Длинная цепь

Старшему сыну текущего ярла, Эйрику, было позволено идти вровень и нести знамя Лердвингов – ещё одна пощёчина от ярла своему народу и своему клану. Эйрик даже в свои двадцать два года был по прежнему безбородый, а к тому же большеглазый и с круглым, практически детским лицом, усыпанным веснушками. И если сам Торлейф был хоть и толстым, но крепким, и черты воина в нём если и нельзя было заметить, то можно было хотя бы угадать, то старший сын его был просто ломтём сала на нелепых ножках. Ярко-рыжие кудрявые волосы да похожая на бочку фигура – вот и всё, чем походил он на своего отца. Он не был ещё назван вторым именем и цепь нёс лишь о десяти звеньях – едва ли честно заслужил хоть одно из них, да и этого количества мало для знаменосца. Но вышагивал он гордо, так, словно имел и права, и заслуги, и видно было, как многим достойным людям корёжит лица это зрелище. Но никто, может, и не предал бы этому большого значения, если бы по левую руку от Торлейфа не шагал сам Ондмар Стародуб.

Высокий, могучий, под стать своему названному имени, носил он густую смолисто-чёрную бороду, которую к сорока годам до сих пор не посмела тронуть седина – белыми у легендарного воина стали лишь виски. Он выглядел живым напоминанием того, как должен выглядеть настоящий правитель или хотя бы тот, кого он назвал своим поверенным. И если про Вэндаля Златовласого говорили, что спрятанная его цепь может быть длиннее ярловой, то с цепью Ондмара сомнений быть не могло и обёрнутая вокруг могучей шеи, груди и пояса бесчисленное множество раз, она все равно волочилась за ним по земле с угрожающим шелестом. Герой великого эпоса, сошедший к простым людям – такое впечатление он производил на людей и своим видом, и своими поступками. Легенда.

Даже слепой бы сказал, что ясно видит достойного, и в любой момент прославленный Ондмар Стародуб мог потребовать место ярла по праву, а сотни голосов поднялись бы на его стороне, и тысячи мечей со всего Восточного Берега укрепили бы эти голоса, если потребуется. Но он молчал; голоса и мечи оставались в покое. Ондмар как будто и не искал другой доли, и явившись однажды в Бринхейм без объяснения причин, год за годом оставался Носителем Щита в их захолустье. Он же был и причиной, почему традиция Суда Поединком, которую действительно на всем Севере любят больше всего на свете, в Бринхейме практически сошла на нет. Оспаривая слова Торлейфа в поединке, любой желающий выходил биться не против ярла, но против Носителя Щита. И Ондмар, в отличие от Вендаля, не играл с добычей, в первые же мгновение разрывая врага в клочья. Риг спросил как то у Кнута, смог бы тот победить самого Ондмара и тот ответил с улыбкой, что этого великого воина победит только время, но и в этом нельзя быть полностью уверенным. Такой вот человек шёл рядом с Торлейфом Золотым, не заслужив чести нести знамя.

Замыкала шествие дюжина лучших воинов ярла, составляющая его малую дружину, но более того ничем не примечательные, за одним очевидным исключением. Настоящий шаулирский воин с мертвецки бледной кожей скромно шёл самым последним, держа копье на плече и низко склонив голову в широкополой соломенной шляпе, из-за чего было не увидеть его лица. Впрочем, за три года, что шаур провёл здесь, каждый желающий уже успел изловчиться и заглянул под эту шляпу, чтобы увидеть плотную серую повязку, закрывающую бледноожему глаза.

Все слышали про лишённый зрения и низкорослый народ с Шаулира, но все же чудно было вживую видеть, как незрячий уверенно бредёт среди зрячих. Одет он был в свои бесформенные, невзрачно-серые одежды, весьма тонкие и лёгкие на вид, однако неизменные на нем даже в самые лютые морозы, и ноги его тоже как всегда были босы, оставляли на снегу неглубокие следы. У железного императора, говорят, было две сотни таких слепых воинов, и не меньшее число было у Пророка мёртвого бога на далёком юге, но даже один такой наёмник внушал уважение и служил демонстрацией богатства. Отец Рига и Кнута, во всяком случае, в своё время на услуги шауров не тратился, вместо этого покупая сталь и корабельную древесину – сложно представить более наглядной разницы между двумя правителями, прошлым и нынешним.

