Сигнал Тишины

— На Марсе? Я думала, там только купола и песок.

— Так и есть. — Лия пожала плечами. — Но мои родители — биологи. Они создали первый марсианский сад. Не оранжерею, а именно сад: там был пруд, и ивы, и трава, по которой можно было ходить босиком. Два гектара под куполом, сорок лет работы. Мама говорила: мы не терраформируем Марс, мы даём ему привыкнуть.

— Привыкнуть к чему?

— К тому, что его любят, — сказала Лия просто, без вызова, и Астра поняла, что дома у них так говорили всерьёз.

Она протянула руку и коснулась листа папоротника. Лист был мягкий и тёплый — теплее воздуха.

— Они выглядят счастливыми, — сказала Астра.

— Счастливыми? Растения?

— Не смейся. Но да. Они выглядят так, будто им хорошо.

Лия не ответила сразу. Она смотрела на папоротник — долго, с тем выражением, которое бывает у человека, собирающегося признаться в чём-то неудобном.

— А знаешь… я тоже это заметила, — сказала она наконец. — С тех пор как мы стартовали, они растут быстрее. И ярче. Вот этот, — она коснулась золотистой вайи, — за девять суток дал четыре новых вайи. По норме должен был дать одну. Мхи светятся, хотя я не включала им люциферазный контур, у меня его вообще нет в спецификации. И… — Лия замолчала.

— И?

— И они двигаются в такт.

Астра повернулась к ней.

— Что значит — в такт?

Лия положила планшет на пол и развернула экраном к ней. На экране был график: две кривые, наложенные друг на друга. Верхняя — знакомая до боли, Астра узнала бы её из тысячи: субмодуляция сигнала. Нижняя — почти такая же, только шумнее.

— Это флуоресценция хлорофилла, — сказала Лия. — Я её пишу каждые тридцать минут, это штатная процедура, она ничего не стоит. Смотри сюда.

Она увеличила фрагмент.

— Период тридцать четыре и девять секунды. У сигнала сегодня — тридцать четыре и девять. Совпадение до второй цифры, и оно держится трое суток. Я проверяла на шести видах. У мхов — тридцать четыре и девять. У лиан — тридцать четыре и девять. У папоротника, — она кивнула на угол, — тридцать пять и одна, и это единственное расхождение, и я думаю, что это потому, что он старый.

Астра смотрела на график и молчала.

— Я не подавала это в отчёт, — сказала Лия тихо. — Трое суток. Я знаю, что должна была. Я просто… я знала, что мне скажут. Скажут, что у меня датчик наводку ловит от твоего приёмного тракта. Скажут, что я насмотрелась. Скажут, что девочке с фермы кажется, что её растения танцуют. — Она подняла глаза. — Я не хотела, чтобы это было моё личное. Я хотела, чтобы это было общее. Но для этого надо было пойти и сказать вслух, а я три дня не могла.

— Кай же объяснял, — сказала Астра. — Сказанное вслух…

— Я знаю, что он объяснял. — Лия усмехнулась невесело. — Мне просто было страшно не его реакции. Мне было страшно, что он окажется прав и это наводка. Понимаешь? Я хотела, чтобы это было правдой. А хотеть, чтобы было правдой, — это как раз то, за что тебя Ким вчера на медосмотре спрашивал.

— Он и меня об этом спрашивал, — сказала Астра.

— И что ты ответила?

— Что хочу. — Астра посмотрела на мхи, которые светились в полумраке голубым, как светится в темноте вода. — И что это не отменяет данных.

Лия помолчала.

— Покажи, — сказала Астра. — Тот цветок.

— Какой…

— Ты на него два раза посмотрела, когда говорила про движение. Вон тот.

Лия рассмеялась — коротко, удивлённо.

— Господи. Ты правда это делаешь. Читаешь.

— Это моя работа.

Цветок стоял на втором ярусе, в отдельной плошке: низкий, с широкими бледными лепестками, из тех, что разводят для замкнутых экосистем, потому что они едят мало, а кислорода дают много. Лия подняла его и поставила между ними на пол.

— Смотри внутрь.

Астра наклонилась.

Внутри лепестков, у самого основания, шёл свет. Не отражённый — собственный: тёплый, ровный, золотистый, он разгорался из ничего, держался секунду и гас, и после этого наступала пауза.

Астра начала считать про себя.

Раз. Два. Три.

