Вор в законе. Ты от меня родишь

Витя отвёл глаза.

— Ладно. Я передал. Дальше сама решай.

Он вышел, оставив сложенный листок на столе. Я собиралась отнести бумагу начальнику, но вдруг прочитала своё имя на наружной стороне. Он ещё и записки мне пишет? После вчерашнего? Я схватила записку, развернула и тут же пожалела. Читать чужие угрозы стоя посреди процедурной было неприятно. От него тем более.

Почерк был крупным, неровным, с сильным нажимом.

«За руку извини. Сильно схватил. Больше не трону, пока сама не захочешь. А за того урода извиняться не стану. Он тебя ударить собирался. И ещё, Милана. Мужа у тебя нет, я узнал. Через три месяца выйду. Тогда поговорим нормально. Захар».

Я перечитала записку и скомкала. Развернула опять. Хотела порвать на мелкие клочки, но вместо этого вложила в медицинскую карту как доказательство, что Багров продолжает вмешиваться в мою жизнь. Мне было противно, что я вообще задумываюсь над его словами.

Надо же, какое самомнение! Мужа у меня нет, он узнал! А если бы был?! Что дальше? Он выйдет из колонии и явится ко мне домой? Прикажет бросить всё и ехать с ним?

Я подошла к раковине, включила воду и начала мыть руки. Тёрла пальцы с мылом до красноты, хотя утром уже несколько раз их мыла.

И вдруг услышала за спиной мужской голос.

— Милана Андреевна?

В дверях стоял Сергей Николаевич.

— Да?

Он выглядел раздражённым.

— Багров отказывается от лечения. Температура держится. Рана плохая. Согласен разговаривать только с вами.

У меня задрожали колени.

— Я к нему не пойду.

— Я понимаю. Поэтому предлагаю вам присутствовать на осмотре вместе со мной и двумя сотрудниками охраны. Исключительно ради лечения. После этого больше к нему не направлю.

— А если я откажусь?

Он посмотрел на меня устало.

— Тогда буду решать без вас. Это не ваша обязанность.

Я опустилась на стул. Перед глазами всплыло лицо Захара Багрова. Его насмешливая улыбка. Огромная ладонь на моём запястье. Кровь на пальцах. И та секунда, когда он дёрнул меня к себе, спасая от удара. Я ненавидела себя за то, что вообще вспоминала об этом.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Один раз. При вас и охране.

* * *

Захар лежал на кровати, когда мы вошли. Вчера он казался огромным и непобедимым. Сегодня его лицо осунулось, под глазами потемнело, а на лбу блестел пот. Но стоило мне появиться в дверях, как он приподнялся на локте и улыбнулся.

— Пришла, красавица.

Я едва удержалась, чтобы не развернуться.

— Я пришла с врачом. Вам необходима помощь.

— Знаю.

— Тогда почему отказывались от лечения?

Он посмотрел на Сергея Николаевича, потом на двух охранников.

— Потому что хотел тебя увидеть.

Я почувствовала, как краснею от злости.

— Вы идиот?!

Сергей Николаевич тяжело вздохнул.

— Милана Андреевна…

— Нет, вы послушайте! — Меня понесло. — Человек с температурой под сорок устраивает представление, потому что ему захотелось меня увидеть! А если у вас осложнения начнутся?! Если руку придётся оперировать?!

Багров усмехнулся.

— Переживаешь?

— За свою работу переживаю!

— А я думал, за меня.

— Много о себе воображаете.

Он протянул руку, и я резко отшатнулась. Впервые за весь осмотр он перестал усмехаться. По его лицу скользнуло раздражение, будто это я его обидела. Я задрала рукав. Синяки стали лиловыми, четыре чётких пятна и след большого пальца. Сергей Николаевич тоже их увидел. В этот момент мне захотелось плакать от злости, но я удержалась.

Багров медленно опустил руку.

— Покажи.

