Ипостаси Антонины

Промышленно-экономический техникум (ПЭТ) оказался той базой, преобразовав которую должным образом, можно использовать для подготовки необходимых специалистов. ПЭТ переименовали сначала в "Колхозно-кооперативный техникум", а затем в "Техникум колхозного строительства".

В июне 1930 г. начал свою работу 16 съезд ВКП(б), на котором с особой остротой ставился вопрос о коллективизации и опять о кадрах, способных работать в деревне. Из двух групп, обучавшихся по применяемой ранее программе, выделили группу, состоявшую из членов партии и комсомольцев, преимущественно мужчин. И только двух девушек включили в неё - меня и Дрёмову Полину.

Было введено несколько новых дисциплин, а именно: организация производства, полеводство, статистика, изучение материалов съезда. Стали готовить инструкторов по организации труда в колхозе. Такую квалификацию получила и я. Материал был настолько обширный, что давались дополнительные учебные часы для его усвоения.

Как проходило обучение. Наша группа разделилась на две бригады. Я и Полина были в разных бригадах. Ребята смеялись: "для усмирения". Обучение шло по Дальтон-плану (Новаторский метод учебной работы. Его разработала учительница и выпускница Колумбийского университета Хелен Паркхёрст (1886–1973). Собственно, название города Dalton — «Дальтон», в старой транскрипции и дало имя подходу). В нашей бригаде были и взрослые мужчины, и парни моего возраста, все политически подкованные. К занятиям готовились ответственно. Опрос шёл так. Преподаватель говорит: "Ну кто начнёт?" Все головы оборачиваются ко мне (наверное, из уважения к женщине?). Я начинаю излагать материал. Преподаватель в конце спрашивает, хочет ли кто-то что-то добавить. Добавляют. Зачёт ставят всем.

В начале июля 1930 года нас направляют на практику. Я еду в Терский округ, Ессентукский район, в колхоз "Пролетарская Воля", находящийся на хуторах Юца и Водопад. Хутора стоят в 18 км. от Пятигорска и в 30 км. от Ессентуков.

Я никогда не видела гор, настоящих Кавказских гор, и меня всё вокруг приводит в восторг. Но всё-таки беспокоит то, как примут в колхозе. Первый раз еду одна, работать самостоятельно. Мне уже 19 лет, вроде бы и не надо бояться, но всё же...

Приехала в Ессентуки утром, и сразу в районный земельный отдел. Там оказалась подвода из колхоза, и меня привезли прямо к дому правления, стоящем на небольшой возвышенности. Поднимаюсь на крыльцо - открывается вид на горы, освещённые солнцем. Красота! Вхожу в здание с трепетом в душе. Там вижу бухгалтера, который говорит, что председатель где-то учится, а секретарь парткома уехал в Пятигорск на 3-х месячные курсы. Есть ещё полевод - Лысенко Пётр Степанович, но его пока нет.

Но вот приходит Лысенко - мужчина средних лет, объясняет мне, что он сейчас "один во всех лицах", а мне нужно помочь разобраться с жильём и питанием. Так как секретарь парткома Баласанов на курсах, то я могла бы пожить в его комнате. Мы идём к хозяйке, и она без разговоров отдала мне ключи от своего жилища. Территория Баласанова занимала половину дома. Одна большая комната совершенно пустая, ставни закрыты, вторая маленькая с одним окном, а в ней топчан, стол, стул и всё. На столе книги и на лежанке книги. Обустраиваю комнатку по своему усмотрению, стелю свою постель. И вдруг! Входит молодой красивый мужчина, армянин, выше среднего роста. "Давайте знакомиться. Баласанов Герасим Мартынович!" Я представилась, умирая от стыда, смущения и ещё не знаю чего. Мысли как молнии. Он, конечно, всё заметил, смотрит вроде и сурово, вроде и с усмешкой, говорит, что курсы перенесли на зиму. Что же мне делать?! Наконец решилась, говорю: "Но тут же две комнаты, можно разместиться..."

"Можно-то можно, мне-то ничего, а что скажут о Вас, ведь это деревня! Я договорился с хозяйкой, она берёт Вас в комнату дочери. Сейчас лето, дочь в комнате почти не бывает. Я также договорился с женщиной у которой столуюсь - она не возражает. С Вами нас будет четверо, платим по 25 рублей с носа. Так что всё устроено, можно не волноваться". Дальше он стал расспрашивать о моих планах. И вот уже о секретаре парткома у меня сразу благоприятное впечатление. Везёт же некоторым, включая меня!

Напротив нашего дома был большой дом, в котором разместился сельсовет. Председатель Шаповалов - пожилой семейный человек. В здании сельсовета размещался также партком - штаб-квартира, где решались все дела. На всех собраниях и заседаниях я была непременным участником и как-то незаметно превратилась в технического секретаря парткома, будучи ещё комсомолкой.