Она не досчитала. Свет разгорелся снова — и она поняла, что сбивается не потому, что ошиблась, а потому, что считает привычкой на сорок семь, а период ушёл.

— Тридцать четыре и девять, — сказала Лия.

— Да.

— Он пульсирует, — сказала Астра.

— Он пульсирует, — согласилась Лия.

Они сидели на тёплом полу и смотрели, как цветок дышит.

— Когда ты последний раз была здесь ночью? — спросила Астра.

— Позавчера. Но тогда было тридцать восемь.

— За двое суток период упал на три секунды.

— И он падает с момента отлёта, — сказала Лия. — Сорок семь, сорок одна и три, тридцать восемь и шесть, тридцать четыре и девять. Если построить кривую — она не линейная. Она ускоряется.

Астра выпрямилась.

— Покажи.

Лия вывела на планшет всю историю: девять точек, соединённых линией, и под ней вторую — скорость изменения.

— Вот здесь, — она ткнула пальцем в середину, — мы вошли в пузырь. А вот здесь скорость начинает расти. Не скачком. Плавно. Как будто…

— Как будто кто-то идёт нам навстречу, — сказала Астра, — и ускоряет шаг.

Лия посмотрела на неё.

— Ты это вслух сказала.

— Сказала.

— В отчёт пойдёт?

— Пойдёт, — сказала Астра. — С пометкой «интерпретация, не подтверждена». Но пойдёт.

Лия медленно кивнула. Потом обхватила колени руками и сказала совсем другим голосом — тихим, без той быстрой тёплой энергии, которая была у неё днём:

— Астра. Оно опасно?

— Не знаю.

— А красиво?

Астра посмотрела на цветок, который разгорался и гас в темноте четвёртого отсека второй палубы, в ста восьмидесяти астрономических единицах от всего, что она знала.

— Да, — сказала она. — Очень.

— Тогда я не знаю, что мне с этим делать, — сказала Лия.

— Никто не знает, — ответила Астра. — Но это не случайно. Случайное не держит период до второй цифры на шести видах сразу.

Они помолчали.

— Можно я запишу? — спросила Лия. — У меня дневник. Голосовой. Я его веду с восемнадцати лет, я на Марсе без него бы сошла с ума.

— Записывай.

— Нет, я не сейчас. Я потом. У себя.

Лия подняла цветок, поставила его обратно на второй ярус и осталась стоять, глядя на него снизу вверх.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она. — Я биолог. Я восемь лет училась. Я знаю, что у растений нет ни нервной системы, ни приёмника, ни единого органа, которым можно поймать радиоволну на длине в двадцать один сантиметр. У них нет способа это услышать. — Она обернулась. — А они слышат.

— Значит, способ есть, — сказала Астра. — Мы просто называли его другим словом.

В половине четвёртого в оранжерею вошла Роза с чемоданом.

— Не вставать, — сказала она. — Я на двадцать минут.

Она поставила чемодан на свободный стеллаж, достала портативный анализатор, катушку провода и четыре датчика, и следующие двадцать минут занималась тем, чем занимаются механики, когда им показывают чудо: искала, где надувательство.

Она обошла все шесть видов. Наклеила датчик на плошку папоротника, второй — на стеллаж, третий — на переборку в метре от стеллажа, четвёртый — на собственный палец. Протянула провод от анализатора до распределительного щита и включила щит на полную нагрузку. Потом выключила. Потом включила климат-контур на форсаж.

— Ну? — спросила Лия.

— Нуль, — сказала Роза. — Наводки нет. Земля чистая, экран чистый, фон от приёмного тракта на два порядка ниже твоего сигнала. — Она отклеила датчик от пальца. — Я хотела бы тебе сказать, что это аппаратура. Я два дня хотела.

— И что ты скажешь теперь?

— Теперь я скажу, что это не аппаратура. — Роза уложила провода в чемодан ровными кольцами, так укладывают то, что ещё понадобится. — И ещё я скажу одну вещь, и ты её запиши, потому что через месяц кто-нибудь на Земле заявит, что мы тут все сошли с ума коллективно. Я механик. Я двадцать два года чиню то, что построили люди. Я сегодня первый раз вижу то, что построили не люди.

Лия записала.

Роза закрыла чемодан и не ушла.

— У вас тут можно сесть? — спросила она.