— Что?

— Запястье.

— Зачем?

— Покажи, Милана.

Я почувствовала, как внутри закипает злость.

— Хватит мне приказывать!

Он помолчал, потом произнёс удивительно спокойно.

— Пожалуйста.

Я растерялась. Сергей Николаевич кашлянул и потребовал, чтобы мы прекратили посторонние разговоры. Я подала инструменты, помогла снять повязку. Врач осмотрел рану, назначил дальнейшее лечение. Всё это время Захар молчал. Только однажды болезненно поморщился.

Когда процедура закончилась, Сергей Николаевич стал заполнять карту. Я собирала инструменты, стараясь не смотреть на заключённого.

— Милана, — позвал он.

Я промолчала.

— Милана.

— Что вам?

— Ты письмо прочитала?

Я застыла. Потом повернулась к нему.

— Откуда вы узнали, что у меня нет мужа?

Сергей Николаевич поднял голову.

— Какое письмо?

— Понятия не имею, доктор, — спокойно произнёс Багров. — У нас с Миланой разговор.

Я почувствовала, как меня бросило в жар.

— Никакого разговора у нас нет! И быть не может!

Он посмотрел на моё запястье, где из-под рукава виднелись синяки.

— Боишься меня?

Мне хотелось соврать, что он смешон со своими угрозами и уголовными замашками. Но я весь вечер отмывала кухню после брошенного яблока и ночью просыпалась, хватаясь за больное запястье. Так чего притворяться?

— Да, — ответила я.

Он перестал улыбаться.

— Правильно делаешь.

Я почувствовала, как по спине пополз холод. Захар поднялся с кровати, несмотря на недовольный возглас врача. Охранники тут же напряглись. Мужчина стоял напротив меня, огромный, бледный от температуры, с перебинтованной рукой.

— Скажи мне одну вещь, Милана.

— Какую?

— Когда я выйду, ты от меня бегать будешь?

Я отступила.

— Вы серьёзно считаете, что я захочу с вами встречаться?

Он смотрел мне в лицо, ожидая ответа. Я вдруг заметила, что он больше не улыбается. И от этого стало по-настоящему страшно.

— Захар, сядь, — потребовал врач.

Багров даже головы не повернул.

— Я вопрос задал.

Меня затрясло от бешенства.

— А я вам отвечаю! Мы никогда не будем встречаться! Я даже знать вас не хочу! Ещё раз пришлёте мне записку, я напишу заявление начальнику колонии!

Я схватила поднос и направилась к двери. Уже взялась за ручку, когда услышала его голос.

— Милана.

Я остановилась, хотя дала себе слово больше этого не делать.

— Что?!

— Ты мне понравилась, Милана. Очень.

Он произнёс это без улыбки, без привычного издевательства. А потом добавил тихо, отчётливо, так, чтобы слышала только я и стоявший рядом охранник.

— И вот теперь у нас с тобой большие проблемы.

Я вылетела в коридор, задев дверью плечо. Поднос дребезжал так, что один контейнер едва не выпал. В голове грохотало его «большие проблемы». Я ненавидела его за эту уверенность. Ещё сильнее злилась на себя, потому что помнила тяжёлую ладонь, которая в тот короткий миг уберегла меня от удара.

Но у лестницы меня догнал Паша.

— Милана! Стой!

Я обернулась. Он тяжело дышал, на лбу блестел пот.

— Ты чего?

Паша оглянулся на закрытую дверь палаты, потом наклонился ко мне.

— Ты только не пугайся, ладно?

Я едва не рассмеялась ему в лицо.

— Паша, да что ещё?!

Он помялся, опустил глаза и выговорил.

— Я вчера после смены на посту остался. Слышал, как Багров с адвокатом разговаривал. Тот ему сказал, что документы готовы. Через три месяца он выходит.

— И что?!

Паша сглотнул.

— Милана, он адвокату велел дом подготовить.