Летом 1930 года во всей курортной зоне исчезла разменная монета. В моём распоряжении была линейка и кучер Женька - 16 летний парнишка, который пел баптистские псалмы, по-моему, бездумно. Мне приходилось часто бывать с Женькой в Ессентуках (в райзо) и в Пятигорске. Помню, в Пятигорске ничего нельзя было купить, если не имеешь денег под расчёт. Нет мелочи - сиди голодный.

Однажды к нам в колхоз приехала группа милиционеров. Три человека. Созвали экстренное секретное совещание. Нужно было в 3 часа ночи на хуторах колхоза провести обыск в ряде домов. Баласанов сказал, что я не буду участвовать в обыске, так как это очень опасно, но нужно передать поручение Чернову, который тоже с нами столовался. И вот мы с Евгением едем на хутор Юца, в двенадцатом часу ночи. Темно, хоть глаз выколи! Вдоль дороги стеной огромные деревья жёлтой алычи. Ягоды крупные, но нам не до них. Жутковато. Женька поёт: "А кто водку будет пить, тот в раю не будет жить!" Я ему: "Женя, тише! Надо же незаметно проехать, страшно же!" А он мне: "А если не петь, мне ещё страшнее".

Приехали. Чернов лежит на соломе с температурой, болен. Я заставляю его встать и пройтись. "Ты же не качаешься! Ничего, поедешь, один адрес проверить всего".

На обыск они отправились с милиционером и ещё с каким-то человеком. Вернулись часа через два, с арестованным, которого тут же увезли в Ессентуки. На чердаке нашли оклунок (небольшой мешок) с мелкой серебряной монетой.

На молочной ферме колхоза я была 20 дней. Научилась доить коров. Я выдаивала семь коров, а девчата за это же время успевали по двенадцать. Лаборатория тут же. Недалеко и приёмная молока, и отправка готовой продукции. Сметану и творог отправляли в санатории Пятигорска и Ессентуков.

Захожу как-то в зал, где стоят сепаратор и столы с творогом, и слышу, как рабочий говорит своему подручному, указывая на бочки со сметаной: "В эту два ведра воды, а в ту - три". Вливают водопроводную воду и размешивают. Я возмущена: «Что вы делаете? Зачем в сметану воду?». А они мне отвечают, что сметана очень густая, а нужно, чтобы жирность не больше 30% была. "Так ведь в санаторий сметана идёт!", - говорю. "А мы всегда так делаем...". Я подняла скандал, но не уверена, что в последствии что-то изменилось. При мне эту сметану в санаторий не послали, а потом? Контроль кончился, и всё.

Работая на ферме, я делала анализ молока, принимали не ниже 3,5% жирности, проверяла сепаратор. Чистота в помещениях всегда была идеальная, тут уж нечего сказать. Творог под белой марлей на столах выглядел аппетитно, но ничего попробовать даже не хотелось.

Запомнился один смешной момент. Подручный мальчишка прыгает, меняя ноги, то на левой, то на правой. "Максим, ты что это так прыгаешь?" "Да вот, наступил пяткой на гвоздь, а какой ногой - понять не могу!"

Молочный комплекс находился в предгорье Бештау. Ранше там был мужской монастырь и его хозяйственные постройки. В общежитии, где жили монахи, теперь помещалась колония беспризорников. Колонисты держали бахчу и её охраняли. Однажды мне пришлось идти мимо группы из четырёх подростков, что-то варивших на костре. Я парней не сразу заметила. Чтобы не показывать виду, как их боюсь, решила сама подойти и спросила: "Не видели, где наше стадо?". Потом ещё о чём-то поговорили, я что-то похвалила и пошла дальше. Опыт общения с беспризорниками у меня уже был, в моём пионерском отряде. Потом девчата на ферме качали головой, дескать, ты поостерегись. И я там больше не ходила.

Наших коров пас пастух - очень старый человек, так мне тогда казалось. Как-то, будучи на пастбище, попросила его рассказать легенду про Машук и Бештау. Наша повариха говорила, что он знает.

"Жили два друга Казбек и Эльбрус. У Казбека была дочь Машук, у Эльбруса сын по имени Бештау. Молодые люди любили друг друга, а старики из-за этого стали ссориться. И так часто, что ссоры переросли в открытую вражду. Как-то дошло до вооружённой схватки. Казбек ударил Эльбруса по голове и разрубил его на две части. "Видишь у Эльбруса две головы? Казбек порубил!". Он разрубил на части и Бештау. "Видишь пять гор?" Когда Машук узнала о раненом Бештау, она побежала к нему, но на пути была бурная Кура. Она протянула к нему руки, но перейти Куру не смогла. "Видишь, как будто тянутся две руки от Машук к Бештау? От горя она умерла".

