Капкан из Аравии

Иван Чернышов

Капкан из Аравии

Глава

Меня зовут Мирон. Мне тридцать восемь лет. Руки у меня в мозолях, спина не разгибается, лицо обветренное, как старая кожа. Живу я один.

Работаю на каменоломне. Долблю камень с утра до ночи. Прихожу домой — руки трясутся, в ушах звенит, перед глазами белые пятна. Платят нормально. На жизнь хватало бы. А по вечерам и выходным я ставлю капканы на волков и лис — это приработок. Шкуры продаю заезжим торговцам.

Жена моя, Дарья, ушла четыре года назад. Не к кому-то. Просто ушла. Пешком, на рассвете, с узлом вещей. Не оглянулась. Не написала. Исчезла. Дочку звали Маша. Ей было шесть.

В те годы всё было иначе. Я приходил с каменоломни уставший — спина не разгибалась, руки не слушались. Открывал дверь, и меня встречал запах похлёбки. Дарья стояла у печи. Маша бежала ко мне — маленькая, тёплая, обхватывала мою ногу и не отпускала. Я садился за стол. Мы ели вместе. Маша что-то рассказывала — про птицу, которую видела во дворе, про камень, который нашла у колодца. Дарья смеялась. Я смотрел на них и думал: «Вот оно. Вот что важно».

Я любил их. Правда любил. Но была мечта.

Я увидел его двадцать лет назад. Мне было восемнадцать. Приезжий торговец остановился в нашей деревне на ночлег, и с ним был конь. Серый, в белых пятнах — как зимнее небо, в котором местами проглядывает снег. Я никогда такого не видел. Он стоял в тени старого вяза, и солнце падало на него сквозь листья — пятнами. Шкура у него была серая, но эти белые пятна... они светились. Как будто под серой шерстью пряталось что-то другое. Что-то чистое. Шея выгнута дугой. Морда тонкая, как у птицы. Глаза — два тёмных угля. А хвост — длинный, шелковый, — поднимался, когда он шёл, как знамя.

Я стоял и смотрел. Долго. Торговец заметил и сказал:

— Хорош, а? Полукровка. Но кровь арабская. Чуешь?

Я кивнул. Я не мог отвести глаз.

— А бывают чище? — спросил я.

— Бывают, — сказал торговец. — Чистокровные. Из Аравии. Белые, как снег. Без единого пятна. Но таких ты не увидишь. Таких возят только для богатых.

Я не спал в ту ночь. Всё думал о нём. Не о том коне, что стоял под вязом. А о другом. О том, которого я никогда не видел. Чисто белом. Без единого пятна. Как снег. Как кость. Как что-то, что не должно стоять на этой грязной земле.

Утром торговец уехал. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за холмом. А потом пошёл работать. И с того дня я знал: у меня будет такой конь. Чисто белый. Без единого пятна. Рано или поздно. Я буду копить. Я буду работать. Я буду ждать, сколько понадобится. Двадцать лет.

За это время я женился на Дарье. У нас родилась Маша. Я работал на каменоломне, ставил капканы, продавал шкуры. И каждый грош уходил в сундук. Старый, окованный железом, с замком. Мне он достался от отца. Отец умер, когда мне было двадцать, и кроме этого сундука не оставил ничего. Пустой, тяжёлый, с потемневшим от времени деревом. Я не знал, что в нём хранить. А потом понял.

Я прятал сундук под половицей. Иногда доставал, открывал, пересчитывал, закрывал заново. Мне казалось, что если я не буду его проверять — он исчезнет. Или кто-то найдёт. Или что-то случится. Я видел его во сне. Каждую ночь. Белый жеребец, идущий по зелёному полю. Ни единого пятна. Ни единого изъяна. Я сидел на нём, и ветер бил в лицо, и я смеялся. Во сне я был счастлив. По-настоящему. Так, как никогда не был наяву. Просыпался — и шёл долбить камень.

Каждый грош уходил в сундук. Маша ходила в ботинках, которые жали. Зимой в доме было холодно. Дарья шила рубахи из мешковины. Я знал это. Видел. И всё равно копил. Однажды Дарья сказала:

— Ей нужны новые ботинки.

Я ответил:

— Потерпит.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом отвернулась и больше не просила. Я любил их. Но конь был важнее. Я сам не понимал, как это возможно. Но это было так.

Я запрещал Маше ходить в лес. Строго запрещал. Говорил: там волки. Там ямы. Там бурелом — ногу сломаешь. Играй возле дома, возле колодца, возле крыльца. Но не в лес. Она кивала. Обещала.