Я нахмурилась.

— Какой дом?

Парень посмотрел на меня с таким несчастным видом, что мне стало дурно ещё до его ответа.

— Для вас двоих.

Я уставилась на него.

— Ты шутишь?

— Милана…

— Скажи, что ты шутишь!

Паша покачал головой.

— Он сказал, чтобы к его освобождению всё было готово. И отдельно предупредил, чтобы женскую спальню сделали такой, «чтоб ей понравилась». Тебе то есть.

— Мне?

Поднос соскользнул у меня из рук. Металл грохнул о плитку, упаковки бинтов разлетелись по коридору. Паша кинулся собирать их, а я стояла и думала, что утром собиралась попросить начальника больше не направлять меня к Багрову. Теперь оказалось, что он уже распоряжается, где я буду жить через три месяца. Я опустилась на корточки помочь Паше, но руки дрожали, и бинты выскальзывали из пальцев.

— Милан, ты только никому не говори, что я рассказал, — забормотал Паша, поднимая ножницы. Я вырвала их у него из рук.

— А ты не говори мне больше ни слова о нём! И с чего ты вообще взял, что речь шла обо мне?! — Вопль вышел таким громким, что из кабинета выглянула Валентина Петровна. Я прижала рассыпавшиеся бинты к груди, чувствуя, как все трое смотрят на меня. Три месяца. У меня оставалось три месяца до его освобождения. А он уже придумал, в какой спальне я буду спать.

Да нееет… Шутка. Или Паша, тупица, всё напутал и речь шла о другой женщине. Есть же ждули, которые зеков из тюрьмы ждут. Вот, наверное, Багров о такой и говорил. Уж точно не обо мне.

ГЛАВА 3

— Милана, ты чего побелела, как стена?! — Валентина Петровна вышла из кабинета и сердито посмотрела на Пашу. — Что ты ей наговорил?!

Я поднялась, прижимая к груди собранные бинты. Паша уже пятился к лестнице. Очень хотелось запустить в него всем, что держала в руках. Трепло несчастное! Рассказал про дом, напугал до ужаса и теперь сбежать собирается. А мне что делать?! Сидеть и представлять, как уголовник выходит из тюрьмы и тащит меня в приготовленную спальню?!

— Да ничего я ей не говорил, — пробормотал Паша. — Мне на пост пора.

— Вот и иди! — рявкнула я. — И больше ко мне со своими сплетнями не подходи!

Он исчез. Валентина Петровна забрала у меня бинты и потащила в процедурную. Там усадила на стул, закрыла дверь и потребовала объяснений. Я сначала упиралась, потом выложила всё. Про адвоката, дом и спальню.

Она слушала молча. Даже очки сняла.

— Ну скажите что-нибудь! — не выдержала я. — Он же не мог обо мне говорить! Мы знакомы второй день!

— Миланка, я бы на твоём месте заявление написала.

— Какое ещё заявление?!

— На Багрова. За вчерашнее. И записку его приложи. Пусть начальство разбирается.

Я вскочила так резко, что стул ударился о стену.

— Да что вы все меня хороните?! Он сидит за решёткой! Я свободный человек! Через три месяца выйдет и забудет, как меня зовут!

— Хорошо бы, девочка.

От её голоса мне захотелось плакать. Особенно от этого «хорошо бы». Будто она заранее знала, что ничего хорошего меня не ждёт. Я схватила кружку, сделала глоток остывшего чая и едва не подавилась.

— Я никуда с ним не поеду, — заявила я, вытирая подбородок. — Пусть хоть дворец строит. Мне плевать!

Валентина Петровна осторожно коснулась моего запястья. Синяки за ночь потемнели. Четыре лиловых пятна, оставленных огромными пальцами. Я дёрнула руку, а она неожиданно обняла меня.

И вот тут я едва не разревелась.

