Встреча специального назначения

Лайза Фокс

Встреча специального назначения

Отпусти

Первым, что я увидела, открыв глаза от звука будильника, был Лёша. Он тепло улыбался, глядя на меня. И, как в минуты сильного душевного волнения, прикасался указательным пальцем к переносице.

В детстве у него было плохое зрение. Лёша исправил его регулярными упражнениями. Очки снял, а привычка их поправлять осталась. И это было удивительно трогательно видеть такого сильного парня смущённым.

Я протянула руку и коснулась холодного стекла фоторамки. Провела своими пальцами по его запястью. Лёша смотрел на меня серыми глазами, и я хотела дотронуться до русых, коротко стриженных по уставу волос.

Его взгляд из-под чётко очерченной ровной линии бровей утащил меня в тот вечер, когда мы компанией гуляли в парке. Я фотографировала заснеженные деревья. Повернулась к Лёше, а тот сказал:

– Давай встречаться!

Рука дрогнула, и появился этот снимок. Всё, что осталось от Лёши.

Пока всё!

На электронных часах горело 5:30 утра, и дата – десятое июля. Снова десятое. У меня всё в жизни происходило в эту дату. Сегодня было ровно 6 месяцев, как уехал Лёша. Полгода, как от него не было ни единой весточки.

В глазах защипало. Но, услышав шелест бабулиного одеяла, я моментально подобралась. Вскочила с кровати, собрала с хвост длинные кудри, и, не ища тапочки, кинулась в соседнюю комнату, пока ба не натворила чего-нибудь, пытаясь мне помочь.

– Бегу!

– Фу, ты, заполошная! Я и сама всё могу.

– Бабуля, всё уметь и всё делать самой – не одно и то же. Почувствуй себя королевой. Отдай работу челяди!

Обычно мы так пикировались, когда я приходила между дежурствами домой и ещё не падала от усталости. Но сегодня бабуля шутить не собиралась. Она решительно приподнялась на локтях и посмотрела на меня сурово.

– Будильник? Опять взяла подработку?

Я достала перчатки и салфетки из тумбочки. Делая вид, что сильно занята, на бабулю не смотрела.

– Лето. Все в отпусках. Работать и так-то некому. А сейчас вообще жуть. Вчера в детской я была одна на весь этаж.

Бабушка сердито мотнула головой, и её седые волосы, уже прилично отросшие с последней стрижки, рассыпались по плечам. Но не безвольно, а в порыве. Вместе со взглядом, которым она осаживала возмущённых в поликлинике, выдавал в ней валькирию.

– Ты мне, Полина, зубы не заговаривай. Убить себя решила? График сутки через трое не просто так придумали. А ты что решила? Упасть на ступенях детской больницы после очередного дежурства? Из-за памперсов для меня?

И снова я шустро стучала выдвижными ящиками, имитируя занятость. Этот разговор был не первым и не сто двадцатым. Я знала все его вариации и сегодня готовилась к худшему.

– Баб, при чём здесь памперсы? Я же говорю – все в отпусках. Вот Тамара и попросила помочь. Я же не собираюсь так всю жизнь работать. Только сейчас поддежурю, и опять выйду в сутки через трое.

Но бабулю успокоить не удалось. Она подтянула к себе дополнительную подушку и, морщась от боли, подоткнула её со спины. Теперь бабушка полусидела, глядя на меня осуждающе.

– С этим надо что-то решать, Полина.

Я вздохнула. Любой проверенный мной ответ в этой ситуации ничего не менял. Я знала, что Лариса Петровна, как звали её когда-то пациенты терапевтического участка, на этом не остановится.

Разумеется, угадала. Но под испепеляющим взглядом бабули продолжала процедуры ухода за лежачим пациентом, ещё быстрее.

– Полина, ты можешь молчать. Делать вид, что не слышишь меня. Но реальность от этого не изменится. Надо заканчивать госпиталь на дому.

Мои движения рефлекторно ускорились. Но в полемику я вступать не собиралась. Бабушке хватало и своего запала.

– Сдай меня в хоспис, Полина.

Да что же такое! Даже в очередной раз это было больно.

Я попыталась отшутиться:

– Бабуль, тебе 87. За тебя, как за стеклотару, много не дадут. Поэтому останешься тут, пока твоя рыночная стоимость не увеличится.

– Пока? – Идеальные брови взлетели вверх. – Полина, я уже год в постели. Как неоперабельный пациент, я никогда не встану на ноги. Ты гробишь на меня свои силы, тратишь время и молодость.

Я торопилась обработать опрелость на левом бедре. Но зная, что Лариса Петровна успеет высказать мне всё из своего убойного репертуара, крепче стиснула зубы.

– Ты слишком мягкосердечная. Надо уже научиться удалять из своей жизни ненужное. Если ты будешь жить одна, выйдешь замуж и нарожаешь мне на радость детей.

– Бабуль, так не за кого. Никто не сватается.

Глаза старушки потемнели. Она резко обмякла. Стала тонкой, почти прозрачной, болезненно бледной и хрупкой. Коснулась моей руки своими тонкими узловатыми пальцами и со слезами в голосе прошептала:

– Потому что ты цепляешься за Лёшу, а его нет. Совсем нет, Полинушка. Понимаешь? Не надо цепляться за воспоминания. Отпусти его, Полина. Забудь.

Меня словно кипятком окатило. Я вскочила на ноги, выронив звякнувший о поднос пинцет. Руки ходили ходуном. Сердце дробно билось в груди, но я не сдалась. Посмотрела бабушке прямо в глаза и отчеканила:

– Нет. Он жив. Я буду ждать.