Сенокос. Наш участок под покос расположился высоко в горах. Соорудили несколько шалашей, покрытых не сеном, а свежей травой. Это было плохо, так как трава, когда находили облака, протекала. Я жила в одном шалаше с поварихой, немолодой и очень славной тётей Пашей. Нас она вкусно кормила. Мне приходилось делать замеры, вычислять заработок, сгребать копны и т.д. К вечеру гора постепенно закрывалась облаками, к утру мы были как в молоке, постель и одежда пропитывались влагой. В двух шагах ничего не видно. Кусты вдруг встают какими-то странными силуэтами. Но вот туман постепенно рассеивается, выходит солнце, всё преображается, и горы выступают яркими красками. Виден весь снеговой хребет! А ещё меня поражало то, что буквально рядом, отделённые лишь узкой грязевой дорожкой, в пышной траве растут цветы! Да какие цветы! Огромные, чуть не с блюдце, ярко-синие ромашки и голубые-голубые крупные незабудки. Меня удивляло и радовало, что я всё это вижу.

Однажды ночью меня и тётю Пашу разбудили топот, грохот и крики, громкие крики скачущих верхом людей. В чём дело? Уже слышны ответные крики, очевидно наших рабочих. Оказалось, в наш лагерь ворвались кабардинцы, которые хотели нас наказать за то, что мы, купив у них бычка, не зарезали его, согласно обычаю, а пристрелили. Они кричали: "Наша быка - не собака, её стрелять нельзя!" Как рабочие сумели сними поладить, не знаю. Мы выползли из своего шалаша, когда всё стихло. Кабардинцы, а может карачаевцы, как налетели, так и исчезли.

Но вот сенокос закончился, и я опять в Водопаде. В августе к нам приехали трое, уполномоченные от райкома и милиции. Рассказали о поступивших сведениях: на хуторе Этока крестьяне ночью собираются вырезать скот, чтобы не сдавать в колхоз. Задача: спасти скотину и организовать коллективное хозяйство.

На экстренном совещании говорили о том, что мероприятие это опасное, так как хутор большой, растянут по ущелью на семь километров. Многие жители настроены отрицательно, может быть оказано сопротивление. Нужно проводить собрание, но хорошо бы изолировать женщин, то есть с ними поговорить отдельно. Будет меньше крика.

Не только в нашей группе сельского актива, но даже в правлении колхоза не было ни одной женщины. Были на молочной ферме, да повариха тётя Паша. Из них для такой работы никто не подходил. И вот: "Тоня, придётся тебе ехать!" Собралась быстро, чтобы к вечеру прибыть на Этоку. От нашего колхоза выехали трое: Баласанов, я и Шаповалов. Шаповалов за кучера, с нами верховой милиционер. Мужчины, на всякий случай, спрятали оружие. Едем через бесконечное узкое ущелье. Милиционер говорит: "Вот если проедем благополучно Волчьи ворота - самое узкое место, то и хорошо!"

- А что здесь опасного? - спрашиваю я.

- Так ведь всё может быть. Камушек с верху упадёт, например. Наверное, ждут ведь уполномоченных...

Не скажу, чтобы от его слов я почувствовала себя уютно.

К вечеру приехали в сельсовет. Стали собирать людей. Женщин в какой-то избе, мужчин в сельсовете. Женщины заинтригованно говорят: "Почему-то нас отдельно собирают". Но идут.

Я стала рассказывать о нашем колхозе "Пролетарская Воля", как организована работа, питание в поле, уход за детьми. Последнее всех особенно заинтересовало. Задавали много вопросов. Что будут обобществлять? Коров? Кур? Механизмы (а у кого они есть)? Одна, видимо самая грамотная женщина, говорит: "Да я то не против, Степан не хочет!" Другая её поддерживает: "Вот и детишки под присмотром, плохо ли?" И пошло. Зашумели.

Вскоре пришли ребята из сельсовета, зовут, чтобы все шли туда. Там такая же история: "Я то не против, да Мотя не хочет!" Баласанов, конечно, убедил мужиков. У него была необыкновенная сила убеждения. Мы пришли. Мужчины возбуждённо переговариваются: "Садись, пиши заявления!" И я писала, и за Степана, и за Матрёну. Грамотных было мало, так и прошла ночь. Утром собрались уезжать. Провожали нас доброжелательно, женщины звали меня приезжать к ним. Надолго ли осталась эта доброжелательность? По крайней мере, скот остался цел и заявления о вступлении в колхоз были составлены.