Чужое лицо на мосту

— Если они проголосуют за Вежу, ты перестанешь быть смотрителем? — спросил Федя.

— Собрание семей не назначает смотрителя.

— Пока.

Рада разложила перед нами список.

— Не все требования относятся к мосту. Здесь долг за дом, за лечение, за свадебный обоз.

— В договоре они становятся долями участия, — сказал я.

— Бумага не превращает сапоги в камень опоры.

— Лицо превращает для тех, кто боится.

Варя вернулась с последним рейсом после заката. На её лодке приехали четверо людей с западного берега. Двое прятали лица под капюшонами, хотя дождя уже не было. Они не пошли к мосту, а остались у причала.

— Вежа выставил приказных на западной дороге, — сказала Варя. — Проверяют имена мостовых семей. Эти боятся предъявлений.

— Он не управляет западной дорогой.

— Стол стоял с восточной стороны. Приказные — с западной. Пока управы спорят, он везде понемногу.

Она увидела красный шнур у меня в руке.

— Подписал?

— Поднял с земли.

— На тебе всё равно не видно разницы.

Я рассказал ей об Авдее и Марфе. Варя выслушала, прислонившись к косяку. Когда я дошёл до собрания, она спросила:

— Семья Веретена получит голос?

— Если Вежа считает твой долг мостовым.

— Он считает мостовым всё, что идёт через мост.

— Ты не обязана идти.

— Опять решаешь, что мне легче потерять?

Я замолчал.

Варя взяла шнур, примерила к запястью и затянула. Красная нить лежала на коже как порез.

— Если знак нужен, чтобы войти, возьму у него такой же.

— Вместе с условиями.

— У меня уже есть его дощечка. Хуже не станет.

— Станет, если подпишешь службу.

— Тогда войду без знака. Или проведу собрание на лодке под окнами.

Рада усмехнулась.

— На лодке сорок семей не поместятся.

— Зато наместник поместится. Посадим посередине и пусть попробует сойти на оба берега сразу.

Она сняла шнур и положила на мостовую книгу.

Варя редко шутила, когда боялась. Я оставил шутку без ответа.

Ночью мы перенесли старые книги из нижнего шкафа на стол. Пыль лежала на корешках толще ногтя. Некоторые листы слиплись от прежних наводнений. На полях стояли знаки работ: камень, канат, уголь, воз, день на ледорезе. Имена умерших встречались чаще имён живых. Покойники действительно держали мост — не лицами, а тем, что когда-то таскали камень, вязали рамы, мерзли у опор и получали за это долговые зарубки вместо серебра.

Вежа покупал не только право требовать деньги. Он покупал забытые толкования каждого знака.

Мы нашли запись о Прохоре Жиле на шестнадцатом году моего отца. Взял восемь гривен пенькой и смолой. Три гривны прибавлены за отсрочку. Дальше шли четыре знака канатной работы. Напротив двух отец поставил маленькие кресты, напротив двух — ничего.

— Сколько стоит знак? — спросила Рада.

— В том году день канатчика считали две резаны. Но знак может быть за день, неделю или готовый канат.

— Кто знает?

— Авдей мог слышать от отца. Старый кладовщик Малюты мог записать. Если жив.

— А если никто не знает?

— Тогда нельзя называть точную сумму.

Я написал напротив имени Авдея: «Восемь взято. Три прибавлено. Четыре работы отмечены, стоимость не установлена». Это было меньше, чем ему хотелось бы, и больше, чем признавал Вежа. Честная запись часто выглядела слабой рядом с уверенной ложью.

Под утро Федя нашёл в другой книге имя Миронова отца. Шесть отметок были не выплатами. Это были шесть недель, которые каменная артель отработала на восстановлении его дома после пожара. Долг возник не у отца Мирона перед артелью, а у семьи перед шестью работниками по очереди. Четверым уже заплатили зерном. Двое умерли. Требование, которое Мирон продал как единое на двенадцать гривен, могло принадлежать разным людям и стоить не больше трёх.

— Он получил восемь, — сказал Федя.

— Значит, Вежа заплатил лишнее.

— Зачем?

Рада ответила раньше меня:

— Потому что покупал не долг.

За окном посерело. По мосту шли первые рабочие. У многих под рукавами виднелись красные нитки.

Я открыл новую тетрадь и на первой странице написал три строки.

Лицо подтверждает связь с признанным требованием.

