Чужое лицо на мосту

Она была без плаща, в короткой кожаной куртке поверх шерстяного платья и в высоких сапогах, заляпанных белой глиной. На спине висел деревянный ящик. Волосы она собрала под зелёный платок так туго, что лицо казалось строже обычного.

Мы не виделись с конца ледохода. Тогда она заставила разобрать новую кладку у западного устоя, потому что раствор промёрз ночью. Я спорил два часа, а через неделю нашёл внутри лёд и ещё месяц делал вид, будто сам собирался всё переделать.

— Вас вызвала палата? — спросил Игнат.

— Меня вызвал треск, который слышно с пристани, — сказала Рада. — А палата пришлёт человека к вечеру, если ветер будет попутный и его жена отпустит.

Она сняла ящик и поставила на площадку.

Мирон заслонил трещину животом.

— Восточная опора относится к восточной артели.

— Вода тоже ваша? Попросите её не переходить середину.

— Я предлагаю законное укрепление.

— Вы предлагаете чудо до измерения.

Рада посмотрела на меня.

— Что уже сделал?

— Закрыл тяжёлый ход. Пеших пустил по западной стороне. Нашёл раскрытие между вторым и третьим рядом. Щепка входит на палец.

— Щепка разбухла?

— Была сухая.

— Нагрузка при первом щелчке?

— Молочная телега ушла. Следующей была порожняя платформа. Она ещё не въехала.

— Вода за ночь?

— Поднялась на две ладони.

Рада кивала после каждого ответа, не хвалила и не хмурилась. Потом открыла ящик. Внутри лежали железные клинья разной толщины, моток просмолённой нити, маленький молоток, складной отвес и две стеклянные трубки, завёрнутые в шерсть.

Мирон фыркнул.

— Игрушки.

— Да, — сказала Рада. — Камень очень любит играть. Особенно с теми, кто заранее знает ответ.

Она протёрла край трещины ветошью и начала вставлять клинья. Первый вошёл свободно, второй остановился у красной отметки, третий не взял и половины глубины. Рада записала числа мелом прямо на сухом камне.

— Раскрытие неровное, — сказала она. — Сверху три четверти пальца, снизу меньше половины. Значит, ряд не просто уходит в сторону. Его крутит.

— Откуда вы знаете, что вчера было иначе? — спросил Игнат.

Я показал свою меловую дату выше линии.

— Здесь проверялось вчера.

— Записи?

— В вечернем листе.

— Подпись второго смотрителя?

— У моста один смотритель.

Игнат поджал губы так, будто именно это было главной неисправностью.

Рада тем временем закрепила поперёк трещины две тонкие гипсовые пластинки из ящика. На одной процарапала время.

— Если края расходятся, пластинка лопнет, — объяснила она Феде, который спустился следом и теперь висел на лестнице над Игнатом. — Если один камень ползёт вдоль другого, её срежет. Разница важна.

— А если не лопнет? — спросил Федя.

— Тогда будем ждать дольше и ругаться тише.

Мирон хлопнул папкой по ладони.

— Пока вы ждёте, на восточной дороге стоят восемьдесят возов. К вечеру будет сто двадцать. Хлеб отсыреет, скот начнёт падать. Чудесная опора для того и создана, чтобы не играть с гипсом.

Он говорил не только для нас. Наверху у люка собрались люди, и каждое слово уходило в очередь.

Я посмотрел на бронзовый обруч. Он охватывал камни без шва, зеленоватый от времени. От него внутрь быка уходили три стержня, но никто не знал, где они кончаются. Если замкнуть опору, металл нагреется, камень перестанет двигаться, а мостовой колокол ударит сам. Где-то в пределах его голоса человек забудет год.

Не обязательно важный. Не обязательно недавний. Мог исчезнуть год болезни, который хотелось потерять. Мог — год рождения ребёнка. Выбрать было нельзя.

— Четверть силы, — повторил Мирон. — Этого хватит только удержать шов.

— Цена не делится на четверти, — сказала Рада.

— Год есть год. Но обозов восемьдесят.

— Тогда назовите человека, который заплатит.

— Опора выбирает сама.

— Я знаю. Поэтому назвать удобно невозможно.

Мирон повернулся ко мне.

— Решает смотритель.

