Имя на чужом договоре

Он попросил Милету, Грана и Еремея дать отдельные показания. Каждого отвели в дом по одному. Тош записывал, Стан свидетельствовал, Савелий не подсказывал даты и не показывал пряжку тем, кто ещё её не описал. Расхождения нашлись сразу. Милета считала, что Савелий приехал до похорон, Гран — наутро после них. Еремей помнил ясный вечер, хотя расходная книга отмечала дождь. Милета не видела красного войлока, пока Савелий не снял сапог; значит, её рассказ о подкладке мог относиться к минуте у навеса, а не у колодца. Но все трое независимо назвали старую бляху с колесом. Гран и Еремей помнили лопнувший ремень. Милета и Еремей — печёную репу. Никто не сомневался, что Савелий оставался под Второй Спиной дольше одного дня.

Вдова Лаврина отказалась говорить. Она приняла ящик хлеба, выслушала просьбу из-за закрытой двери и ответила:

— Пока живого человека снова не сделали покойником, ступай.

Савелий не стал давить. Передал через Милету копию расходной строки об овсе и попросил сообщить, если вдова сама захочет встретиться.

На обратном пути он заехал к столбу ещё раз. Солнце спустилось между хребтами, и семь насечек стали похожи на узкие тени от решётки. Савелий не касался кольца.

— Что напишете в палату? — спросил Тош.

— Пока ничего.

— Но вы же признались перед старостами.

— Признание касается того, что уже доказано. Если сейчас отправить в палату известие о вырезанном листе, настоящий журнал могут объявить испорченным, а столб разобрать до нашего возвращения.

— Разве молчать не то же самое, что сделал Ярополк?

Савелий посмотрел на мальчишку. Хороший вопрос был неудобен именно потому, что не позволял прикрыться правильным намерением.

— Нет, если назвать срок и людей, которым доверяешь хранение. Сейчас мы вернёмся к Марте, сделаем копию страниц с проколами и опись столба. Одну копию оставим Еремею, вторую — у старосты, третью повезём к другому писарю. До завтрашнего полудня решим, кому отправить донесение. Если не решим, отправим как есть.

— А журнал?

— Больше не останется только у меня.

Еремей проводил их до развилки. Заверенную копию он держал под курткой. У столба остановился.

— Ты спросил, почему я девять лет молчал, — сказал он.

— Не спрашивал.

— Хотел спросить. Все хотят. Я говорил первые два года. Мне отвечали: есть подпись сборщика, есть печать писаря, есть твоё «да». Потом перестал. Когда ты приехал сейчас и не узнал ни меня, ни дорогу, я подумал: либо врёшь, либо с тобой сделали то же, только аккуратнее.

— Вы потеряли имя. Моё пока при мне.

— Тогда проверь, всё ли оно твоё.

Еремей ушёл к дому. Савелий сел в седло, но не тронул поводья. На внутренней стороне старой пряжки были выбиты его буквы. В журнале стоял его почерк. Жители связывали его лицо с поступками, которых он не помнил. Всё называло Савелия Крута и одновременно не вело к целому человеку.

Он вспомнил холод от кольца и фразу, которую Еремей приписывал ему: одно имя на одну дорогу.

Дорога была та же. Имя тоже. Не совпадал только прожитый путь между ними.

Савелий повернул мула к Медной Двери. До истечения отсрочки оставался один день. Теперь ему предстояло не только спросить Перепутника, что держит дух. Нужно было спросить, сколько раз один человек может оказаться в договоре и всё ещё считать своё имя собственным.

Глава 8. Три имени одного человека

К Медной Двери Савелий вернулся затемно. В караульной горела одна лампа, и вокруг неё лежали три копии его журнала: проколы у корешка, ложная запись о Теснине, расход овса. Марта прижала углы кружками от разбитых весов. Пока Тош читал свидетелям опись каменного столба, она не сказала ни слова. Потом взяла старую пряжку, сверила клеймо с записью и положила обратно в тряпицу.

— Значит, приезжал, — сказала она.

— Значит, моё снаряжение было под Второй Спиной, трое жителей помнят меня, а из журнала вырезан лист.

— Ты всегда оставляешь себе щель для бегства?

— Оставляю место для того, чего ещё не доказал.

— Хорошая привычка. Девять лет назад пригодилась бы.

Савелий кивнул. Оправдание она не просила, а предложить его означало бы потратить время обоих. Он разложил рядом копию принятия Еремея и указал на строки с жалованьем. На первом листе работник назывался Ермилом Безуглым. На втором — Еремеем Плёсом. Внизу, где серые волокна бумаги держали след соскобленного имени, уцелела лишь последняя буква прежней записи.