Лицо не подтверждает нынешнюю сумму.

Продажа требования не создаёт права управлять мостом.

Ниже начал список из восьмидесяти девяти дощечек.

Через шесть дней Вежа собирался привести к мосту людей, чьи долги он облегчил одной рукой и удерживал другой. У меня не было серебра, чтобы перебить его цену. Были только разрозненные книги, люди с ненадёжной памятью и право требовать, чтобы каждый знак означал именно то, чем был.

На рассвете колокольщик пришёл за ключом от башни. На его запястье краснел шнур Вежи.

Я отдал ключ.

Пока он звонил по моему приказу. Но уже голосовал за того, кто хотел решать, когда должен звучать колокол и чьим годом памяти оплачивать его удар.

Глава 6. Год под колоколом

Колокол зазвонил не по моему приказу.

Первый удар застал меня над списком дощечек. Чернила ещё блестели напротив имени Авдея Жилы, когда стекло в окне дрогнуло и по столу прошла мелкая рябь. Второй удар был короче. Третий оборвался так, будто колокольщик отпустил верёвку и схватился за неё снова.

Тревогу на мосту били иначе: три ровных удара, пауза, ещё три. При пожаре частили без счёта. Этот звон был старым зовом опоры — протяжным, с низким гулом, от которого медные полосы под домом отвечали слабой дрожью.

Я опрокинул скамью, выбегая.

На дворе Варя привязывала к поясу рукавицы. Рада уже спускалась с крыльца, на ходу затягивая волосы кожаным шнурком.

— Ты велел? — крикнула она.

— Нет.

Мы бежали к восточной арке. Утренний туман лежал низко, скрывал воду и нижние ряды кладки. Над белой пустотой торчали головы людей. Рабочие оставили корзины, сбились у парапета и смотрели на малую арку. На башне раскачивался колокол. Верёвку держал колокольщик Лука Костыль, тот самый, у которого под рукавом вчера краснел шнур Вежи.

Возле спуска к опоре стоял Северин Край. Рядом с ним — восточный мастер Добромысл и двое людей наместника. На камнях была разложена медная цепь, один конец которой уходил в паз между плитами.

— Отойди от верёвки! — приказал я.

Лука разжал пальцы. Колокол качнулся в последний раз и затих не сразу. Гул катился под аркой, бился о воду и возвращался снизу. Я чувствовал его зубами.

— Кто замкнул опору?

Добромысл поднялся навстречу. Ему было за шестьдесят, он клал восточный бык ещё при моём отце и привык говорить со мной как с мальчишкой, которого однажды поймал на лесах без страховки.

— Малую связку проверили, — сказал он. — Не первую. До большой силы не доводили.

— Кто разрешил?

— Я отвечаю за восточную кладку.

— За кладку. Не за чужую память.

Северин шагнул между нами, но Рада уже прошла к пазу и присела над цепью.

— Печать свежая, — сказала она. — Глина ещё мокрая. Сколько держали?

— Полсчёта, — ответил Добромысл.

— Сколько это?

— Пока тень маятника не дошла от первой черты до второй.

— У вас не было маятника.

Он показал на башню. Там из окна свисал тонкий отвес. Я не видел его, когда прибежал, потому что смотрел на колокол.

— Кто принёс цепь? — спросил я.

Добромысл молчал.

Северин ответил за него:

— Управление наместника предоставило материал для проверки. Вчера вы сами говорили, что безопасность нельзя откладывать.

— Я говорил о раме и замерах.

— Рама просела на палец.

Я посмотрел на Раду.

— На половину пальца, — сказала она. — Под собственной тяжестью и после ночного дождя. Это было ожидаемо. Я поставила метку.

Добромысл махнул рукой в сторону арки.

— Западная мерщица ждёт, пока камень сам решит за нас. Я проверил, может ли малая опора принять вес. Приняла.

Туман под мостом на миг разошёлся. Между плитами светилась тонкая медная полоса. Обычно старая цепь была тёмной, зеленоватой от сырости. Сейчас по ней бежал янтарный огонь, слабый, как свет под дверью. Значит, чудо уже совершилось. Пусть малая связка, пусть полсчёта — камень получил то, чего обычным трудом получить не мог.

Год памяти уже был взят.

— Где люди? — спросил я.

— Какие люди? — Северин говорил ровно, но не смотрел мне в глаза.

— Все, кто слышал колокол.