За исключением Ондмара Стародуба и шаура, вся прочая малая дружина ярла разодета была ему под стать, лишь формально сохраняя достоинство скромности и непритязательности. На деле же они без всякого стеснения красовались богатством, нажитым под его широким крылом, словно богатые одежды были шрамами или трудовыми мозолями. Стоит ли говорить, больше половины из них и воинами были в лучшем случае посредственными: в последние три года малую дружину в Бринхейме набирали не по крепости руки, а по важности рода и по количеству монет у них в сундуках. Благо, что ещё не по женскому имени и миловидности лица.

Риг смотрел на ярла и угаснувшее было пламя злобы внезапно разгорелось с новой силой. Он не стал отводить взгляда, когда их глаза встретились, и не стал прятаться за спинами безродных, когда ярл и его дружина, что до этого шли к Каменным Ступеням, внезапно развернулись в его сторону. Риг не боялся в тот момент открытого вызова, и даже более того – жаждал этого больше всего на свете. Не рационально, можно даже сказать глупо, но на тот момент Ригу было всё равно.

Они сверлили друг друга взглядом все те долгие мгновения, пока Торлейф и его подпевалы приближались к нему, точно чародейский клинок разрезая толпу без прикосновения. И если Риг крепко сжимал зубы от злости, то на широком лице ярла светилась самая доброжелательная улыбка. С такой же улыбкой пять лет назад он сидел под их крышей, держал руку отца и лгал, не дрожа голосом.

«Можешь на меня положиться, мой друг», — сказал он той ночью. — «Я не подведу. Как и всегда я по левую руку от тебя, с твоим знаменем в руках. До самого конца, и даже дальше».

А после, когда Бъёрг, названный Солнцем Севера, умирал на имперских берегах, Торлейф был здесь. И он по-прежнему здесь, когда по ложному обвинению судят сына Бъёрга, а места за длинным столом продаются так же легко, как вчерашняя рыба и восковые свечи.

Что-то такое и собирался сказать Риг, когда ярл истребует его приветствия. Если ворлинги Восточного Берега забыли, кому они отвешивают поклоны и жертвуют долю с добычи, то Риг может им и напомнить, не забоится сказать, как оно есть. А дальше будь что будет. И если сложится скверно, он и рядом с Кнутом на Ступени взойдёт, не сломается.

Но Торлейф не искал его приветствия. Приблизившись достаточно, чтобы говорить достойно и не кричать, точно базарная девка, он демонстративно отвёл взгляд и обратился уже к Безземельному Королю:

— Браудер, известный в мире как Безземельный Король, командир «Рыцарей Эриндаля», — ярл отвесил короткий поклон головой. — Приветствую тебя на северной земле.

Говорил Торлейф на железном языке, языке империи, наиболее распространённом по всему миру. Любопытно однако, что избежал называть хоть какие-то титулы Короля, пусть даже все они принадлежали тому де-юре и не стоили и воздуха, что тратится на их произнесение. Попытку назвать хоть один титул гостя во время приветствия можно, с некоторой натяжкой, приравнять к признанию прав на этот самый титул. Жителям Севера не могло быть до этого ещё меньше заботы, но всё же Торлейф поостерегся. Опасается имперских наблюдателей и не хочет рисковать торговыми соглашениями?

—Торлейф Золотой, — Браудер положил руку на живот и слегка согнулся в поясе.

При желании и у Торлейфа тоже можно было найти много имён, и он был законным правителем, де-факто, так что у Браудера как будто и не было резона обращаться к собеседнику в столь простой манере. Но если ярла и смутила такая краткость командира наёмников, он никак этого не показал.

— Я слышал, вы прибыли вчера до заката и заняли порядочно места в питейном доме. Так мне сказали, во всяком случае, мои дружинники. Сегодня утром.

— Сказано было верно. К моей большой печали, не имел возможности сообщить о своём прибытий заблаговременно, как и, к сожалению, сразу же по прибытии, — Король снова отвесил короткий полупоклон. — Я вынужден путешествовать тайно.

Улыбка на лице ярла стала ещё более доброжелательной.

— Да, мне доводилось слышать об этом. Мне, и всем, кого Боги не лишили возможности слышать, от сюда и до Зелёного Берега. Для путешествующих в тайне, вы с людьми производите впечатляющее количество шума.

Браудер слегка улыбнулся и развёл руки в стороны.

