — доложил охранник. — Она не успела ничего сделать. Только царапина.

Михаил посмотрел на Анну. На дрожащие руки, бледное лицо, кровь на рукаве.

— Повезло, — сказал он. — Очень повезло.

Он подошёл, взял её за плечи. Пальцы сильные, но не сжимают — держат.

— Вставай. Ты не можешь здесь оставаться.

— Куда?

— Ко мне. В безопасное место.

Анна посмотрела на его руку. Потом на лицо — усталое, напряжённое. Никаких красивых фраз. Никаких многозначительных пауз. Просто усталость и какая‑то твёрдость.

— Я не хочу быть вещью, — сказала она. — Ничьей.

Михаил опустился на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Ты не будешь вещью, — произнёс он. — Я не Рома. Но сейчас ты в опасности. Доверься мне.

Она смотрела в его глаза. Тёмные, серьёзные. Никаких искр, никаких откровений. Просто человек.

— Хорошо, — выдохнула Анна. — Я поеду.

Он помог ей подняться. Её рука легла в его ладонь. Что‑то дрогнуло внутри — не надежда, не страх. Что‑то другое. Неопределённое.

— Идём, — сказал Михаил. Он не отпустил её руку.

Внизу ждала машина. Анна села внутрь. Рядом — Михаил. Он молчал, только держал её за руку.

Она закрыла глаза, прислонилась головой к стеклу. Куда она едет? В пропасть? К спасению? Не знала. Но чувствовала: что‑то меняется. Не красиво, не романтично — просто меняется.

Глава 9. План мести и неожиданная сила

Вероника влетела в убежище Ромы — резко, рывком, будто её толкнули в спину. Платье порвано на плече, на боку. Щека кровоточит — тонкая струйка сползает к подбородку. Она тяжело дышала, кулаки сжаты так, что ногти впились в ладони.

Рома сидел в кресле, попивал коньяк. Поднял глаза. Задержал взгляд на царапине. Вместо злости на лице — улыбка. Холодная, собственническая.

— Неудачно, значит? — бросил он, не поднимаясь.

— Она была не одна, — Вероника скинула туфли — одна улетела в сторону, вторая осталась у ноги. Босиком прошлась по ковру, оставляя на ворсе красные точки. — Эти чёртовы охранники Державина появились через секунду.

— Но ты вошла. Оставила послание.

— Я поцарапала её. Иглой. Жидкость не попала — они помешали. — Она сглотнула, провела языком по пересохшим губам.

Рома поставил бокал — слишком резко, стекло звякнуло о стол. Встал. Подошёл. Провел пальцем по её щеке, стирая кровь. Вероника вздрогнула, отшатнулась, но он уже схватил её за подбородок, заставил смотреть в глаза.

— Ты умница, — тихо, почти шёпотом. — Справилась. Державин теперь в бешенстве. А это — уже победа.

Она замерла. В груди что‑то сжалось — то ли страх, то ли странное облегчение.

— Ты не злишься? — спросила, не веря.

— Злюсь. Но не на тебя. — Он чуть сжал пальцы. — Ты — моя лучшая игрушка. И я не собираюсь тебя терять. Державин… он ещё заплатит. — Пауза. Его взгляд скользнул по её шее, ключицам. — А пока… пока ты заслужила награду.

Его пальцы скользнули по шее, к вырезу платья. Вероника не отстранилась. Знала, что будет дальше. Хотела? Или просто делала вид? В голове мелькнуло: «Опять…»

— Иди сюда, — прошептал он, разворачивая её спиной к себе.

Задрал подол. Вероника упёрлась руками в спинку кресла. Дыхание на шее — горячее, прерывистое.

— Ты хочешь этого? — спросил он, хотя ответ его не волновал.

— Да, — выдохнула она. Потому что должна была.

Он вошёл резко, без подготовки. Вероника застонала — скорее от боли, чем от удовольствия. Сжала подлокотники так, что побелели костяшки.