На мосту в этот час находились две артели, возчики у закрытого тяжёлого хода, торговки у восточного въезда и лодочники на воде. Звон уходил по реке дальше, чем голос. Его могли слышать в домах обоих берегов.

— Нельзя узнать, с кого взято, — сказал Добромысл. — Никогда не узнавали.

— Поэтому вы решили, что и искать не надо?

— Что изменится? Опора держит. Один человек забудет один год. Может, младенческий. Может, год хвори. На двух берегах тысячи людей.

Я подошёл вплотную.

— А может, год, в котором он вырастил сына.

Добромысл отвёл взгляд первым.

Варя стояла у парапета и смотрела вниз.

— Лодка поперёк течения, — сказала она.

Под малой аркой из тумана показалась корма. Лодку разворачивало боком, весло волочилось в воде. На носу сидел человек и обеими руками держался за уключину, будто не знал, что с ней делать. Второй, помоложе, тянулся к рулевому веслу, но течение не давало встать.

— Это Сава и Тихон, — сказала Варя и побежала к причалу.

Я успел схватить сброшенный ею конец каната. Рада подхватила бухту. Мы втроём столкнули запасную лодку, прыгнули в неё, пока дно ещё скребло по гальке. Варя села на вёсла. Я правил, Рада выбирала воду ковшом: дождь набрал её за ночь на два пальца.

Рубежница несла нас быстро. Под мостом гул колокола жил дольше, чем наверху. Каждый камень будто отдавал его заново. Сава поднял голову на звук нашей лодки. Я знал его лет пятнадцать. Круглое лицо, седина в чёрной бороде, сломанный когда-то нос. Сейчас он смотрел на нас спокойно и испуганно, как человек, проснувшийся не в своей постели.

— Держи правое весло! — крикнула Варя Тихону. — Не тяни, только выровняй!

Парень сделал наоборот. Лодка сильнее пошла боком.

— Я сказал ему, — растерянно произнёс Сава. — Я ведь сказал, как надо. Или не говорил?

Варя подвела нас с верхней стороны. Я бросил Тихону конец. Он промахнулся, потом поймал петлю локтем.

— Закрепи за носовую скобу.

— Тут две!

— За ту, что ближе к тебе. Да не вокруг руки!

Сава смотрел, как сын возится с канатом, и не помогал. Для него это было невозможнее самой чудесной опоры. Сава учил лодочников с тех пор, как я стал смотрителем. Он мог по звуку воды определить, где подмыло сваю, мог завязать спасательную петлю одной рукой, стоя по пояс в ледяной воде. Теперь пальцы у него лежали на уключине правильно, но он будто не понимал, почему сын делает неправильно.

Мы вытянули их из-под арки и дали течению снести обе лодки к островной косе. Там Варя первой выпрыгнула на мелководье. Тихон кинулся к отцу.

— Ты чего сел? Я же один не умею!

— Умеешь, — сказал Сава. — Мы с тобой ходили к Вороньему перекату.

— Не ходили.

— Как не ходили? Я показывал тебе обход у чёрного камня.

— Ты обещал весной.

Сава нахмурился. Потом посмотрел на лодку. На правом борту была свежая заплата — светлая доска среди потемневших. Он провёл по ней ладонью.

— Когда пробили?

Тихон перестал дышать.

— Пап.

— Я спрашиваю, когда.

— На ледоходе. В прошлом году. Ты тогда три ночи меня учил ставить заплату без сухого дока.

— Тебя?

Тихону было девятнадцать. Он был выше отца, но сейчас втянул голову в плечи, как мальчик.

— Меня. Мы вместе доску парили. Ты обжёг руку.

Он схватил Савину левую кисть и показал белый рубец у большого пальца.

Сава долго рассматривал рубец.

— Обжёг, — согласился он. — Только не помню где.

Рада села на перевёрнутую корзину, достала из сумки уголь и обрывок мерного листа.

— Сава, назови сегодняшний день.

Он назвал правильно.

— Кто князь на западном берегу?

Ответил.

— Где твой дом?

Показал вверх по реке.

— Сколько лет Тихону?

— Семнадцать.

— Девятнадцать, — сказал парень.

Сава вздрогнул.

— Нет. Прошлой осенью семнадцать исполнилось. Мы ещё…

Он замолчал.

— Что вы? — мягко спросила Рада.

— Не знаю.

Тихон сел прямо на мокрую гальку.