Так они оказались на полу втроём, и следующие полчаса Роза рассказывала про маршевый контур «Эхо» — как он устроен, почему кольцо Алькубьерре держится на отрицательной плотности и почему это самое хрупкое, что есть на корабле, и что будет, если пузырь схлопнется. Она рассказывала это так, как рассказывают про больного родственника: с раздражением и любовью.

Цветок в углу разгорался и гас.

— Тридцать четыре и девять, — сказала Роза, досчитав вслух. — Я проверила по своим часам. Совпадает.

— У всех совпадает, — сказала Лия.

— У всех, — согласилась Роза. — Вот это мне и не нравится.

Она ушла в четыре, оставив один из датчиков приклеенным к стеллажу: «пусть пишет, место не занимает».

Астра осталась.

— Можно я сделаю одну вещь? — спросила она.

— Какую?

— Я хочу попробовать ответить.

Лия посмотрела на неё внимательно.

— Через цветок?

— Через свет, — сказала Астра. — У вас здесь светильники полного спектра с программным управлением. Если сигнал реагирует на ритм живого, значит, он различает ритмы. Значит, ему можно показать свой.

— Это эксперимент, — сказала Лия. — Кай сказал, что никаких экспериментов с приёмным трактом.

— Я не трогаю приёмный тракт, — сказала Астра. — Я трогаю твои лампы. Роза их проверила, фон чистый. Если Кай спросит, я скажу, что это была моя инициатива и что ты пыталась меня остановить.

— Я не пыталась.

— Значит, я совру. Первый раз за двенадцать лет.

Лия рассмеялась и полезла за пультом освещения.

Они выставили программу: двенадцать импульсов, сорок семь секунд между ними — старый период, тот, который сигнал носил двенадцать лет. Астра села на пол напротив цветка, положила планшет с флуориметром на колени и включила запись.

— Начали, — сказала Лия.

Свет мигнул. Раз.

Цветок продолжал идти на тридцать четырёх и девяти.

Мигнул второй раз. Третий.

На четвёртом импульсе — Астра потом пересматривала запись шесть раз, потому что не поверила, — на четвёртом импульсе цветок пропустил удар.

Не сбился. Не ушёл в другой период. Именно пропустил: разгорелся на долю, погас и следующий цикл начал так, будто между ними не было паузы в тридцать четыре секунды, а была пауза в сорок семь.

Один раз из двенадцати.

— Ты видела? — прошептала Лия.

— Видела.

— Это ответ?

— Это один пропуск из двенадцати, — сказала Астра. Голос у неё дрожал, и она слышала это. — Статистически это ничто. Я должна записать именно так: «единичное событие, не воспроизведено».

— А ты?

— А я, — сказала Астра, — думаю, что он услышал и задумался.

Они повторили эксперимент ещё дважды. Цветок шёл ровно на тридцать четырёх и девяти и больше не пропустил ни одного удара.

Астра записала в журнал всё: и первый пропуск, и два неудачных повтора, и время, и номера циклов. В графе «выводы» она написала:

«Однократная реакция на искусственно заданный период 47 с. Не воспроизведена. Интерпретация невозможна. Продолжать наблюдения; не публиковать».

Потом подумала и дописала вторую строку, которую в отчёт уже не вносила:

«Но я знаю, что это был ответ».

Они вышли из оранжереи в начале шестого. В коридоре было прохладно после влажного тепла четвёртого отсека, и Лия на пороге обернулась.

Цветок разгорался и гас в полумраке, за стеклом, среди фиолетовых лиан и светящихся мхов — маленький, тёплый, ровный.

— Он там один, — сказала Лия.

— Он не один, — ответила Астра. — С ним тридцать четыре и девять.

2. Дневник Лии

Каюта у Лии была такая же, как у всех, — четыре на три, койка, привинченный стол, — но у неё одной на полках стояли растения. Семь плошек, расставленных по росту: мхи впереди, два маленьких папоротника сзади, и посередине — росток ивы в стакане из-под йогурта, который она везла с Марса второй год и не разрешала трогать никому.

Над столом висела фотография: двое в рабочих комбинезонах на фоне купола, мужчина держит на плече свернутый шланг, женщина показывает в кадр закрытый кулак, из которого торчит зеленый росток. Под фотографией Лия когда-то приклеила бумажку с надписью «сад № 1, год четвёртый». Бумажка отклеилась на третьем месяце полёта, и Лия её не стала приклеивать обратно.

Она села на койку, обняла колени и включила запись.