— Я считал, что Ярополк дал ему одно новое имя, — сказал Савелий. — Но Еремей отвечал у столба человеку с хриплым голосом. Тот называл опоры, а писарь каждый раз спрашивал о службе и плате. Если слова разделили между двумя листами, одного нового имени могло оказаться мало.

Марта придвинула лампу.

— Для чего давать три?

— Чтобы человек согласился одним, получил деньги другим, а обязанность легла на третье.

— Духу какое дело до жалованья?

— Никакого. Дух слышит имя и ответ. Людям нужно было, чтобы в книгах всё выглядело законно.

Тош перестал писать.

— Но если имя новое, оно же всё равно его?

Савелий посмотрел на мальчика. Тот носил имя, которое выбрала мать, и пока не знал, что для многих дорожных работников имя было не только тем, на что откликаются. Им выдавали пропуск, койку, паёк и право пройти заставу. Забери запись — и человек оставался собой, но не мог доказать этого перед кладовщиком.

— Если я сегодня назову тебя Станом, ты не станешь Станом, — сказал Савелий. — Но если Марта внесёт Стана в артельную книгу, выдаст ему твою койку и будет платить ему твой задаток, придётся долго объяснять, кому принадлежит хлеб. А теперь представь, что настоящее имя запрещено на руднике, второе действует только до конца найма, третье высечено на камне. Какое из них дух сочтёт полным общественным?

— То, которым его позвали при людях?

— Это и надо выяснить.

Марта открыла шкаф с книгами. Вынула расчётные тетради за последние двенадцать лет и сложила на стол.

— У меня работники под теми именами, которые предъявляли при найме. Старые книги заставы хранились в доме писаря. После смерти Ярополка их увезла палата.

— Все?

— Так сказано в описи.

— Кто составлял опись?

— Его преемник.

Марта нашла тонкую книгу выдачи инструментов. В ней были молотки, лопаты, верёвки, дорожные плащи. Савелий перелистывал страницы, пока не увидел незнакомую графу: «обозначение». Напротив имени работника стояла короткая запись — чаще цвет, ремесло или место, откуда тот пришёл.

Рем — Серый Камень.

Кулей — Верхний Угол.

Стан — Долгий Лом.

— Это прозвища бригад, — объяснила Марта. — На шумной осыпи имя не докричишься, а обозначение слышно. Цвет плаща и участок. Никакой тайны.

Савелий нашёл старый разворот. Девять лет назад рабочий Ермил Безуглый получил кирку, плащ и две пары обмоток. В графе обозначения стояло: Плёс.

Ниже другая рука добавила: «Еремей».

— Кто заполнял?

— Инструментальщик. Добавка похожа на руку Ярополка.

На следующей странице Ермил вернул кирку. За него расписался Еремей Плёс.

— Вот второе имя, — сказал Тош.

— Возможно, третье. Мы всё ещё не знаем, с каким он родился.

Марта резко захлопнула книгу.

— Родился он Ермилом. Сам говорил.

— Он говорил, что до заставы его звали иначе. Ермил могло появиться на руднике.

— И что нам даст счёт имён? Дорога закрыта, отсрочка кончается завтра.

— Даст понимание, можно ли считать ответы добровольцев действительными. Ты собираешь людей, зависимых от жалованья. Если палата умеет превращать согласие на плату в согласие на договор, нам нельзя повторять её вопросы даже случайно.

— Я не Ярополк.

— Тогда тебе первой нужно знать, как он это делал.

Марта отвернулась к окну. За стеклом ходили огни: артельщики таскали щебень к западной стене, где вода вымыла нижний ряд. В караульную доносился скрежет лопат. Дорога требовала решения громче любой бумаги.

— В нижнем складе есть книги выдачи хлеба, — сказала она. — Их не забрала палата, потому что по описи это хозяйственная дрянь. Если имена давали ради платы, след останется там.

Они спустились втроём. Склад стоял под навесом рудных весов, рядом с плитой, которую рабочие уже освободили от железной рамы. Внутри пахло мышами, солью и старой кожей. Марта отперла два замка, подняла крышку сундука и вытащила связку тетрадей. На бечёвке висела деревянная бирка: «Недоимки по пайку».

Савелий читал стоя. В первый год Ярополка имена работников менялись редко. Потом в книге появились зачёркивания. Гриша становился Григорием Щебнем, Олена — Еленой Холодной, безымянный мальчик из долгового двора — Фёдором Сухим. Рядом стояла одна и та же помета: «по новому свидетельству». Некоторые люди возвращались через сезон под третьим именем, и прежний долг по хлебу за ними уже не числился.

— Можно подумать, писарь помогал им уйти от долга, — сказал Тош.

— Сначала и я так подумал бы, — ответил Савелий.