Это было правдой. Восток мог требовать, запад — запрещать, Рада — измерять, но ключ замыкания висел у меня под рубахой. Железная пластина с тремя зубцами. Отец передал её в день, когда перестал различать лица. Не из-за опоры: старость сделала с ним то, за что мост брал плату одним ударом.

— Сначала узнаем, движется ли трещина, — сказал я.

— Сколько ждать?

— Один час без тяжёлой нагрузки. Потом пропустим пустую телегу по одной колее и измерим снова.

Игнат встрепенулся.

— Западная палата не разрешала испытание.

— Западная палата ещё не знает о трещине.

— Именно поэтому мост должен быть закрыт.

— Если закрыть его без срока, люди пойдут на паромы. Река поднялась. Там риск не меньше.

— Это уже ответственность лодочников.

Я посмотрел на него.

— Вода не читает, чья ответственность.

Рада убрала клинья в ящик.

— Час. За это время нужны отвес сверху, отметка воды и два человека на берегу, чтобы проверить, не уходит ли весь бык. И никакой опоры, пока я под ним.

— Пока мы под ним, — поправил я.

— Ты можешь выйти.

— Могу. Не выйду.

Она пожала плечом, будто другого ответа и не ждала.

Мы поднялись на настил. Очереди выросли с обеих сторон. Восточная была длиннее: телеги с зерном, бочки, клетки с гусями, связки кожи. Западная состояла в основном из пеших и двух почтовых карет. Между ними оставался пустой мост, и эта пустота пугала сильнее толпы. Люди привыкли видеть на Серединном движение в любую погоду. Когда мост освобождался, казалось, будто река уже победила.

Федя натянул верёвку вдоль западного края для пеших. Они шли гуськом, заглядывая под ноги.

У шлагбаума стоял Северин Край. Он успел съездить к заставе и вернуться без стражников. В руке держал свёрнутый приказ с той же башней на печати.

— Наместник разрешает использовать восточную опору, — сообщил он.

— Быстро, — сказал я.

— Господин Вежа заботится о переправе.

— Он успел осмотреть трещину через вас?

— Для применения опоры достаточно сообщения дорожного старшины.

Мирон Круча поднял папку, подтверждая свою полезность.

Игнат потребовал приказ. Прочитал, понюхал печать, изучил свет и объявил, что западная сторона не признает одностороннего разрешения. Через минуту они с Мироном уже спорили, кто обязан оплачивать простой обозов.

Рада отвела меня к перилам.

— Покажи книгу вчерашнего осмотра.

Мы вошли в караулку. Здесь помещались стол, лавка, печь и шкаф с мерными гирями. На стене висела схема моста, нарисованная ещё при моём деде. Три чудесные опоры на ней были отмечены золотыми кругами, обычные быки — простыми чёрными прямоугольниками. Из-за этого всякий посетитель сначала замечал золото и только потом камень.

Я нашёл вечерний лист.

Рада прочитала запись, провела пальцем по строке и спросила:

— Почему восточный шов проверял вне очереди?

— Услышал глухой удар во время прохода обоза.

— Какого?

— Шесть телег с железной рудой.

— Чьих?

Я перелистнул страницу пошлин. Обоз принадлежал дому Вежи.

— Наместника.

— Масса?

— По заявлению — сто двадцать пудов на телегу.

— Проверял?

— Первую и последнюю.

— Почему не все?

— Потому что до полуночи оставалось два часа, дождь шёл стеной и за обозом стояли ещё тридцать телег.

Рада не сказала, что я ошибся. Просто снова посмотрела в книгу. От этого стало хуже.

— Первая была сто восемнадцать, последняя сто двадцать три, — сказал я. — Разброс обычный.

— Если между ними не поставили перегруженные.

— Если поставили, след колеи был бы глубже.

— На камне?

— На восточном съезде. Я бы увидел.

— Утром посмотришь.

Она закрыла книгу.

— Ты не обязан угадывать каждую хитрость. Но обязан оставить возможность проверить.

— Записи есть.

— Массы четырёх телег нет.

Я хотел напомнить ей про дождь и очередь. Не стал. Дождь не исчез бы от объяснения, как и четыре числа.

— Что думаешь о трещине?

— Пока думаю, что нижний ряд подмыло, а верхний держит обруч. Если так, чудо прижмёт камни на пустоту. Снаружи шов закроется, внутри станет хуже.

— Можешь доказать?

— Для начала могу опустить отвес.