Начала и остановилась на второй фразе. Выключила. Стерла.

Записала ещё раз — дольше, сбивчиво, про то, что Роза пришла с чемоданом и что Астра мигала лампами и что старый папоротник догнал. Переслушала. Стерла.

В третьей версии она начала со слов «Дневник Лии Стоун» и не остановилась до конца.

Потом сидела с планшетом на коленях и смотрела в иллюминатор, где шли потоки — синие, фиолетовые, золотые, — и думала о том, что ведёт дневник с восемнадцати лет и ни разу за десять лет не стирала две записи подряд.

Голосовая заметка. Личный архив Л. Стоун, борт «Эхо». Запись 214, 02:40 корабельного времени. Расшифровка автоматическая, не отредактирована.

«Дневник Лии Стоун. День… не знаю какой. Одиннадцатый, кажется. Мы в гиперпространстве.

Я сегодня в первый раз за три дня сказала вслух. Про растения. Астре. Я готовилась к этому два дня — придумывала, как войду, как положу планшет, как скажу первое предложение, чтобы оно звучало не как „мне кажется“, а как „вот данные“. В итоге она вошла сама, села на пол рядом со мной и сказала, что папоротники выглядят счастливыми. И я вывалила всё за четыре минуты.

Мама бы смеялась. Мама всегда говорила: Ли, ты можешь молчать сколько угодно, но если рядом кто-то, кто слушает по-настоящему, тебя хватит на полчаса.

Растения пульсируют. В такт с сигналом. Тридцать четыре и девять. Я проверила на шести видах, я подняла архив с „Гелиоса“, я поставила контрольные плошки в трёх разных отсеках — в оранжерее, в медицинском и в грузовом, где нет ни одного приёмника. Везде тридцать четыре и девять. В грузовом — тоже. Это не наводка. Я не знаю, что это, но это не наводка.

И это красиво. И страшно. И я не знаю, как держать в голове и то и другое сразу, поэтому держу по очереди.

Думаю о Дмитрии. О том, что он сказал. О том, что я сказала. Я люблю его, я знаю это давно — с курсов, с того дня, когда он извинился перед преподавателем за то, что кашлянул. Я тогда подумала: вот человек, который извиняется за то, что существует. И мне захотелось, чтобы он перестал.

Сегодня он читал мне стих. Про паузу между двумя ударами сердца. Про то, что он называл её тишиной, а это была не тишина. Я чуть не умерла на месте, потому что это же ровно про меня. Я шесть лет думала, что между нами тишина, а это была не тишина, это я не дослушала.

Он сказал „я тебя люблю“ так, будто сдавал экзамен. Четырьмя предложениями. Без единого лишнего слова. Я потом полчаса сидела у себя и ревела, и не могла объяснить себе почему, пока не поняла: потому что за него испугалась. Он слишком долго держал это в себе. Люди не должны столько держать.

Думаю о родителях. О Марсе. О доме. Скучаю. Я не была в саду два года, и мне снится пруд — как он пахнет в августе, когда вода тёплая и ивы стоят в ней до половины ствола. Папа бы сейчас сказал: Ли, если твои мхи светятся без люциферазного контура, значит, они нашли способ, а твоя задача — не мешать им и записывать. Он всегда так говорил. Не „объясни“, а „не мешай и записывай".

Я не знаю, что нас ждёт. Но я готова. Потому что я не одна. Со мной Дмитрий. Со мной Астра — я сегодня поняла, что она именно слушает, а не ждёт своей реплики, и я таких людей за всю жизнь встретила, может, троих. Со мной все они. И это… это самое важное.

Ещё. Я сегодня не сказала Астре одну вещь. Про цветок в углу. Тот, который старый и у которого тридцать пять и одна.

У него не тридцать пять и одна. У него тридцать пять и одна была вчера. Сегодня у него тридцать четыре и девять. Он догнал.

Я не знаю, зачем я это скрыла. Наверное, потому, что если старый папоротник догнал, значит, это не свойство вида и не случайность, а что-то, что происходит с каждым по отдельности. Значит, с нами говорят не со всеми сразу.

Значит, с каждым.

Конец записи».

3. Сон Астры

Ей снилось поле.

Бескрайнее, по колено золотой пшеницы, и пшеница стояла не неподвижно, а шла волнами — от горизонта до горизонта, медленно, будто по ней проводили ладонью. Небо над полем было фиолетовое, густое, того оттенка, который на Земле бывает только в первые две минуты после заката, и на этом небе стояли два солнца: одно большое и белое, второе маленькое и красное, и они не мешали друг другу.