— Моя ошибка. Я взял с собой самых верных и надёжных людей, лучших в бою и не ведающих страха. Теперь я склонен думать, что стоило брать самых незаметных, ведающих хотя бы основы приличия, — на этих словах Король покосился в сторону Финна, но тот был слишком занят, чтобы обратить на это внимание, пока ковырялся грязным пальцем в своих зубах.

Невольно Риг отметил, как будто бы между прочим Король сообщил о том, что при нём лучшие его воины. Не укрылся намёк, судя по всему, и от Торлейфа.

— Стало быть, остальные ваши воины не с вами? Признаюсь, я раздосадован этой новостью, сильно раздосадован. Стоило мне только прослышать о вашем визите на Старую Землю, как я сразу же подумал, что у меня-то всегда найдётся достойное занятие для Безземельного Короля и его Рыцарей. И достойная плата.

— К сожалению, все мои славные шесть сотен уже на контракте у одного из банковских домов Лирии. И вы знаете их полководцев – хитрые собаки предпочитают воевать не ради победы, но ради постоянного жалования от покровителей. Годами разменивают одни и те же города неспешными осадами, и не вступают в сражения, даже если умудрились застать врага без оружия и штанов. Полагаю, год или два мои люди ещё будут при деле. Если, конечно же, не случится больших перемен.

Последняя фраза была угрозой? Бессмысленное уточнение в любом другом случае.

Ярл с пониманием кивнул несколько раз головой, словно особенности ведение воины в вольных городах Лирии и правда были ему знакомы.

— Тайно или нет, я рад приветствовать вас на нашей земле, друг мой. Север может казаться негостеприимным, но люди севера – дело совершенно иное. Если есть хоть что-то, чем я могу быть полезен, пожалуйста, дайте мне знать.

Торлейф пытался скрыть это за дружелюбным лицом и щедрой рукой, но Риг знал его слишком давно и видел ясно, как в безоблачный день, что тому не терпится спровадить наёмников куда подальше, и что лёгкие угрозы в словах Короля были услышаны.

Собственно, Риг не стал бы упрекать ярла в малодушии. Пусть даже две дюжины, а не шесть сотен, но то были отчаянные рубаки, гуляющие вольно по его землям, вооружённые острой сталью и громкой репутацией, возглавляемые самим Безземельным Королём. Они почти дошли до Белого Края, где не было уже ничего, а значит пришли сюда умышленно. По всей видимости, Торлейф не имел ни малейшего понятия, что они искали, но они явно планировали найти это здесь. А когда люди с оружием что-то ищут, это не сулит ничего хорошего.

— Благодарю вас, ярл Торлейф. Слава о вас и вашей щедрости гремит даже на западных осколках Империи, и теперь я вижу, что стоит она на надёжном основании. Края ваши действительно суровы, но преисполнены своей особой красотой. Мне жаль, искренне жаль, что я не смогу насладится этой красотой в полной мере. Подлинное горе, безусловно, но утром завтрашнего дня наш корабль будет готов к отплытию, и мы вынуждены будем продолжить наше путешествие.

— Корабль? — Торлейф удивлённо вскинул брови, и это, пожалуй, была первая его искренняя эмоция в этой беседе. — Бринхейм не имеет широкой гавани, и я вполне уверен, что знаю каждое судно, что стоит у наших причалов. В основном потому, что каждое судно там – моё. И я не припомню, чтобы я планировал отдавать их кому-то в аренду.

Малая дружина, словно повинуясь какому-то невидимому сигналу, заметно, и можно даже сказать нарочито напряглась. Король и его люди же, напротив, оставались абсолютно расслабленными и невоинственными.

— Полагаю, всё же не каждый корабль принадлежит вам, мой друг, хотя бы потому, что я знаю одно исключение. Я сказал бы вам название, но к сожалению отшельники никак не называют свои суда.

Риг вспомнил множество мелкоглазых уродцев, что ютились в питейном доме, да и сейчас вокруг их можно было увидеть не мало. Стало быть, приплыли они сюда не случайно, а на встречу с Безземельным Королём. Уж казалось бы, рождённый во дворце должен больше прочих брезговать такой компанией, но Браудер Четвёртый, по всей видимости, был не из брезгливых.

— Своя логика в этом есть, — Торлейф цокнул языком и покивал головой. — Мы, жители суши, тоже не часто даём имена своим домам. И, как правило, не плаваем с мелкоглазым ворьём.