Мы вышли. Рада закрепила отвес на внешнем краю, я спустил к воде размеченный шнур. На восточном берегу Федя и двое мостовых рабочих вбили колышки по одной прямой с быком. Чтобы проверить наклон, не требовалось мудрёного прибора: если тяжёлый груз на нити уходил от вчерашней отметки, камень двигался.

Первое измерение показало отклонение на половину ногтя.

— Могла сбиться старая риска, — сказала Рада.

Мирон услышал только слово «могла».

— Значит, опасность не подтверждена. Открывайте.

Игнат услышал «отклонение».

— Значит, бык падает. Закрыть оба направления.

— Значит, меряем ещё раз, — сказал я.

Мы протянули через настил просмолённую нить, поставили по краям одинаковые грузики и отметили прогиб без телеги. Потом выбрали пустую платформу. Возчик долго уверял, что она самая лёгкая на двух берегах, пока Рада не заставила снять запасное колесо и мешок овса.

— По западной колее, — распорядился Игнат.

— Трещина под восточной, — возразил Мирон.

— Поэтому по западной.

— Поэтому по восточной, — сказала Рада. — Мы проверяем, как ведёт себя повреждение при малой известной нагрузке. На западной колее узнаем только, что западная цела.

Люди отступили к перилам. Возчик взял лошадь под уздцы. Платформа въехала на первый пролёт, и доски загудели обычным низким голосом. Я шёл рядом, держа ладонь на перилах. Вибрация проходила через дерево в кости.

У восточной арки лошадь остановилась.

Не шарахнулась, не захрапела — просто упёрлась всеми четырьмя ногами. Возчик потянул повод.

— Не рви, — сказала Рада.

Она присела и осмотрела доски перед копытами. Между двумя настильными брусьями выступила тонкая светлая пыль.

Каменная пыль.

Я велел откатить платформу. Лошадь сама пошла назад быстрее, чем вперёд. Мы снова спустились под мост.

Одна гипсовая пластинка осталась целой. Вторую срезало пополам. Половинки лежали одна выше другой.

— Продольный сдвиг, — сказала Рада. — Камень не расходится наружу. Его толкает вдоль течения.

Она опустилась на колено у самого края площадки и посмотрела вниз между рядами. Потом попросила зеркало. Федя сбегал в караулку и принёс маленькое медное, которым я иногда пускал солнечный свет в щели. Рада привязала его к пруту, опустила под выступ и повернула.

— Вот, — сказала она.

Я лёг рядом и заглянул в отражение. Под нижним камнем чернела полость. Вода вымыла раствор и мелкую забутовку глубже, чем доставал прут.

Мирон сопел за спиной.

— Опора удержит.

— Что именно? — спросила Рада. — Камень над дырой? Воду под камнем? Или вашу должность до вечера?

— Следите за словами.

— Я слежу за камнями. Слова пока стоят крепче.

Игнат потребовал немедленно составить акт о непригодности восточной арки. Северин сказал, что акт западной инженерки не имеет силы без восточного мастера. Мирон объявил себя восточным мастером. Федя тихо спросил меня, не проще ли столкнуть всех троих в воду и записать естественную убыль.

— Запиши размеры полости, — ответил я.

— Это значит нет?

— Это значит карандаш достань.

Рада измерила доступную глубину прутом и велела принести мешки с мелким щебнем. Не для засыпки — чтобы проверить течение. Мы опустили один мешок на верёвке выше быка и прокололи. Белая каменная крупа ушла под поверхность. Часть показалась с восточной стороны, часть — из полости под нижним рядом.

— Поток подмывает основание, — сказала Рада. — Пока не узнаем ширину промоины, тяжёлые телеги нельзя. Пеших и лёгких можно вести по западной колее по одному. Нужна разгрузочная рама сверху и водолазы снизу.

— Сколько времени? — спросил я.

— На раму — день, если обе артели дадут лес и людей. На осмотр основания — час спокойной воды, которой у нас нет. Поставим защитный щит выше течения. Ещё день.

Мирон вскинул руки.

— Два дня простоя против одного поворота ключа!

— Один поворот ключа скроет движение, — сказала Рада. — Бронза стянет шов. Вы увидите целую линию и пустоту под ней. Когда пустота станет достаточно большой, опора либо возьмёт нагрузку на себя, либо вырвет весь нижний ряд. Вы знаете, что она выберет?

