После измены. Бывший, ты проиграл!

Бариста принес счет. Я сказала, что заплачу отдельно, и услышала собственный голос: вполне нормальный. Оказывается, можно обсуждать сдачу, когда знакомый человек только что предупредил тебя о неизвестной опасности и сбежал. Кофе пить уже не могла. Виктор пришел, хотя не обещал, но ни одного полезного слова не дал. Кто-то сообщил ему то, чего я о себе не знала. Спросить, кто, получилось слишком поздно. Я взяла телефон, затем положила обратно. Повторный звонок ничего не исправит.

Домой хотелось не возвращаться. Однако чемодан оставался дома, и надо было забрать документы. Света живет в области — я подумала о ней, но сначала следует позвонить, а не приехать с вещами и всем этим на лице. Вызвала машину. Под дождем тушь начала щипать глаза; вытерлась рукавом, водитель ничего не сказал. В пути подготовила сообщение Свете, но не отправила. После Виктора даже простое «можно у тебя переночевать?» казалось просьбой дать показания.

У подъезда меня встретил Женя. Он обычно здоровался прежде, чем замечал мое лицо. Сегодня дождался, пока я подойду к стойке. — Добрый день, Анна Сергеевна. — Женя, открой парковку. Заберу машину, мне надо уехать. Он поставил ладонь на пульт, но кнопку не нажал. — Доступ приостановлен. Распоряжение владельца. — Квартира моя тоже. Половина на мне. Покажи распоряжение. — Артем Валентинович сказал: до выяснения конфликта интересов. Я уставилась на него. Он должен был выпускать автомобили и выдавать посылки, а теперь обсуждал мой конфликт интересов. — К машине пройти можно? — Я не могу разрешить. — Ты понимаешь, что удерживаешь не автомобиль компании? Это моя машина. Женя отвел глаза. Ответа другого не будет, он сам это показывал. Я достала ключи и снова убрала: открыть ими шлагбаум нельзя. Уехать на такси можно. Остаться без машины было неприятно, но еще неприятнее — заставлять знакомого охранника повторять приказ мужа. Я записала его слова и время. Он заметил это и выпрямился у стойки, словно я могла предъявить ему какой-то встречный приказ.

Дмитрий Соколов не ответил. Юрист холдинга, который составлял мой брачный контракт и вел личные дела, даже не сбросил вызов: гудки кончились автоответчиком. На второй попытке я уже собиралась оставить сообщение, когда пришло SMS: «Клиент переведен на обслуживание в другое юрлицо. Все запросы через секретариат CEO». Внизу стоял корпоративный адрес для ответа. Через секретариат — значит, через Лику. Я сделала снимок и переслала себе на личную почту. Писать туда «пожалуйста, помогите» не стану. Найду другого адвоката. Поздно, дорого, но хотя бы не придется сначала спрашивать у мужа разрешения защищать свои права.

Наверху квартира была убрана. Робот стоял на базе, на полу ни соринки. Я обнаружила, что коробку после ночи опять принесла в гостиную: не хотела видеть ее у кровати. Она так и лежала на столе. Прошла мимо и взяла бумагу. Написала обычное заявление по собственному — то, что не удалось обсудить с Виктором, хотя бы зафиксирую сама. Подпись с первого раза не получилась, ручка оставила кляксу. Дату поставила аккуратно. Отсканировать и отправить в HR с копией бухгалтерии. Дальше они уже не смогут сказать, что я просто перестала ходить на работу.

Рабочий ноутбук показал предупреждение вместо привычного окна. «ДОСТУП ПРИОСТАНОВЛЕН. В связи с проверкой службой безопасности. Инициатор: CEO». Я нажала на значок сети, проверила пароль и попробовала еще раз. То же самое. Дело было не в подключении. «Контакт для вопросов: [e-mail]». Я переписала адрес на оборот заявления и вдруг увидела, что нажимаю ручкой так сильно, что она почти проткнула лист. Заявление придется нести лично. Это тоже можно. Но почему за одну ночь меня успели объявить человеком, которого нельзя допускать даже к собственной рабочей почте? Я сидела перед предупреждением и не находила ни одного адресата для этого вопроса.