Астра шла по меже и не удивлялась ни полю, ни небу. Во сне вообще редко удивляются — удивление приходит потом, в отчёте.

Вдалеке стояла фигура.

Женщина. В светлом, без головного убора, волосы подобраны, как подбирают их люди, привыкшие работать на ветру. Она стояла спиной и смотрела туда, где два солнца сходились к горизонту.

Астра остановилась. Она знала, кто это, ещё до того, как фигура начала поворачиваться, — знала всем телом, спиной, руками, так знают голос в толпе.

Женщина обернулась.

— Астра. Ты идёшь.

— Мама? Это ты?

Елена Новак была молодой. Такой, какой Астра её почти не помнила: тридцать с небольшим, без той вертикальной складки между бровей, которая появилась к сорока, и без усталости вокруг рта. Она была в светлой рабочей рубашке с закатанными рукавами, и на запястье у неё был старый ремешок от датчика, который она носила годами и не снимала даже в душе.

— Это я, — сказала мать. — И это не я. Я — часть большего. Мы все — часть большего.

— Где ты? — Астра услышала собственный голос и поразилась, какой он детский. — Я искала тебя так долго.

— Я знаю. — Мать улыбнулась, и от этой улыбки у Астры заныло под рёбрами, потому что она вспомнила её не по фотографии, а по ощущению: так пахло от неё тёплым металлом и пылью. — Я здесь. В ритме. В сигнале. В тебе. Ты найдёшь меня, если будешь слушать.

— Я слушаю. Я двенадцать лет слушаю.

— Я знаю, — сказала мать. — Поэтому ты здесь.

Пшеница пошла волной сильнее, и Астра почувствовала, что поле не кончается — не в том смысле, что большое, а в том, что у него вообще нет края, и что небо над ним держится не потому, что так устроено небо.

— Мама. Подожди.

— Слушай ритм, Астра. — Мать сделала шаг назад, и золотой свет пошёл от неё, как идёт свет от человека, который встал между солнцем и камерой. — Он — ключ. Он — дверь. Он — дом.

— Мама!

Фигура растворилась — не исчезла, а именно растворилась, как растворяется сахар в тёплой воде: сначала потеряла края, потом середину, потом осталось только место, где она была, и место это продолжало светиться.

Астра проснулась резко, всем телом, так просыпаются от падения.

В каюте было тихо. Ночной режим, янтарная полоса у пола, ровный гул климата. Фотография в рамке над столом — тёмный прямоугольник, на котором ничего не разобрать без света.

В ушах звучало: тридцать четыре и девять. Тридцать четыре и девять. Тридцать четыре и девять.

Она села и посмотрела на часы.

Потом посмотрела ещё раз.

Запись медицинского датчика, который она не снимала на ночь — привычка, оставшаяся от трёх недель эксперимента с собственным пульсом, — шла непрерывной линией. Астра развернула её и прокрутила назад, к моменту пробуждения, и дальше, в сон.

Данные были такие.

Первые девять минут после засыпания: пульс шестьдесят два, дыхание четырнадцать, движение глаз отсутствует. Глубокая фаза.

Потом — сорок одна минута: пульс сто один, дыхание двадцать шесть, движение глаз быстрое, сплошное — фаза сновидения. И под ней — вторая кривая, та, которую датчик писал с кожного потенциала, потому что она входила в штатный набор мониторинга и никто никогда не смотрел на неё отдельно.

Вторая кривая шла в такт. Тридцать четыре и девять.

Астра смотрела на экран очень долго.

Потом она открыла корабельный журнал и запросила разницу между личным временем датчика и корабельным атомным. Ответ пришёл сразу, потому что запрос был штатный: расхождение ноль целых ноль четыре секунды за одиннадцать суток. Приборы шли вместе.

Значит, сорок одна минута была сорок одной минутой.

Значит, ей снилось поле, и пшеница, и два солнца, и мать, которая сделала шаг назад, — и всё это заняло сорок одну минуту, а она помнила это как долгое, с разговорами и паузами, как минимум на полчаса больше.

Она вспомнила, как Ким вчера спрашивал Дмитрия про запах, и подумала, что завтра Ким задаст ей тот же вопрос, и что она ответит правду: запах был. Тёплый металл и пыль.