Он показал другой столбец. Старый долг исчезал, зато рядом возникал задаток — ровно вдвое больше списанной суммы. Человек получал новое свидетельство, будто освобождался, и тут же оказывался должен за сапоги, дорогу и будущий паёк.

Марта прочла три строки и выругалась.

— Я застала эту книгу готовой. Мне сказали, так переносят людей между бригадами.

— Может быть, часть записей и правда о переводах.

— Опять щель?

— Проверка. Найдём живого человека и спросим.

В списке было семнадцать смен имён. Четверо работников погибли на рудниках, пятеро ушли за цепь, трое значились неизвестно где. Двое всё ещё жили при дороге. Один был Еремей. Вторая — прачка из посёлка под Третьей Спиной, записанная в текущей книге как Варка Зольная.

Марта знала её дом. Они пошли сразу, взяв копии страниц и свидетеля из ночной смены. Тош остался охранять найденные книги, хотя спорил, что способен идти и писать одновременно.

Ночь сдавила ущелье. Между стенами домов тянуло ледяным ветром, на верёвках хлопало бельё. Варка жила в пристройке у бани. Дверь открыла невысокая женщина с обожжённой щекой. Увидев Марту, она спрятала левую руку за спину.

— Я заплатила за дрова, — сказала она прежде, чем их пустили внутрь.

— Мы не за дровами, — ответила Марта.

— Тогда за койку. В этом месяце удержали.

— И не за койкой.

Савелий назвался и попросил разрешения задать вопросы при свидетелях. Варка посмотрела на его бляху, затем на Марту.

— Опять имя менять будете?

В комнате стало тесно от одного вопроса.

— Сколько раз вам его меняли? — спросил Савелий.

— В бумагах или для людей?

— И так и так.

Варка впустила их. На столе стоял таз с серой водой, у печи сохли детские чулки. Детей видно не было, но из-за перегородки кто-то дышал во сне.

— Мать звала меня Варькой, — сказала женщина. — В долговом дворе записали Варварой Крошиной. Когда наняли к заставе, Ярополк сказал: Крошина здесь уже должна за умершую тётку, возьмёшь другое имя — начнёшь с чистого счёта. Дал Зольную, потому что я бельё с золой кипятила. Потом для рудника сделал Веру Седую. Сказал, женское имя в списке грузчиков староста не примет, а Вера сойдёт за мужское, если последнюю букву смазать.

— Вы соглашались на каждую перемену?

— На чистый счёт соглашалась. Только он не был чистым.

Она достала из-за печи дощечку с зарубками. На одной стороне было восемнадцать длинных черт, на другой — тридцать одна короткая.

— Здесь мои дни. Здесь пайки. Ярополк платил Вере Седой, а хлеб выдавал Варке Зольной. Когда просила расчёт, показывал, что Вера получила серебро, а Варка должна за муку. Я сказала, что это один человек. Он ответил: тогда назови при двух свидетелях, какое имя настоящее, и все долги сложим вместе.

— Назвали?

— Нет. У меня мать была записана на Крошину. Если бы я признала Зольную настоящей, меня могли вычеркнуть из её комнаты. Если бы назвалась Крошиной, повесили бы тёткин долг.

Марта медленно села на лавку.

— Ты приходила ко мне с расчётом два года назад.

— Приходила.

— Сказала, что не сходится один месяц.

— При людях сказала. А без людей меня к тебе не пустили.

— Я могла поднять старые книги.

— Вот и подняла.

Савелий не вмешался. В словах Варки не было просьбы простить или немедленно исправить. Она называла последовательность, как на дощечке: день, паёк, имя, отказ.

— Ярополк задавал вам вопросы у камня или железного кольца? — спросил он, когда молчание перестало быть полезным.

— У кольца на Третьей заставе. Там работников кляли не красть руду.

— Какими словами?

— Он говорил: «Получишь по имени Вера Седая шесть монет за месяц?» Я отвечала: «Получю». Потом: «Согласна по имени Варка Зольная отвечать за взятое на службе?» Я отвечала: «Согласна». Ещё спрашивал про дорогу, но дословно не помню.

— Постарайтесь вспомнить не смысл, а сами слова.

Варка закрыла глаза. Пальцы её левой руки перебирали край фартука.

— «Будешь держать доверенный участок, пока дорога держит твоё жалованье». Я засмеялась и спросила, как дорога может держать деньги. Он сказал, это старые слова заставы.

— Какой участок?

— Нижний рудный путь. Я мыла там мешки.

— Опоры называли?

— Один камень. Рыжий Бок. После имени человека с хриплым голосом. Я его не видела, стоял за занавесом.

Тот же голос. Тот же разделённый вопрос. Только Варке достался не весь обход, а одна опора или один участок дороги.