Звонок пришел с городского номера. Я ответила, не называя себя. — Анна? Это Максим. — Я узнаю. Что случилось? — Вчерашние выписки получил. На рабочую почту ответить не могу — возвращается ошибка. — Меня заблокировали. Даже увольнение не отправить. — С увольнением не торопись. По заказу кольца кое-что есть. Год назад ювелиру платило юрлицо. Назначение: «подарочный фонд». Там мужское кольцо, похожее на твое. Я взяла заявление за нижний край и перевернула чистой стороной вверх. — Подожди. Где дата? Продиктуй. Он назвал день и сумму. Я записала обе цифры и попросила повторить реквизиты. — Это Артем платил? — Через компанию. Кто согласовал, еще проверяю. И не знаю пока, относится ли заказ к твоей посылке. Сначала нужно сравнить изделия. — Значит, не говорим, что доказали подставу? — Именно. И не называем распечатки оригинальной перепиской. Мне стало немного легче от его занудства. Он хотя бы не спрашивал, как здоровье. Вчера я видела старое обручальное кольцо; теперь следовало узнать, старое ли оно вообще. Я прижала телефон плечом и записала номер заказа. — Рассказывай дальше. Я пишу.

Глава 4

Галина Петровна встретила меня словами «разувайся, ковер новый». Я разулась у порога, хотя хотелось сразу пройти к мужу. В руке была распечатка заявки на кольцо. Дата — за три месяца до корпоратива, где нам представили Лику. Хотелось поставить эту бумагу перед Артемом и получить ответ при его матери. Дома он ответил бы тем же разговором о таблетке.

Он сидел рядом с матерью и держал ее за плечи. Увидев меня, теснее прижал к себе. Я остановилась посреди гостиной: вот я сейчас и разрушу эту прекрасную сцену заботы. У меня бумага, у него мама. Очень неравные переговоры.

— Ты опозорилась, Анечка! Уходи! Свекровь вскочила, вцепилась мне в предплечье и развернула к двери. Ногти прошли сквозь рукав. Я еще ничего не сказала, а она уже велела не кричать: соседям слышно, они меня считают сумасшедшей. Откуда соседи успели составить мнение, спросить не получилось — она говорила без пауз.

Я попыталась подать Артему лист. Он взял не бумагу, а мое запястье и удержал возле своего колена. Свекровь отпустила; муж — нет. Потянула руку на себя, пальцы его сжались сильнее.

— Анна, пожалуйста, — его голос сорвался на шепот. — Давай поговорим спокойно. Ты расстроена. Я понимаю. Но это… это истерика.

Так он разговаривал с сотрудницей, которая пришла просить об отпуске и расплакалась. Со мной. Я посмотрела ему на пальцы. Слова мягкие, запястье не вытащить. В кухонном проеме стояла Кристина, разглядывала экран телефона. Еще один зритель, о котором я не договаривалась.

— Это твоя заявка? На кольцо. До Лики. Кто ее оформлял? Я положила бумагу ему на колено свободной рукой. Пусть хотя бы посмотрит, а не мое лицо обсуждает.

Бумагу забрала свекровь. Прочитала верхнюю строку — или сделала вид — и разорвала над столиком. Оба клочка бросила на ковер. Я машинально наклонилась за ними, но Артем все еще держал мою руку. Даже собрать свои бумаги при них я не могла.

— Хватит выдумывать! — процедила она, отступив от столика. — Ты придумываешь себе врагов, чтобы оправдать свою холодность. Артём терпел тебя семь лет. Семь лет, Анна! А ты даже не можешь дать ему нормальную жизнь.

Он вытер слезу. Я знала, что люди умеют плакать от бессилия, и на секунду захотела поверить: правда страдает. Потом опять почувствовала его большой палец на запястье. Страдающий мог бы меня отпустить. Мне стало стыдно не за обвинения, а за то, что еще выбираю ему оправдание.

У Кристины щелкнул телефон. Я подняла голову.

Она снимала нас. На секунду повернула экран к себе, проверила угол, и я увидела собственные красные глаза рядом с его склоненной головой. Рука, которой он держал меня, почти не попадала в кадр. Вот и получилась картинка: я над ним, он плачет. Сколько ни объясняй потом, первая версия будет именно эта.

— Мама, ты пугаешь папу, — тихо сказала падчерица. Её голос был ровным, деловым. — У него давление скачет. Ты хочешь, чтобы он попал в больницу? Из-за твоей ревности?

Я посмотрела в объектив. Если сейчас крикну, Кристина даже монтировать ничего не станет. Отправит юристу весь кусок, где я ору на человека со скачущим давлением. Пришлось сначала успокоить собственное дыхание, а потом уже вспомнить, что хотела спросить. Про заказ. Только про него.

Я прикусила щеку и замолчала. Вкуса крови не было, но боль помогла удержать язык. Еще немного — и начну оправдываться перед камерой, зачем вообще сюда пришла.