Я знал, что сделала опора, но всё равно искал другое объяснение. Удар головой, речная вода, испуг. На виске у Савы не было ссадины. Одежда сухая выше сапог. Зрачки одинаковые, речь ясная. Он помнил старые переправы, нынешний день и людей вокруг. Между ними зиял ровный провал.

— С какого времени у тебя последний ясный день? — спросил я.

Сава прикрыл глаза.

— Первый снег. Тихон просил взять его на зимнюю воду. Я отказал. Сказал, пусть ещё год на тихой протоке походит.

Тихон поднял голову.

— Это было два года назад.

— Не выдумывай.

— Потом ты согласился. Всю зиму мы ходили. Весной чинили борт. Летом ты пустил меня одного до западной пристани. Осенью сказал, что я готов на большую воду.

Сава смотрел на сына и видел перед собой человека, который требовал признать прожитую вместе жизнь без единого доказательства, кроме рубца, заплаты и собственных слов.

— Я бы не пустил тебя одного, — сказал он.

— Пустил.

— Значит, был пьян.

Тихон вскочил.

— Ты не пьёшь!

— Вот и говорю: не пустил бы.

Он защищался не от сына. Он защищал целость собственной жизни. Если согласиться с Тихоном, придётся признать, что целый год произошёл без него и всё же оставил следы на его теле, лодке и взрослом лице мальчика.

Варя присела рядом с Тихоном.

— Покажи отцу узел, которому он тебя учил.

— Зачем?

— Покажи.

Она подала ему свободный конец. Тихон сделал петлю, обнёс канат вокруг скобы, дважды пропустил под коренной частью и затянул. Не самый быстрый узел, зато под нагрузкой не полз.

Сава машинально потянул за конец, проверяя.

— Нижний виток слабый.

— Ты всегда так говоришь.

Тихон переделал. Сава снова проверил и кивнул. Его рука знала, чему он учил. Голова не знала, что учил именно сына.

— Я умею? — спросил Тихон.

— Узел умеешь.

— А лодку вести?

Сава посмотрел на воду.

— Не видел.

Парень отвернулся. Варя положила ладонь ему на плечо, но он сбросил её.

На мосту собрались люди. Они стояли вдоль парапета, маленькие сверху, и молчали. Добромысл тоже смотрел вниз. Северина рядом не было.

— Поднимайтесь, — сказал я. — Будем записывать.

Сава усмехнулся без веселья.

— Что записывать? Что я сына забыл?

— Всё, что осталось по краям года. Потом найдём тех, кто был с вами. Составим дни, работы, рейсы.

— От этого вспомню?

— Нет.

Я не стал говорить «может быть». Чудесная опора не прятала память. Она ею платила. Утраченное не лежало где-то под камнем и не ждало правильного ключа.

— Тогда зачем?

Тихон ответил:

— Чтобы ты мне верил.

Мы вывели лодки к причалу. Сава сам правил своей. Навык остался без изъяна. Он лёгким движением отвёл корму от камня, поймал обратную струю и вошёл в тихую воду так чисто, что Варя одобрительно цокнула языком. Тихон сидел на носу, будто пассажир.

У караулки я велел Феде закрыть проход и собрать имена всех, кто слышал звон. Не потому, что среди них мог быть второй плательщик: опора брала ровно один год у одного человека. Мне нужно было знать, сколько людей поставили под удар, чтобы получить светлую полоску меди под аркой.

— Записывать тех, кто на мосту? — спросил Федя.

— Всех в пределах звука. Начни с артели и въездов. Потом лодки, дома на косе, западная пристань.

— Их сотни.

— Поэтому начни сейчас.

Я вошёл в башню. Отвес ещё качался. На полу лежали деревянный маятник с двумя зарубками, чашка с глиной, печать наместника и обрывок красного шнура. Медная цепь была протянута через бойницу к пазу малой опоры. Чтобы запустить связку, требовалось замкнуть цепь печатью и ударить в колокол. Добромысл мог знать порядок от старых мастеров. Но печать принесли люди Вежи, а колокольщик отдал ключ только мне и всё же впустил их.

Лука Костыль сидел на ступени, закрыв лицо руками.

— Кто приказал? — спросил я.

— Мастер.

— Какой?

— Добромысл сказал, рама садится. Северин сказал, наместник берёт ответственность.

— А ключ был у тебя.

Он опустил руки.

— Ты сам его утром дал.

— Для обычного звона.

— Колокол один.

