Шут влюблённый в Королеву

Орел Григорьев

Шут влюблённый в Королеву

Глава

Колокола на башне пробили полночь, но в дворцовом саду не было тишины. В ней всегда звучала музыка — шелест листвы, стрекот цикад и глухой, неровный стук одного человеческого сердца.

Он сидел на каменной балюстраде, болтая ногами, обутыми в мягкие туфли с нелепыми золотыми колокольчиками. На его голове криво сидел колпак, а лицо было скрыто за привычной маской с застывшей, уродливой улыбкой. Днем он был Шутом. Механической куклой, обязанной падать, спотыкаться и отпускать дерзости, чтобы на мгновение разгладить морщины на челе своего угрюмого Короля. Днем он был никем. Пыль под ногами.

Но ночью, когда стража дремала, а свечи в галереях гасли, он становился собой. И он ждал.

Она вышла из боковой двери, бесшумно ступая по гравию. Королева. Днем она была мрамором — холодной, осанистой, скрытой под пудрой, корсетом и тяжестью государственной власти. Ее улыбка на приемах была вежливым оружием, а взгляд — льдом.

Но сейчас, в лунном свете, мрамор таял. Она сбросила тяжелую мантию прямо на влажную траву. Ее волосы, днем уложенные в строгий золотой шлем, тяжелой медной волной упали на обнаженные плечи. Она подошла к нему, и Шут замер, боясь, что звон его колокольчиков спугнет это видение.

— Они думают, я молюсь в своей молельне, — сказала она, и ее голос, обычно звенящий металлом, сейчас был глубоким и бархатным, как ночное небо. — Они думают, я святая.

Шут не ответил. Он медленно поднял руку и снял маску. Под ней оказалось лицо — бледное, осунувшееся, но живое. С глазами цвета мокрого асфальта, в которых плескалось целое море обожания. Он не был красив в привычном смысле слова — его черты были резкими, а рот слишком широким из-за вечной необходимости улыбаться. Но для нее он был прекраснее всех золотоволосых рыцарей и напыщенных герцогов.