Ну какая же я дура! Вчера боялась, что этот зверь меня покалечит, сегодня уже оправдываю его перед самой собой. Думаю, что Паша всё напутал, что Багров говорил о другой женщине. А если не напутал?! Если он действительно решил забрать меня после освобождения?! Но мы же не в девяностых живем. Кто ему позволит такое сделать?

— Девочка моя. — Валентина Петровна погладила меня по голове. — Ты только не вздумай с ним играть. Это тебе не мальчишка, которому можно нагрубить и хлопнуть дверью.

Я отстранилась, сердито вытерла глаза.

— Я с ним вообще ничего не собираюсь делать!

После обеда я написала заявление. Подробно описала вчерашнее происшествие, приложила записку Багрова и попросила оградить меня от любых контактов с ним, кроме тех, которые необходимы по работе. Сергей Николаевич прочитал всё, тяжело вздохнул и отправил меня к начальнику колонии.

Полковник Сомов оказался седым мужчиной с усталым лицом. Он долго изучал мои бумаги, потом посмотрел на синяки и нахмурился.

— По факту применения силы проверка уже проводится. Больше к Багрову вас направлять не будут.

Я едва не расплакалась от облегчения.

— Спасибо! — Я торопливо вытерла выступившие слёзы и села ровнее.

— Но мне хотелось бы уточнить один момент, Милана Андреевна. Почему заключённый решил, что между вами возможны личные отношения?

У меня даже рот открылся.

— Что?!

— Вы общались с ним вне служебных обязанностей?

Я медленно поднялась со стула.

— Вы сейчас серьёзно?! Он мне руку чуть не сломал! Угрожал! А вы спрашиваете, почему я его заинтересовала?!

— Успокойтесь. Я обязан разобраться.

— Так разбирайтесь с ним! Я пришла сюда работать! Мне мать после операции содержать надо, лекарства покупать! Я не виновата, что какому-то уголовнику приспичило жениться!

Сомов нахмурился, а я уже ничего не могла с собой поделать. Меня трясло от злости и унижения. Будто я сама бегала за Багровым, заигрывала с ним, а теперь жаловаться пришла!

— Светлова, сядьте и прекратите кричать.

— Да пошёл он в задницу, ваш Багров!

Я схватила сумку, но полковник остановил меня.

— Милана Андреевна, ещё раз повторяю. Мы примем меры. И советую вам впредь соблюдать дистанцию с заключёнными.

Я посмотрела на него и вдруг рассмеялась. Нервно, едва удерживая слёзы.

— Спасибо за совет. В следующий раз буду делать перевязки через закрытую дверь!

Вышла я от него злая настолько, что даже Валентина Петровна побоялась ко мне приставать. До конца смены занималась назначениями, помогала с обработкой ран и старалась забыть о Багрове. Несколько раз ловила себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре. Вот ведь зараза! Сижу в собственной процедурной и боюсь, что он каким-то чудом появится из-за угла!

Домой я собиралась уже в темноте. Застегнула куртку, проверила телефон и вспомнила, что обещала маме приехать на ужин. Она ещё утром говорила про голубцы. Наверняка стоит сейчас на кухне, разогревает их в третий раз, ворчит, что дочь совсем перестала нормально питаться.

Я набрала её номер. Хотелось услышать родной голос, пожаловаться на мерзкий день и хотя бы полчаса посидеть с ней за столом.

Мама ответила после нескольких гудков.

— Миланочка, доченька! А я тебе звонить собиралась!

— Мамуль, я еду. Голубцы ещё остались?

— Конечно, остались! Я тебе целую кастрюлю приготовила. Только тут такое дело…

Я остановилась посреди раздевалки.

— Что случилось?

— Да мужчина какой-то приходил. Представительный такой, в дорогом пальто. Цветы принёс. И лекарства мне купил, представляешь? Те самые, которые дорогущие!

Я перестала застёгивать сумку.