Браудер проигнорировал скрытое оскорбление и лишь пожал плечами:

— Корабль есть корабль. И я хоть и человек, от морского дела весьма далёкий, могу заметить, что корабль у этого, как вы сказали, «мелкоглазого ворья» достаточно вместительный и следует в нужную нам сторону. Как следствие, этот же корабль избавит вас от нашего присутствия уже завтрашним утром.

— А могу я полюбопытствовать направлением вашего путешествия. Быть может, один из моих кораблей плывёт в ту сторону?

— Мёртвые Земли.

Удивительно, какая тишина туту же установилась на площади, стоило главарю наёмников сказать лишь два слова. Слова эти были понятны всем на любом языке, и каждый почувствовал, как неспокойно стало на душе, словно проснулся от вещего сна, где свою смерть увидел, а открыв глаза самого сна уже не помнишь, только чувство. И стоя достаточно близко, Риг видел, как у Торлейфа Золотого напряглось лицо и в глазах неожиданно появились слезы. Но мгновение, и морок развеялся.

— Печально слышать, что вы не останетесь подольше, — изображать скорбь и сожаление у Торлейфа всегда получалось очень хорошо, и по незнанию поверить ему было не сложно. — Возможно, нам случится устроить славный пир, когда вы навестите нас на обратном пути.

— Я могу лишь надеяться, что наш обратный путь будет пролегать через ваше гостепримство. Обещать этого, впрочем, не могу.

Они раскланялись друг другу. Малая дружина ярла расслабилась, и лишь шаур продолжал стоять так же, как и стоял – неподвижно, держа своё копьё за спиной, на шаулирский манер. Торлейф улыбнулся особенно широко:

— Позвольте мне хотя бы уважить столь дорогого гостя и оплатить ваши счета в питейном доме. Я слышал, ваши бравые ребята вчера устроили там добрый переполох и славно погоняли хозяина в погреб за лучшими напитками. Счёт же от доброго хозяина до сих пор остался неоплаченным.

Мгновение Безземельный Король выглядел растерянным, или, во всяком случае, пожелал таким выглядеть. Как бы там ни было, он быстро взял себя в руки.

— Прошу вас, не стоит. Уверяю вас, мой друг, что королевская казна вполне может себе позволить один славный вечер в таверне.

— Я ни мгновения не сомневаюсь. Но все же вынужден быть непреклонным в этом вопросе, и прошу вас уважить мою настойчивость. Что это за хозяин, что берет с гостя плату за своё гостеприимство? Риг, сбегай-ка прямо сейчас к Мизинцу, хозяину питейного дома, да передай ему, что по всем долгам за иноземцами будет уплачено мною лично.

В первые мгновения Риг даже не понял, что ярл обратился к нему, да ещё и с приказом, настолько внезапно это вышло. Просто стоял, глазами хлопал, и молчал.

Оглядываясь назад, Риг видел как на ладони все действия Торлейфа и то, чтобы скрыто между ними. Ярл не мог подойти к Ригу напрямую, это уровняло бы их в глазах народа, и не дело правителю равняться с юнцом при одном звене. Но вот приблизится к свергнутому королю, командиру прославленного отряда наёмников — это было вполне уместно. Отвлечь внимание Рига, отдать приказ при скоплении людей, чтобы все это видели и слышали, да ещё и перед судом над его старшим братом. Торлейф подловил удачный момент, застал Рига врасплох, из-за чего тот выглядел безмозглым истуканом. Все это было так просто, так очевидно, но лишь когда ловушка уже захлопнулась.

Всё детство Риг слушал о том, как он умён, но правда была в том, что его ума хватало лишь для того, чтобы обернувшись, осознать собственную глупость и злиться.

— Ты слышал меня, мальчик? Или заслушался чужими беседами?

Со стороны малой дружины ярла да собравшегося вокруг люда послышались тихие смешки. Ярл же смотрел дружелюбно, почти ласково, и улыбка не покидала его мягкого лица.

— Я слышал твой приказ, дядя Торлейф, — ответил Риг, стараясь говорить голосом спокойным и уверенным.

— Я не твой дядя, Риг, и ты не нашего рода. Но я твой ярл, и я дал тебе простой приказ.

— Я помню, кто ты такой. Дядя Торлейф – так мы звали тебя, когда мы были ещё маленькими, я и Кнут. Тогда ты приходил к нашему порогу и приносил нам подарки, смеялся и пересказывал сказки с далёких земель, рассказывая про свои приключения.