— Приказ разный.

— Я думал, проверка. Малую связку и раньше пробовали.

— Когда?

— При твоём отце.

— Кто заплатил?

Лука пожал плечами.

— Не знали. Может, никто не заметил.

— Потерю не заметили или человека не искали?

Он посмотрел на обрывок шнура.

— У меня дочери на выданье. Долг за дом семь гривен. Вежа обещал списать две, если управление начнёт работать до паводка.

— Поэтому ты ударил?

— Поэтому я поверил мастеру. Если арка упадёт, твоей книгой людей не вытащишь.

В его словах была та часть правды, которой Вежа умел оборачивать ложь. Арка действительно могла упасть. Моя разгрузочная рама действительно просела. В мостовой книге действительно было больше пробелов, чем ответов. Лука не хотел украсть год у Савы. Он хотел, чтобы мост стоял и долг стал меньше. Но чудо не спрашивало, чего он хотел.

— Отдай ключ, — сказал я.

Он снял его с пояса.

— Я больше не колокольщик?

— Пока не решим, как звонить, чтобы к верёвке не прилагалась печать наместника.

— А при пожаре?

Я взял ключ и понял, что простого ответа нет. Если запереть башню, тревога опоздает. Если оставить открытой, следующий человек с цепью снова получит доступ к памяти всех, кто слышит.

— При пожаре бей в подвесную доску у караулки. Колокол — только при мне или Феде.

— Звон разный, — повторил Лука.

— А цена одна.

Внизу Добромысл спорил с Радой. Мастер тыкал пальцем в измерительную рейку.

— Половина пальца сегодня, палец завтра, ладонь к паводку! Ты хочешь подписать бумагу и уехать на запад, а мы здесь останемся.

— Поэтому вы заставили камень держать без расчёта?

— Мы доказали, что связка жива.

— Вы изменили её состояние. Теперь мои вчерашние замеры нельзя сравнить с сегодняшними.

— Зато мост крепче.

— Какая прибавка?

Добромысл замолчал.

— На сколько пудов вырос допустимый вес? — спросила Рада. — На сколько дней этого хватит? Какая часть нагрузки ушла в соседний бык? Что случилось с трещиной под медной полосой?

— Опора приняла силу.

— Сколько?

— Достаточно.

— Тогда положите число рядом с именем Савы.

Мастер побледнел.

До этого он мог считать плату рассеянной по берегам: где-то кто-то лишился невидимого года, а мост получил видимую прочность. Теперь плата сидела у караулки и заново училась узнавать взрослого сына.

Северин вернулся с шестью стражниками. За ним шёл сам Вежа, без плаща, в простой серой куртке, будто прибежал спасать мост вместе со всеми.

— Я узнал о несогласованной проверке, — сказал он.

— От человека, который принёс вашу печать? — спросил я.

Он взглянул на башню.

— Печать принадлежит управе. Её используют для многих работ.

— На цепи чудесной опоры?

— Если Северин превысил полномочия, я разберусь.

Северин стоял на полшага сзади и смотрел перед собой. Хороший приказный умеет выглядеть виноватым ровно настолько, чтобы хозяин оставался невиновным.

— Разберётесь после собрания? — спросил я. — Когда колокольщик, мастер и остальные ваши должники проголосуют за управление?

— Сейчас важнее пострадавший.

— Его зовут Сава Рыбень.

Вежа выдержал паузу.

— Сава Рыбень получит возмещение.

Сава услышал. Он вышел из караулки, держа лист, на котором Тихон начал перечислять рейсы утраченного года.

— Сколько стоит год? — спросил лодочник.

— Мы определим справедливую сумму.

— За лодку я беру по две резаны с человека. За груз больше. За год сколько?

— Сначала нужно установить последствия.

— Я сына не помню.

— Вы помните сына.

— Помню мальчишку семнадцати лет. Этого, — Сава указал на Тихона, — знаю по имени и лицу. Не знаю, как он научился водить. Не помню, о чём мы ругались. Не знаю, почему у него шрам на подбородке. Он говорит, я сам зашивал. Сколько это стоит?

Вежа не ответил сразу. Люди ждали. Наместник мог оценить долг, дом, день каменщика, голос семьи. Год между отцом и сыном не помещался в его счёт.

— Серебро не вернёт память, — сказал он наконец. — Но поможет семье пережить ущерб.