— Какой мужчина, мам?! — Я села на скамейку, так и не застегнув сумку. Веко нервно задёргалось.

— Не знаю, доченька. Сказал, от твоего знакомого. Очень вежливый. Даже мусор вынес, пока я чай ставила.

Меня бросило в жар.

— Мам, ты его в квартиру пустила?!

— Ну а что такого? Он ведь от тебя пришёл! Я сначала подумала, что это твой жених. Ты же мне ничего не рассказываешь!

Я вцепилась пальцами в край скамейки. Перед глазами всплыло лицо Багрова, его татуированные руки, записка с обещанием встретиться после освобождения. Неужели?! Нет! Этого не может быть!

— Мамочка, послушай меня внимательно. Что он тебе сказал?!

— Да ничего особенного. Спросил, как здоровье, хватает ли денег на лекарства. Я ему рассказала про операцию, про тебя. Как ты работаешь, бедненькая, совсем себя не бережёшь. Он так внимательно слушал!

Ох, мама…

Я прижала ладонь ко рту. Мама рассказала постороннему человеку о своей болезни, обо мне, о нашей жизни. Сама! За чашкой чая! Потому что какой-то мерзавец принёс цветы и лекарства!

— Мам, а как его зовут?!

— Он не представился. Сказал, что Захар просил заехать.

Ноги у меня подкосились. Я села на скамейку, чувствуя, как по щекам текут слёзы.

Захар.

Сволочь! Какая же ты сволочь!

— Миланочка, ты чего молчишь? — забеспокоилась мама. — Доченька, что случилось?!

— Мам, больше никого не пускай домой! Слышишь?! Никого! Даже если скажут, что от меня! Обещай!

— Милана, ты меня пугаешь!

— ОБЕЩАЙ МНЕ! — закричала я.

Она заплакала.

— Обещаю, доченька! Только объясни, что происходит! Этот Захар тебе что-то сделал?!

Я закрыла глаза. Мама плакала из-за меня. У неё больное сердце, давление скачет, а я ору на неё по телефону! Хотелось раздолбать телефон об стену.

— Мамочка, прости! Прости меня, пожалуйста! Я сейчас приеду. Только дверь закрой, ладно? На оба замка.

— Хорошо, моя девочка. Хорошо…

Она ещё что-то говорила, но я почти не слышала. Смотрела на распухшее запястье и думала о том, что вчера этот человек мог сломать мне руку, а сегодня отправил к моей матери чужого мужчину.

Я уже собиралась попрощаться, когда мама вдруг вспомнила.

— Миланочка, подожди! Он ведь ещё кое-что оставил. Я совсем забыла!

У меня похолодело внутри.

— Что, мам?

— Конверт. Сказал, лично тебе передать. Я открывать не стала.

— Не трогай его! Я сама посмотрю!

— Хорошо, доченька. Только там снаружи написано что-то. Я сначала не поняла, а потом прочитала…

Мама замолчала.

— Мам, что написано?!

Она тяжело вздохнула.

— «Милане от Захара. За маму не переживай. Теперь она под моей защитой».

Я выронила телефон. Он ударился о плитку, но связь не оборвалась. Из динамика доносился испуганный мамин голос. Она звала меня, спрашивала, что случилось, а я сидела, вцепившись в скамейку, и смотрела на свои синяки.

Он добрался до моей матери. А ведь до его освобождения оставалось ещё три месяца.

ГЛАВА 4

Я подняла телефон. На стекле появилась трещина, зато мама всё ещё была на связи и звала меня таким испуганным голосом, что захотелось придушить Багрова собственными руками. Мало ему было моих синяков! Теперь он добрался до единственного человека, ради которого я готова была терпеть эту проклятую работу!

— Мамочка, я еду! Только дверь никому не открывай. Слышишь меня?!

— Слышу, доченька. Милана, ты объяснишь, что происходит? Я же теперь с ума сойду!