Движения быстрые, ритмичные. Как тренировка. Механические. Без страсти. Для него — сброс напряжения. Подтверждение власти. Напоминание: она — вещь. Полезная, но вещь.

Она кусала губы, чтобы не закричать. В голове крутилось: «Сколько ещё? Когда это кончится?» Знала — не кончится. Всегда Рома. Всегда боль. Изредка — крупицы похвалы. За них — на всё.

Глухой рык. Он кончил. Отстранился. Поправил штаны, будто ничего не произошло.

— Молодец, — бросил, не глядя. — Теперь делом. Детектив нашёл зацепки. У Державина были грязные дела в прошлом. Связанные с женой.

Вероника медленно выпрямилась. Ноги дрожали — она оперлась о кресло. Поправила платье, провела рукой по волосам. Заставила себя улыбнуться. Кривовато, но — улыбнулась.

— Что именно?

— Её смерть. Слишком чисто всё. Никаких следов, никаких свидетелей. Как будто кто‑то подмёл за собой. Найди мне что‑нибудь, Вероника. Любую ниточку. Я хочу уничтожить его репутацию. А заодно — и его самого.

— Будет сделано, — сказала она, пряча глаза.

Он подошёл. Поцеловал в лоб — сухо, собственнически.

— Ты у меня умница. Иди.

Вероника вышла, прижимая к груди порванное платье. В коридоре остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза. Внутри всё кипело — стыд, унижение, желание когда‑нибудь сказать ему «нет». Но она не могла. Потому что «нет» означало смерть. Или что хуже — изгнание. А без Ромы она никто.

Достала телефон. Набрала Олега. Пальцы дрожали, но голос прозвучал ровно:

— Олег, встречаемся. У меня есть для тебя работа. И помни — если проболтаешься, я найду способ сделать так, чтобы ты пожалел.

Отключилась. Посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Красивая. Молодая. Живая. И мёртвая внутри.

Глава 10. Исповедь в «Элизиуме»

Они ехали молча. Анна сжимала руку Михаила — до боли, до побеления костяшек. За окном мелькали огни, сливались в полосы. Она не видела их. Перед глазами всё ещё стояла Вероника: её улыбка — слишком широкая, будто приклеенная, — шприц в тонких пальцах. Укол. Коротко, резко.

Машина остановилась. Михаил осторожно высвободил руку. Анна почувствовала холод — будто из салона выкачали весь воздух. Пальцы сразу онемели.

— Выходи, — бросил он коротко. — Мы на месте.

Она подняла голову. Вместо привычного подъезда — высотное здание: стекло и металл, острые углы. Отель. Дорогой. Неоновые вывески мигали над входом. Одна буква «О» в слове «Отель» не горела. Анна заметила это и почему‑то запомнила.

Михаил провёл её внутрь. Портье скользнул по ним взглядом — безразлично — и тут же отвернулся к монитору. Вип‑лифт, ключ‑карта, тишина. В лифте пахло дезинфекцией и чем‑то сладким. Анна поймала себя на мысли: «Кто‑то пролил газировку…»

Номер оказался огромным. Панорамные окна, кровать, на которой можно было растянуться в полный рост, мраморная ванная. По углам — белые розы в хрустальных вазах. Слишком много белого. Слишком чисто. Будто никто никогда тут не жил. Анна подошла к подоконнику, провела пальцем по едва заметному круглому отпечатку. След от бокала? Или просто пыль стёрли?

— Здесь ты будешь в безопасности, — сказал Михаил. — Охрана круглосуточно. Никто не войдёт.

— Спасибо, — выдохнула Анна. Опустилась на край дивана, обхватила себя руками. Дрожь не проходила. Зубы непроизвольно стучали. Она пыталась унять их, прикусив губу.

Михаил стоял у окна, спиной к ней. Долго молчал. Слишком долго. Потом повернулся. В глазах — не сталь, как обычно, а что‑то другое. Что‑то, чего она не могла разобрать.