— Тогда отдайте сына того, кто ударил в колокол, — произнёс Сава. — На год. Я научу его лодку водить и потом забуду, что научил.

Лука застонал на ступенях башни.

Сава повернулся к нему. У колокольщика были две дочери, сын умер младенцем. Лодочник этого не знал или забыл, что знал. Его жестокость длилась одно дыхание. Потом он опустил лист.

— Нет, — сказал он. — Чужим не надо платить. Уже заплатили.

Это прозвучало тише колокола, но люди услышали.

Я вынес мостовую книгу на улицу. Поставил на бочку, открыл страницу сегодняшнего дня и написал время первого удара. Потом место: малая восточная арка. Исполнители: мастер Добромысл, колокольщик Лука Костыль, приказный Северин Край; медная цепь и печать восточной управы. Продолжительность: от первой до второй черты маятника, точное число мгновений не измерено. Изменение опоры: неизвестно до повторного замера.

Ниже написал: «Плательщик — Сава Рыбень, лодочник западной пристани».

Добромысл подошёл ближе.

— В книге всегда писали «убыль года».

— Теперь будет имя.

— Может, не он. Может, с кем-то ещё случилось.

— Год один. Утрата Савы совпала со звоном и имеет ровные границы.

— Совпадение не доказательство.

— Тогда зачем вы вообще верите, что опора взяла плату?

Он открыл рот и закрыл.

Я продолжил запись. Сава помнит первый снег два года назад и события нынешнего утра. Не помнит обучение Тихона на зимней воде, пробоину на ледоходе, ремонт борта, первый самостоятельный рейс сына и лето между ними. Навыки Савы сохранены. Навыки Тихона, полученные в этот год, сохранены. Отношение отца к умению сына вернулось к началу утраченного времени.

— Не пиши последнее, — сказал Тихон.

Я поднял голову.

— Почему?

— Звучит, будто он виноват, что мне не верит.

Сава посмотрел на сына.

— А я не верю.

— Я знаю.

— Покажешь на воде.

Тихон стиснул челюсть.

— Уже показывал год.

— Покажешь ещё.

— А если снова забудешь?

Сава не нашёл ответа.

Я зачеркнул фразу и написал иначе: «Сава утратил память о том, как убедился в умении сына, поэтому требует повторить обучение; Тихон считает это отнятым у него годом труда».

— Так честнее? — спросил я.

Тихон прочёл и кивнул.

Вежа наблюдал через плечо.

— Вы превращаете рабочую книгу в плачевную, — сказал он.

— Превращаю цену в счёт.

— Счёт должен быть числом.

— Ваши дощечки тоже когда-то были человеческими днями. Потом кто-то забыл, что означают зарубки, и получил право назвать любое число.

Я обмакнул перо снова.

— Какую прибавку дала опора?

— Это установят мастера.

— До установления малая арка закрыта. Тяжёлый ход остаётся закрыт. Цепь снимаем.

Добромысл шагнул к ней.

— Разомкнёшь сейчас — посадишь кладку.

Рада покачала головой.

— Чудо уже отдано камню. Цепь только позволяет запустить снова. Снять её безопасно.

— Западная мерщица решает?

— Решают замеры. Сделаем вместе.

Я назначил четыре пары: по мастеру с каждого берега у трещины, у разгрузочной рамы, под соседним сводом и на береговом репере. Ни один человек не должен был записывать меру в одиночку. Федя раздал восковые дощечки. Варя села у книги и стала принимать имена тех, кто слышал звон.

Список рос. Каменщики. Возчики. Три торговки. Девочка, несшая молоко на восточный берег. Старик с пасекой на косе. Двадцать семь жителей западной пристани. Две лодки ниже моста и четыре выше. Дом Глеба Перевоза — трое. Караулка — двое. Люди называли себя неловко, не понимая, зачем записывать тех, кто ничего не потерял.

— Чтобы в следующий раз никто не сказал «тысячи» и не забыл, что тысяча состоит из имён, — объяснила Варя.

К полудню нашли сто восемьдесят четыре свидетеля звона. Это были только те, до кого мы дошли. Каждый мог стать Савой. Ни один не соглашался заранее.

Замеры дали ответ хуже, чем я надеялся, и лучше, чем боялся. Малая связка стянула верхние плиты на толщину ногтя, но нагрузка ушла в основание восточного быка. Промоина стала глубже на ладонь. Чудо укрепило то, что было видно с дороги, и ослабило то, что скрывала вода.