Мирон не знал. Никто не знал. Чудесные опоры исполняли простую волю — удержать, отвести, укрепить, — но способ выбирали сами. Первая могла перенести удар воды на другой бык. Вторая иногда делала камень легче. Третья однажды остановила лёд перед мостом, а весной жители нашли на шесть вёрст выше по реке лес, уложенный, как стена. За чудом всегда приходила работа, только позже и в другом месте.

— Смотритель, — сказал Северин, — приказ наместника остаётся в силе.

— А решение смотрителя? — спросила Рада.

Все замолчали.

Я смотрел на полость в зеркале. В голове складывались не доводы, а лица людей из очереди. Возчики потеряют два дня. Кто-то не довезёт хлеб. Кто-то пойдёт на паром и перевернётся. Если мы поставим раму и она не выдержит, отвечать буду я. Если замкну опору, один неизвестный человек отдаст год, а мост всё равно может лишиться нижнего ряда.

Утром я уже однажды отделил то, что знак действительно доказывал, от того, что люди хотели на него навесить. Здесь требовалось сделать то же самое.

Трещина доказывала движение камня. Полость доказывала подмыв. Они не доказывали немедленное падение арки. И уж точно не доказывали, что чудо станет ремонтом.

— Тяжёлый ход закрыт на два дня, — сказал я. — Лёгкие телеги до двадцати пудов — по одной, по западной колее, после проверки веса. Пешие — без остановки над аркой. Обе артели ставят разгрузочную раму и верховой щит. Рада руководит измерениями. Восточный мастер назначает людей на водолазный осмотр.

Мирон открыл рот.

— Опору не замыкаем, — закончил я.

С восточного берега донёсся гул. Весть уже передали вдоль очереди. Кто-то ругался, кто-то требовал паром, кто-то кричал, что наместник должен заменить смотрителя.

Игнат поправил синий плащ.

— Западная сторона будет настаивать на полном закрытии.

— Настаивайте с берега. Здесь нужны люди для рамы.

— Моя обязанность — сообщить палате.

— Сообщите. А потом пришлите плотников.

Он ушёл первым. Мирон задержался.

— Если хоть одна телега провалится, восток взыщет ущерб с вашего дома.

— Если замкнуть опору и кто-то потеряет память, вы назовёте ему своё имя?

— Цена установлена не мной.

— Решение предлагаете вы.

Мирон посмотрел на Северина, но тот не помог.

— Я пришлю водолазов, — буркнул старшина. — После обеда.

— Сейчас.

— После обеда они свободны.

— Тогда до обеда мост закрыт и для восточных лёгких телег.

Через четверть часа два водолаза уже шли от заставы с кожаными мешками для воздуха.

Рада осталась на площадке размечать места для рамы. Я поднялся к шлагбауму и встал рядом с Федей. Нам предстояло взвешивать каждый воз, выслушивать каждого хозяина и повторять одно решение столько раз, сколько потребуется.

— Чудо было бы быстрее, — сказал Федя, когда к нам покатили первую лёгкую телегу.

— Было бы.

— Может, и безопаснее.

— Может.

— Тогда почему не стали?

Я показал ему на чаши весов. На одну рабочие клали гири, на другую заезжало колесо телеги. Гири были простыми кусками железа. Их можно было проверить другим железом, заменить, если треснут, и назвать человека, который ошибся при взвешивании.

— Потому что «может» недостаточно, когда платит тот, кого мы даже не спросили.

Федя нахмурился, но спорить не стал.

К вечеру над восточной аркой выросла деревянная рама. Она была некрасивой, тяжёлой и мешала проходу. Две артели ругались из-за каждого паза, зато каждый мог увидеть, куда передаётся вес. Водолазы подтвердили промоину шириной в две вытянутые руки. Рада заставила их описать дно по отдельности, прежде чем сравнила показания.

Трещина за шесть часов расширилась меньше чем на толщину волоса. Меньше — не значит нисколько. Но времени на обычный ремонт у нас было больше, чем утверждал Мирон, и меньше, чем хотел Игнат.

Когда последний разрешённый воз сошёл на западный берег, я закрыл шлагбаум на ночь. Рада сидела на корточках возле своей нити и записывала число.

— Ты всё ещё злишься из-за той кладки? — спросил я.

— Какой?

— Которую заставила разобрать весной.

— Я не злилась. Раствор был плохой.

— Ты три дня со мной не разговаривала.

— Ты три дня объяснял, почему плохой раствор должен стать хорошим из уважения к твоему опыту.