— Славные были дни. Иногда я скучаю по ним тоже, и даже жалею, что они должны были когда-нибудь закончиться. Но прошлое остаётся в прошлом, а сегодня у нас всегда есть дела и их нужно делать. У тебя есть дела, Риг. Мой приказ.

Толстяку было нужно, чтобы Риг последовал его приказу, признал за ним право такие приказы отдавать. И место, и время тоже были выбраны не случайно: на главной площади, при собрании всех достойных людей города, перед началом суда. Намёк был понятен – преклони колено, или брат твой отправиться дно целовать, и ты вслед за ним.

И Риг хотел, правда хотел. Говоря откровенно, сесть во главе длинного стола, назваться ярлом и править глупыми людьми, слушать их мелочные ссоры, да смотреть, как год от года скудеет добыча налётчиков и ветшает их город – всё это звучит не так чтобы уж очень заманчиво. И если бы во главе длинного стола сел Ондмар Стародуб, Риг первым бы присягнул на верность новому правителю. Преклонить колено, и Кнут будет жить – легко.

Но преклонить колено перед этим? Видеть это увязшее в жадности лицо, слушать его сладкие речи, получать от него поручения, точно сопливый мальчишка у маминого подола? В Край это всё, в Бездну, или куда похуже.

— Я останусь здесь, дядя Торлейф, рядом с моим братом. Я должен быть здесь, таков закон Севера.

Улыбка на лице ярла потухла, малая дружина его зашепталась. Риг бросил быстрый взгляд в их сторону, а именно на Ондмара Стародуба, но взгляда воина не поймал – тот смотрел прямо перед собой, головы не опуская.

— Я знаю закон, мальчик. И хоть он не высечен в камне и не выведен чернилами по бумаге, я уверен, что и ты знаешь его не хуже меня. Закон не говорит о таких вещах.

— Закон Севера говорит в первую очередь о справедливости. Пускай её не очертить бумагой, камнем или металлом, но всем известно, что честно, а что есть подлость и предательство.

— Истинно так, — Торлейф кивнул, бросив на Рига хитрый взгляд. — Не нужно портить бумагу или переводить железо, чтобы сказать: достойно исполнять приказы и хранить верность традициям, и негоже, к примеру, красться ночью к чужому дому с оружием в руках, — ярл сделал короткую паузу. — Где же справедливость в том, чтобы ослушаться прямого приказа?

— По справедливости, рядом с обвиняемым должна быть семья. Должен быть тот, кто запомнит все произошедшее и повторит для других, особенно если твоим решением обвиняемый более не сможет потом говорить. Это будет справедливо, и это будет Закон.

Риг умышлено сказал «твоим решением», а не «решением ярла» и видел, как слегка подёрнулось лицо Торлейфа. Но уже через мгновение улыбка вновь вернулась на его сытое лицо и, огладив неспешно свою длинную бороду, он сказал:

— Это будет Закон.

Именно в этот самый момент неподалёку взревел рог, и от этого звука содрогнулись сердца ворлингов – звук был сильным, известным, но последний раз его слышали шесть лет назад. Кланы в одно мгновение прекратили свои мелкие склоки, утратили также интерес и к Торлейфу с Ригом, и чужеземцам Безземельного Короля.

Все как один обернули лица к северу, после чего каждый, молодой или старый, мужчина или женщина, прославленный воин или безродный пьяница — все опустились на одно колено. Ярл Торлейф был среди прочих, хоть тому под тяжестью шубы и собственного брюха на то потребовалось больше времени. Остались стоять лишь иноземцы, да Стрик Бездомный, с которого не было спроса, и, конечно же, Кнут, временно возвышенный над всеми.

Последним преклонил колено и дружинник по имени Робин, от самого ярла получивший прозвище Предпоследний – короткостриженый, безбородый иноземец с уродливым шрамом вокруг шеи, что прибыл по приглашению ярла пару лет назад, да так здесь и остался. Вечно с мрачным выражением лица, он не занимался каким-либо ремеслом, не растил злаки или полезные травы, не строил корабли и не ходил в налёты, лишь упражняясь ежедневно со своим полуторным мечом, да практикуясь в стрельбе из своего арбалета, но отказываясь от дружеских поединков. В остальное слонялся без дела, и было не похоже, чтобы красоты севера пленяли его, но и покидать их края он тоже не спешил. Да и в целом держался он обособленно, людей не избегая, но и не сближаться с ними не пытался. Держался равно и со славными воинами и с бесчестным огребьем, сам при этом жил без цепи, и в то же самое время по причине неизвестной был удостоен места за длинным столом. В целом же хранил он на своём лице нейтрально-безразличное выражение ко всему, что попадалось ему на глаза, и лишь в этот самый момент неожиданно изменил себе.