Я пообещала всё рассказать и отключилась. Пока вызывала такси, руки тряслись настолько, что дважды ошиблась адресом. На улице моросил дождь, ботинки промокли, а водитель всю дорогу поглядывал на меня в зеркало. Наверное, решил, что я ненормальная. Сижу, кусаю ногти, каждые пять минут звоню матери и прошу проверить замки.

Когда наконец добралась до её квартиры, мама открыла дверь на цепочке. Увидела меня, охнула и, сняв цепочку, расплакалась. Я обняла её, уткнулась носом в знакомый домашний халат и едва удержалась, чтобы самой не разреветься. От мамы пахло жареным луком и любимыми духами, которые я подарила ей на Новый год. На кухне действительно стояла кастрюля с голубцами. На столе две тарелки, хлеб нарезан, чайник приготовлен. Она ждала меня. А вместо дочери к ней сначала явился чужой мужик!

— Где конверт? — спросила я, снимая куртку.

— Миланочка, ты хоть поешь сначала! Целый день ведь голодная!

— Мама!

Она вздрогнула. Я тут же пожалела о своём тоне, поцеловала её в щёку и попросила показать, что оставил незнакомец.

На кухонном подоконнике стоял огромный букет белых роз. Рядом лежали дорогие лекарства в аптечных пакетах. Я узнала названия. Мама принимала их после операции, но на некоторые денег постоянно не хватало. Приходилось покупать по одной упаковке, растягивать курс, ждать моей зарплаты.

А теперь всё это лежало передо мной.

Багров, сволочь! Даже здесь сумел меня унизить!

— Он сказал, что ты много работаешь, — осторожно начала мама, наблюдая, как я рассматриваю покупки. — Что заботишься обо мне, а о себе совсем забываешь. Очень хороший мужчина, Миланочка. Воспитанный.

Я повернулась к ней.

— Хороший?!

— Ну я же с ним разговаривала! Он даже обувь снял, когда вошёл. А сейчас молодёжь…

— Мам, хватит!

Она обиженно замолчала. Я схватила конверт, разорвала край и вытряхнула содержимое на стол.

Деньги.

Толстая пачка пятитысячных купюр, перетянутая банковской лентой. Я даже пересчитывать не стала. Сверху лежала небольшая записка.

«На лечение матери. Отказы не принимаются. Захар».

Я перечитала последнюю фразу. Потом ещё раз.

— Ах ты скотина…

— Милана! — Мама испуганно схватила меня за руку. — Ты чего ругаешься?!

— Потому что он ненормальный! Мама, это преступник! Ты понимаешь?! Он в колонии сидит! Я ему перевязку делала, а он решил, что теперь имеет право распоряжаться моей жизнью!

Мама медленно опустилась на стул. Я увидела, как изменилось её лицо, и испугалась. Вот дура… Зачем я на неё ору?! Она же ничего не знала!

— Какой преступник, доченька? — прошептала она. — Ты ведь говорила, что у вас охрана хорошая…

— Хорошая! Только он даже охранников не боится! Он меня за руку схватил, смотри!

Я закатала рукав. Мама увидела синяки и закрыла рот ладонью.

— Это он сделал?!

Я кивнула.

Мама заплакала. Тихонько, без всхлипов, вытирая глаза краем халата. Мне стало так стыдно, что захотелось провалиться под пол. Она ведь утром думала, что у меня появился мужчина. Небось уже представляла свадьбу, внуков, семейные праздники. А я привезла ей историю про уголовника, который оставляет синяки и присылает деньги.

— Мамочка, прости, — попросила я, опускаясь перед ней на колени. — Я не хотела тебя пугать. Всё будет хорошо. Я завтра разберусь с этим гадом. Верну деньги, лекарства…

— Лекарства зачем?! — Мама вдруг вцепилась в аптечный пакет. — Милана, ты понимаешь, сколько они стоят?!