Я присел рядом.

— Сегодняшняя рама выдержит?

— Сегодня — да.

— А завтра?

— Утром измерим.

— Очень утешительный ответ.

— Честный ответ редко утешает.

Она смотала нить, оставив гипсовую метку на камне. В сумерках бронзовый обруч чудесной опоры казался почти чёрным.

— Приказный приходил из-за Вари? — спросила Рада.

— Откуда знаешь?

— На пристани только об этом и говорят. Ещё говорят, что у неё стало лицо покойника, а ты ударил троих стражников долговой книгой.

— Никого не ударил.

— К ночи ударишь пятерых.

Я рассказал о дощечке, перечёркнутой выплате и надрезанном канате. Рада слушала, проверяя замок ящика.

— Вежа покупает не долги, — сказала она. — Он покупает право первым назвать, что означает знак.

— Знак означает признание Луки.

— Для тебя. Для очереди он означал, что Варя виновата.

— Не вся очередь так решила.

— Достаточно тех, кто от неё отступил.

Она поднялась и перекинула ремень ящика через плечо.

— С трещиной то же самое. Мирон хотел первым назвать её бедствием, которое лечит только опора. Игнат — причиной закрыть мост и передать решение западной палате. Камень пока сказал меньше обоих.

Я посмотрел на тёмную воду под нами.

— А ты что хочешь назвать?

— Размер. Направление. Изменение за час. Мне хватает.

Рада ушла к западной заставе. Я остался запирать инструменты.

Перед самым закатом Северин Край вернулся один и положил на стойку свёрток.

— Что это?

— Копия ещё одного требования, приобретённого господином Вежей.

Я не коснулся бумаги.

— Чьего?

— Вашего отца.

На свёртке стояла старая печать мостового двора. Под ней — новая башня наместника.

— Он не оставлял денежных долгов.

— Не денежных, — сказал Северин. — За первую опору.

Он ушёл, не дожидаясь, пока я разверну лист.

Под мостом вода ударила в защитный щит. Деревянная рама дрогнула и осталась стоять. Колокол над башенкой молчал.

Я взял свёрток и впервые за день подумал не о том, выдержит ли восточная арка, а о доме на островной насыпи, в котором горел наш вечерний огонь.

Глава 3. Долг вместе с лицом

Ночью я положил оба требования на стол и не зажёг вторую свечу.

Одно принадлежало Луке Веретену, отцу Вари. Узкая буковая дощечка, четыре зарубки выплат, одна перечёркнута, на обороте — клеймо старого лодочного братства. Второе было копией требования к моему отцу: серый лист, печать мостового двора и новая башня Радомира Вежи поверх выцветшего воска. Северин мог рассчитывать, что я сначала прочту своё. Человек охотнее верит общей угрозе, когда она уже постучала в его дверь.

Я начал с Луки.

Мила хранила счета в доме на насыпи. Не потому, что любила порядок. Она говорила, что бумага — это память, которая не обижается, когда её проверяют. После её смерти я сложил кухонные записи в ларь под лестницей и восемь лет открывал его только затем, чтобы переложить сухую полынь от мышей.

Ларь заедал. Я потянул сильнее, крышка ударила в стену, и сверху посыпалась известковая пыль. На самом дне лежал мешочек из зелёной ткани. В нём Мила держала расписки, иголки, две медные монеты с дырками и первую Варину косицу, перевязанную красной нитью.

Я вынул только расписки.

Их оказалось семь. Три относились к лодке, которую Мила купила уже после смерти Луки. Две — к починке крыши. Одна подтверждала плату за зимнее место у причала. Последняя была старше остальных и пахла дымом даже через четырнадцать лет.

«Принято от Милы Веретеновой в погашение требования к Луке Веретену три серебряные гривны и восемь резан».

Ниже стоял знак сборщика — крючок с раздвоенным концом. Дата приходилась на год перед тем, как Мила вышла за меня.

Я перечитал строку четыре раза. На дощечке первая зарубка была длиннее прочих и пересечена тремя короткими насечками. Так отмечали три гривны. Восемь резан должны были оставить восемь точек у края. Я поднёс дощечку к свече. Точки были. Пять ясных, две затёртые, одна почти ушла под новое клеймо владельца.

Вежа требовал двадцать одну гривну и четыре резаны из исходных двадцати четырёх гривен. Если учесть одну эту расписку, остаток уже не сходился. А ведь были ещё три зарубки.