— Леворукое отродье, — сказал он на железном языке, с тихой, прочувствованной злобой, и это были первые слова Робина Предпоследнего, что Риг услышал в своей жизни.

Площадь меж тем тонула в шёпоте, и голоса поживших, что слышали звуки этого рога быть может три или четыре раза за всю свою жизнь, сливались с голосами молодых, что спрашивали о грядущем и получавшие в ответ лишь затрещины да хмурое недовольство.

Второй раз рог прозвучал скоро и неожиданно близко, что говорило о большой поспешности, с которой двигался в их сторону его носитель. После этого второго раза площадь моментально погрузилась в почтительное молчание, а потом рог возревел в третий раз, и к людям снизошла бессмертная Кэрита.

Как и положено, Риг смотрел в землю при её появлении, усмиряя жгучее чувство любопытства. Овеянный ароматами её духов, приятными и смутно знакомыми, но в то же время таинственными, точно древние сказания. Он слушал ровные, тихие шаги и лёгкий перезвон металла, которые были настолько ритмичны и однообразны, что это даже немного ужасало. Мурашки бежали у него вдоль позвоночника. Звук, запах, и тёплое чувство, что обволакивало будто тёплое одеяло морозным утром, когда ты уже не спишь, но ещё и не бодрствуешь – всё это вызывало ощущение проскальзывания меж сном и явью, и Риг сам не заметил, как поднял голову и уставился во все глаза.

Изящный девичий стан, схваченный лёгкими, упругими шелками, тонкие браслеты, что мелодично звенели при каждом медленном шаге, и накидка, лежащая на её узких плечах зыбким утренним туманом – все делало её нездешней, далёкой и недоступной. Риг смотрел и не мог насмотреться, и разум его, и сердце, и мысли в голове – всё это, весь мир уплывал в зачарованную даль, где средь туманной дымки звучало, напевало, жило созвучно перезвону этих тонких браслетиков что-то неуловимое, что-то чудесное. Лишь красный платок, тонкий и длинный, обволакивающий её лебединую шею, напоминал о земном происхождении девушки, и кончики его мерно качались в такт её шагам, вперёд-назад, снова и снова, вперёд-назад. И сам Риг слегка покачивался вместе с ними, вперёд и назад, неспешно, размеренно.

Вперёд.

Назад.

— Не открывайте глаз, пока она не пройдёт до конца — послышался голос слепого юноши из свиты Безземельного Короля. — Нос зажмите, дышите ртом, по возможности неглубоко. И сосредоточьтесь на каком-нибудь постороннем звуке.

Его слова показались Ригу странными, эхом пронеслись в голове, но быстро затихли, растаяли и развеялись по ветру. Слова были не важны. Всё было неважно подле неё.

Смиренный старик в потёртом кафтане, бредущий впереди бессмертной, был удостоен чести нести знамя первых детей Всеотца – простое серое полотно без единого пятнышка, без единого намёка на родословную. Вот только её огненно-рыжие волосы, распущенные, но лежащие с почти чужеродным, неподвижным изяществом, ещё более яркие, чем у брата или отца, служили ей настоящим знаменем и укрепляли положение Торлейфа одним только этим появлением.

Они не виделись лет шесть, не меньше, и было странно смотреть на Кэриту вот так. Риг помнил её тощей девчонкой, с разодранными коленками и всякой ерундой, запутанной в кудрявых волосах. Девчонку эту он дразнил за худобу, называя Щепкой или уродиной, и в ответ она швырялась в него камнями. Практически всегда промахивалась. Когда ей было двенадцать, незадолго до того как явилось её благословление от Всеобщей Матери, он застукал её позади отцовского дома, с волнением ощупывающую плоскую, так и не начавшую наливаться грудь, и громко смеялся и дразнил её после, пока она бегала за ним по всему городу. А когда он добежал до Кнута и, задыхаясь от смеха и долгого бега, рассказал ему – расплакалась и не говорила с ним после целую неделю.