Астра встала, подошла к иллюминатору и прижала ладонь к стеклу.

Снаружи шли потоки — синие, фиолетовые, золотые, — и на их фоне корабельное стекло отражало её собственное лицо, и лицо это было мокрое, и она не заметила, когда успела заплакать.

— Я иду, — сказала она тихо.

Потоки шли мимо.

— Я иду, — сказала она громче и не узнала свой голос, потому что в нём не осталось ни усталости, ни двух бессонных суток, ни двенадцати лет отказов из архива.

Она вернулась к столу, включила свет, открыла чистый файл и написала три строки — сухо, как писала отчёты на «Селене»:

«Субъективно: сон длительностью не менее 60 минут, с диалогом и устойчивой визуальной сценой. Объективно: фаза БДГ 41 минута. Расхождение приборного и субъективного времени — не менее 1,4 раза. Кожный потенциал в фазе БДГ синхронизирован с периодом сигнала (34,9 с).

Вывод: контакт происходит во сне. Механизм неизвестен. Сон не является обычным сновидением, поскольку оставляет измеримый след, синхронный с внешним источником».

Она перечитала, зачеркнула последнее слово «источник» и написала сверху: «собеседник».

Потом легла обратно, не выключая света, и уснула через четыре минуты.

Поле ей больше не снилось. Но когда она проснулась утром, кривая в датчике шла ровно, тридцать четыре и девять, и Астра не могла доказать никому — ни Киму, ни Каю, ни себе, — что это значит; и всё равно знала, что значит.

В восемь сорок её вызвали в медицинский отсек.

Ким встретил её так же, как вчера Дмитрия: с датчиками в руках, без вопросов и без сочувственного наклона головы.

— Садись. Расскажешь сама или мне расспрашивать?

— Сама. — Астра села. — Мне снилась мать. Сорок одна минута по датчику, субъективно — больше часа. Пульс сто один, дыхание двадцать шесть. Кожный потенциал в фазе шёл синхронно с периодом сигнала. Я всё записала и передала в журнал ночью, в ноль пять десять.

Ким посмотрел на неё поверх экрана.

— Ты записала до того, как тебя позвали.

— Да.

— Почему?

— Потому что если бы я рассказала устно, это была бы моя история. А так это данные. — Астра помолчала. — Я двенадцать лет ждала этого сна, доктор Ким. Мне нужно, чтобы ему можно было не верить и он всё равно остался.

Ким молчал несколько секунд.

— Запах был? — спросил он.

— Был. Тёплый металл и пыль.

Он записал. Потом задал ещё шесть вопросов — про цвет неба, про то, двигалась ли фигура, про слова, про ощущение времени при пробуждении, — и на каждый Астра отвечала точно, потому что успела прокрутить сон в голове раз двадцать.

— Знаешь, что меня беспокоит? — сказал Ким, откладывая датчик.

— Что нас трое.

— Что вас трое, — согласился Ким. — Дмитрий — образ наяву, через двое суток после входа. Ты — сон, через одиннадцать. Лия не видит ничего, но у неё растения, и она мне вчера на медосмотре сказала, что боится не того, что они пульсируют, а того, что ей это нравится. — Он потёр переносицу. — Роза пока держится, но она единственная, кто за сутки дважды перепроверил собственные приборы, а это тоже симптом.

— Вы хотите нас снять с маршрута.

— Я хочу, чтобы меня услышали, когда я скажу, что не хочу. — Ким посмотрел ей в глаза. — Астра. Я врач. У меня нет инструмента, которым можно отличить посмертное послание от родителя — от галлюцинации горя. Я двенадцать часов думал, откуда бы его взять, и не придумал. Поэтому я сделаю единственное, что могу: я запишу всё, что вы мне рассказали, своими словами, без интерпретаций, и я не дам никому на борту объявить это болезнью. И я попрошу вас об одном.

— О чём?

— Если кто-то из вас услышит или увидит что-то, что толкнёт его на необратимый поступок, — он придёт сначала ко мне. Не к Каю. Ко мне. — Ким помолчал. — Капитан отвечает за корабль. Я отвечаю за тех, кто на нём летит. Иногда это разные задачи.

Астра кивнула.

— Обещаю.

— Спасибо. — Он встал и открыл дверь и уже в проёме, не оборачиваясь, сказал: — Твоя мать. Она правда пахла металлом и пылью?