Я подняла голову.

— Понимаю! Но мы не можем их взять!

— А если я без них опять в больницу попаду?!

Меня будто ударили.

Мама испугалась собственных слов. Прижала пакет к груди, потом медленно положила его на стол.

— Прости, доченька. Я не то сказала. Конечно, верни. Только ты не сердись на меня. Я ведь не знала, что он такой.

И вот тут я сорвалась.

— Ты даже не спросила, кто он! Пустила чужого мужика в квартиру! Рассказала ему про операцию, про меня! Мам, тебе цветы принесли, и ты уже готова всю нашу жизнь выложить!

Она отшатнулась.

— Милана, я же думала, он от тебя…

— Да ты меня за пачку таблеток продала!

Слова вылетели, и я сама ужаснулась.

Мама застыла. Потом очень медленно сняла очки и положила их на стол. Я видела, как она пытается справиться со слезами, как поправляет рукав халата, лишь бы чем-нибудь занять руки.

— Вот, значит, как ты обо мне думаешь, — произнесла она. — Что я дочь продам за лекарства?

— Мам… Нееет… Нет! Слышишь, нет, мамулечка! — Я придвинулась к ней, схватила за руки.

— Я тебя одна растила, Милана. И никогда ни у кого ничего не просила. А сейчас взяла лекарства, потому что думала, хороший человек помог. Прости уж старую дуру.

Я хотела объясниться, попросить прощения, но мама поднялась и ушла в комнату. Дверь закрылась. Я осталась на кухне с деньгами, розами и голубцами, которые уже успели остыть.

Ну молодец, Милана! Просто супер! Сначала чужой уголовник довёл тебя до истерики, а теперь ты собственную мать унизила!

Я села за стол и разревелась.

Через полчаса мы помирились. Я долго просила прощения, мама плакала, гладила меня по волосам и повторяла, что всё понимает. Потом мы всё-таки поели. Она положила мне четыре голубца, сама съела половинку и всё время поглядывала на аптечные пакеты.

Я заметила это. И ненавидела себя ещё сильнее.

Деньги решила вернуть. А лекарства пока оставить. В конце концов, здоровье матери важнее моей гордости. Только теперь я понятия не имела, как избавиться от этих подарков и не дать Багрову решить, что я ему чем-то обязана.

Когда я собиралась домой, зазвонил телефон. Сергей Николаевич.

— Милана Андреевна, извините за поздний звонок. Завтра на работу можете не приходить.

Я замерла посреди прихожей.

— Почему?! Что-то случилось? — Первым делом я подумала о Багрове.

— Вас временно отстранили от работы с заключёнными до завершения проверки.

— Меня?! — Я едва не выронила сумку. — А Багрова от чего отстранили?! От издевательств над людьми?!

— Так, Светлова, не надо этого всего. Решение принято руководством. О дальнейших действиях вас уведомят.

Связь оборвалась.

Я смотрела на телефон и чувствовала, как внутри поднимается паника. Зарплата! Мамины лекарства! Квартплата! У меня оставалось совсем немного денег до следующей выплаты. А теперь неизвестно, когда разрешат вернуться на работу.

Из кухни донёсся мамин голос.

— Миланочка, кто звонил?

Я повернулась к столу, на котором лежала пачка пятитысячных купюр.

И вдруг поняла, в какую ловушку попала.

Багров уже прислал деньги, без которых нам с мамой скоро будет тяжело. А меня только что лишили возможности их заработать.

ГЛАВА 5

— Кто звонил, доченька? — Мама уже выглянула из кухни с полотенцем в руках. — Опять с работы?

Я едва не разревелась. Вот ведь сволочь! Сидит себе за решёткой, а я уже без работы, с больной матерью и чужими деньгами на столе. И что самое поганое, эти деньги нам нужны! Очень нужны! Я за последние полгода столько долгов набрала, что боялась открывать банковское приложение.