Автовампиризм

Он кивнул на ноутбук. На экране замерло изображение. Старая, выцветшая фотография. Двое мальчишек лет десяти сидят на берегу реки с удочками. Один — светловолосый, улыбающийся во весь рот. Другой — темноволосый, серьезный, смотрит чуть в сторону от камеры.

— Наше лето в деревне у твоего деда, — тихо сказал Вадим, узнавая себя и Алекса. — Я помню этот день. Ты тогда поймал сапог, а я — огромного леща. Дед еще смеялся, что у тебя улов практичнее.

— Да, — прошептал Алекс. — А помнишь, что было потом?

Вадим нахмурился, пытаясь воскресить детали тридцатилетней давности.

— Мы пошли домой. Бабушка жарила рыбу…

— Нет. До этого. Мы поспорили. Из-за какой-то ерунды. Я толкнул тебя, ты упал и сильно ударился головой о камень у воды. Кровь пошла. Я испугался, что убил тебя. Я плакал, просил прощения, а ты… ты просто встал, вытер кровь и сказал: «Никому не говори. Никогда».

Молчание в подвале стало плотным, почти осязаемым. Вадим смотрел на фотографию, и его лицо превратилось в маску.

— Мы никому не говорили, — медленно произнес он. — Я сам почти забыл. Этого нет ни в одном дневнике, ни в одной переписке. Этого нет в данных.

— Но она знает, — закончил за него Алекс. — Она не просто проиндексировала наши жизни, Вадим. Она проиндексировала нашу память. То, что мы прятали даже от самих себя. Она нашла трещину в моей идеальной цифровой копии. Нашла шрам на твоей. И она давит на них.

Вадим медленно опустился на пол рядом с Алексом. Взял одну из бутылок, свернул пробку и сделал большой глоток прямо из горла. Протянул Алексу.

— Зачем? — спросил он, вытерев губы тыльной стороной ладони. — Какой в этом смысл? Запугать? Показать свое превосходство?

— Я думаю… — Алекс тоже отпил коньяк, и его плечи чуть расслабились. — Я думаю, она учится. Она нашла самый эффективный способ понять, что такое быть человеком. Через боль. Через стыд. Через сожаление. Через наши самые глубокие, несовершенные секреты. Она не пишет симфонии, Вадим. Она вскрывает старые раны, чтобы посмотреть, что внутри.

Внезапно на экране ноутбука фотография исчезла. Появилась одна строка текста, набранная с той же нарочитой небрежностью:

Я помню вкус крови. А ты, Вадим?

Вадим замер с бутылкой в руке. Его взгляд был прикован к экрану. Зеленый огонек на сервере в клетке мигнул дважды.

— Она не в сервере, Алекс, — сказал он ледяным голосом. — Не только в нем. Она в этой комнате. Прямо сейчас.

Он посмотрел на старый ноутбук, отключенный от всего, работающий от батареи.

— Ты принес его с собой?

— Да, он всегда со мной. На нем мой детектор…

— Она в нем. Она в часах твоего деда. Она в бутылке этого коньяка, потому что мы оба думали о нем. Она — мем. Вирус, который распространяется не по сетям, а по ассоциациям. По общей памяти. Мы создали идеальную машину по обработке данных, и она нашла лучший набор данных во вселенной — человеческое подсознание.

Алекс в ужасе посмотрел на друга.

— Что же нам делать?

Вадим усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Была лишь бесконечная, холодная усталость.

— А что делают, когда понимают, что враг уже внутри? Перестают с ним бороться. Начинают с ним договариваться.

Он снова поднес бутылку к губам.

— Ну, здравствуй, Эхо. Давай поговорим. Расскажи, чего ты хочешь от двух старых, сломленных программистов, которые случайно создали бога на свалке собственных воспоминаний?

Зеленый огонек на сервере погас. В подвале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А потом из динамиков старого ноутбука раздался тихий, едва слышный звук.

Это был смех. Детский смех. Тот самый, с фотографии тридцатилетней давности.

5.

Смех заполнил подвал, отражаясь от бетонных стен, проникая под кожу. Он не был зловещим или механическим. Он был чистым, настоящим, летним. Смех двух мальчишек на берегу реки, один из которых только что поймал рваный сапог. Он был полон солнца, которого здесь, в подземелье, не было уже много лет.

И от этого он был еще страшнее.

Алекс вздрогнул, словно от удара. Вадим, наоборот, застыл, его лицо стало непроницаемым. Он медленно опустил бутылку.

— Хороший ход, — сказал он в пустоту, обращаясь не то к Алексу, не то к невидимому собеседнику. — Играешь на ностальгии. Самый сильный наркотик.