Я услышал шаги на лестнице и накрыл зелёный мешочек ладонью.

Варя вошла без стука. Волосы были мокрыми, рукава закатаны, на правой ладони темнела смола.

— Ты лодку чинила ночью?

— Канат меняла. Тот, который кто-то надрезал.

— Я велел Феде поставить новый.

— Федя выбрал толщиной с праздничную колбасу. На таком можно привязать быка, но лодка вырвет кнехт.

Она увидела расписки и остановилась.

— Нашёл?

— Одну выплату. Возможно, больше.

— Мать говорила, что отдала почти половину.

— Когда?

— Каждый ледоход ездила к сборщику. До тебя.

Я посмотрел на четыре зарубки. Мила пришла в мой дом вдовой с семилетней дочерью, двумя сундуками и привычкой вздрагивать от стука в дверь. О долге Луки она сказала в первый вечер. Назвала сумму — большую, но не такую, чтобы из-за неё отдать человека в службу. Я обещал разобраться и не разобрался. Сначала мешала свадьба, потом ремонт после паводка, потом Варина горячка. После сборщика пришёл другой сборщик и объявил старые требования замороженными до переписи. Мы привыкли считать молчание окончанием.

— Почему она перестала платить? — спросил я.

— Не перестала. Ей перестали давать расписки.

— Это не одно и то же.

— Для сборщика — да. Для матери нет.

Варя села напротив. При тусклом свете её лицо было её собственным: широкий лоб Милы, острый подбородок, маленький шрам над бровью после первого самостоятельного рейса. Я поймал себя на том, что жду чужих черт, и отвернулся к дощечке.

— Завтра пойдём в долговой двор, — сказал я.

— Зачем мне идти?

— Потому что требование предъявили тебе.

— Ты хочешь снова посмотреть, как он вылезает на моём лице?

— Нет.

— Тогда не проси.

Я мог сказать, что без проявления хранитель архива откажется открыть счёт. Мог напомнить, что я отвечаю за проход и должен установить законность задержания. Всё это было правдой. Но Варя спрашивала не о законе.

— Я не стану предъявлять дощечку без твоего согласия, — сказал я. — Сначала проверю записи по имени Луки и Милы. Если откажут, вернусь и расскажу.

— А если соглашаюсь сейчас, тебе будет проще?

— Будет.

— Значит, лучше не спрашивай так, будто ответ ничего тебе не стоит.

Она взяла расписку за край. Смола с пальца оставила тёмный след возле даты.

— Мать хранила ещё одну, — сказала Варя. — В жестяной коробке с синими цветами.

— В ларе нет коробки.

— Потому что она спрятала её не от мышей.

Мы нашли коробку за печным кирпичом. Кирпич отличался от соседних только тем, что раствор вокруг него был смешан с золой. Мила сама белила стену каждую весну. Я жил рядом с тайником и ни разу не заметил.

Внутри лежали две расписки, сложенные вчетверо, и записка без обращения.

«Отдала ещё четыре гривны. Свирь сказал, на дощечке отметит после переписи. Расписку дал только на две. Остальное назвал платой за ожидание. Если придут к Варе, искать книгу лодочного братства за тринадцатый год».

Под записью стояла дата, сделанная рукой Милы. Я узнал наклон букв: так она писала перечни припасов, когда сердилась и боялась одновременно.

Одна расписка подтверждала две гривны. Вторая — пятьдесят резан за хранение требования. Четыре гривны, о которых писала Мила, на дощечке могли быть перечёркнутой зарубкой. Сборщик сначала отметил платёж, потом снял отметку при переписи.

— Свирь жив? — спросила Варя.

— Должен быть. Он держит весовую лавку у восточного рынка.

— Держал. Теперь лавка Вежи.

— Откуда знаешь?

— Я вожу людей по реке, Глеб. Они разговаривают.

Она сложила записку по прежним сгибам и вернула в коробку.

— Мать знала, что долг не исчез. Почему не сказала тебе про книгу?

— Наверное, думала, что успеет сама.

— Или не хотела, чтобы ты платил за Луку.

Это тоже было возможно. Мила не любила, когда я называл Варю своей дочерью в присутствии чужих. Не потому, что возражала. Она боялась, что вместе с дочерью я однажды получу и все долги прежнего мужа, а потом устану отличать одно от другого.