— После той клятвы с вами происходило что-то странное? — спросил Савелий. — Люди забывали имя, документы переставали признавать?

— Документы меня и раньше плохо признавали. А имя…

Она позвала за перегородку:

— Лиска, как меня зовут?

Сонный детский голос ответил:

— Мамой.

Варка усмехнулась без радости.

— Сын говорит Варка. Мать до смерти говорила Варька. На руднике звали Седым. Когда сборщик приезжал четыре года назад, прочитал Веру и спросил, где мужчина. Я стояла перед ним. Он решил, что тот сбежал, и закрыл строку.

— Не я приезжал?

— Нет. Тот был толстый, с белыми усами.

Савелий записал примету. Это был, вероятно, сборщик Верень, уже умерший. Закрытая строка могла означать, что Варкина обязанность прекратилась, когда неверно названный человек был объявлен исчезнувшим. Но Перепутник не отпускал записи из-за чиновничьей ошибки. Значит, либо клятва Варки относилась не к нему, либо имя Вера Седая никогда не стало для духа полным.

— Кто свидетельствовал выдачу новых имён? — спросил он.

— Писарь и наниматель. Иногда староста долгового двора.

— Вам давали свидетельство?

— Дали. Потом забрали, когда я ушла с рудника.

— А старое?

— Сожгли при мне.

— Пламя какого цвета?

Варка нахмурилась.

— Обычного. Ты думаешь, всё здесь колдовство? Бумагу сожгли, потому что бумага могла доказать, что я дочь своей матери. Для этого дух не нужен.

Савелий опустил карандаш.

— Вы правы.

Именно это он рисковал пропустить. Перепутник делал человеческую уловку крепче, но не придумывал её. Писарю не требовалась магия, чтобы человек с тремя именами не мог потребовать плату. Достаточно было открывать перед каждым начальником другую книгу.

Марта попросила Варку принести дощечку утром к караульной. Та отказалась отдавать её, но согласилась прийти, если при расчёте будут двое выбранных ею свидетелей и если дверь не закроют.

— И ребёнка возьму, — добавила она.

— Возьми, — сказала Марта. — И мать бы позвала, если бы могла.

На улице Марта остановилась под верёвками с бельём.

— Я знала про прозвища, — сказала она. — Знала, что часть долгов переходила из старых книг. Но не знала, что плату и хлеб разводили по разным именам.

— Теперь знаешь.

— Этого мало.

— Да.

Они вернулись на склад. Тош успел разложить семнадцать случаев по годам. Оказалось, перемены имён учащались всякий раз, когда умирал обходчик или одна из опор начинала осыпаться. Не все работники становились хранителями. Большинство служило ширмой: среди десятка новых свидетельств трудно было заметить одно имя, которое легло на договор.

Савелий провёл пальцем по датам. После смерти Лаврина новые документы получили шестеро. Еремей был четвёртым. Перед ним Ермил Безуглый. После него — Еремей Плёс. Три имени стояли не в одной строке, а на трёх разных листах, каждый из которых отвечал за свою часть жизни.

— Найдём запись долгового двора, — сказал он.

— Ночью? — спросила Марта.

— Сейчас.

Долговой двор располагался ниже старой рудни. Его управляющий, Сечень, долго не открывал ворота и согласился показать книги только после того, как Марта поставила у двери двух артельщиков. Он был сухим стариком с гладкими руками и слишком чистыми ногтями. На вопрос об именах пожал плечами.

— Мы людей не крестим. Записываем как назвались.

— Варвару Крошину вы записали сами, — сказала Марта.

— Давно было.

— Ермила Безуглого помните?

— Нет.

Савелий положил перед ним страницу хлебной книги. Сечень взглянул мельком.

— Писарьская рука. Ко мне отношения не имеет.

— Тогда покажите вашу книгу за тот год.

— Сгорела.

— Когда?

— Лет пять назад.

— Что ещё сгорело?

— Всё.

— У вас железный шкаф.

— Тогда не было.

Лгать Сечень умел хуже Ярополка. Он отвечал раньше, чем вопрос успевал стать точным, и каждый раз закрывал больше дверей, чем от него требовали.

Савелий попросил разрешения осмотреть комнату. Получил отказ. Тогда Марта предъявила распоряжение о закрытой дороге: пока четыре посёлка зависели от общего запаса, она имела право проверить число едоков и выданный хлеб. Это не давало права искать именные свидетельства, зато позволяло пересчитать книги пайков.

Сечень спорил до тех пор, пока во дворе не собрались жильцы. Люди молчали, но не расходились. Варка пришла следом за ними, уже без фартука, с дощечкой под мышкой. Увидев её, Сечень перестал спорить.