— Тебе нужна помощь. Сейчас такси вызову, отвезу домой. Примешь успокоительное, а завтра поговорим нормально. Артем поднялся, не отпуская меня. Я сделала шаг вместе с ним, чтобы не вывернул руку. Кристина отступила в кухню: в кадре мы должны были двигаться в нужную сторону.

Я повторяла про себя одну фразу: «Я уеду сама». Не рассказ о том, почему нельзя верить мужу. Не лекцию о фальшивых документах. Простую фразу, которую нельзя превратить в угрозу его здоровью даже при очень большом желании.

Дернула запястье к себе. На этот раз он отпустил, а я сразу спрятала руку в карман. Так не хотелось показывать им красный след.

— Оригинал заявки я найду. Ты ответишь, для кого кольцо. Но уеду я сама. Он приоткрыл рот, будто хотел опять сказать «Анечка». Я отвернулась прежде, чем он успел. Просьба матери снять обувь, ковер, разорванная бумага — все осталось у меня за спиной.

Кристина продолжала снимать до входной двери. Я обулась, держась за стену. Свекровь что-то сказала про приличия; я не разобрала, потому что застежка сапога заела. Вот на ней и сосредоточилась. Застегнуть, взять сумку, выйти. До лифта никто за мной не пошел.

В лифте стоял Сергей из охраны. Мы знали друг друга пять лет; раньше он шутил, что у моей свекрови самый строгий пропускной режим в доме. Сегодня держал ладонь возле кнопки остановки. Кабина не двигалась, двери оставались раскрыты. Я посмотрела на его пульт, потом на Сергея.

Он убрал взгляд в пол. Ладонь возле кнопки оставил. Пришлось спрашивать так, словно мы виделись впервые.

— Сергей, везите вниз. Мне нужно выйти.

Он посмотрел на площадку, будто оттуда вот-вот дадут разрешение.

— Анна Сергеевна, хозяин сказал...

— Это жилой дом, Сергей. Вы не имеете права меня удерживать. Откройте дверь.

Я достала телефон и набрала первые две цифры экстренного номера. Сергей убрал руку с кнопки остановки. Лифт спустился; на первом этаже двери разъехались.

У выхода я прислонилась к колонне. Сапог все еще давил у застежки, запястье ныло. Пока разбиралась с сумкой, позвонил Максим.

Обычный звонок, знакомое имя. И все равно я секунду думала, не увидит ли его Артем. Дома он мог забрать телефон, посмотреть уведомление; здесь стоял только Сергей. Я повернулась от двери и ответила. Пусть теперь попробует забрать аппарат через всю улицу.

Отошла от подъездной камеры. На ее записи пусть останется только, что я ушла, а не с кем говорила.

— Где ты? Максим не спрашивал, плакала ли я. Мне удалось ответить с первой попытки.

— В машине. Точнее, на остановке, жду такси.

— Слушай внимательно, Анна. Артем уже звонил твоим друзьям. Он рассказывает версию о твоем нервном срыве. Он хочет изолировать тебя.

Вот зачем Виктор спрашивал про молчание. Я сжала ремень сумки. Муж успел позвонить знакомым, пока я искала, кому рассказать о нем. Нечего удивляться, что слушают уже не меня.

— Есть данные по заявке. Но копия, не оригинал. Поможешь проверить? На учебе мы часто спорили над одними и теми же цифрами, пока не добирались до источника. Сейчас я почти попросила его вернуться со мной к свекрови — сказать за меня то, что я сама произнести не смогла. Но не для этого ему звоню.

Он попросил минуту. Я слышала, как закрывается дверь у него в помещении.

— Понял, — ответил Максим. — Жди. Не едь домой. Артем там будет ждать с полицией или юристами.

Первой машине, остановившейся у тротуара, я назвала старый адрес. Наш первый офис, где оставался архив. Дежурный еще помнил меня, доступ к документам по моей прежней работе можно было попросить через него. Домой пока не хотелось. Сумку поставила рядом, больное запястье придержала свободной рукой.

По дороге смотрела не на город, а на стекло: красные глаза, бледные щеки. Именно такое лицо осталось у Кристины в записи. Если я сейчас добуду оригинальную дату, придется показать не только свое лицо. Я перечитала сообщение Максима и переслала ему, куда еду.

Когда я добралась до здания, охранник удивленно моргнул, узнав меня.

— Анна Сергеевна? Вы же уволились...

— Мне нужен доступ к локальному архиву HR-отдела. За прошлый год. Только на пять минут.

Охранник дал мне пройти. В пустом кабинете свет включался двумя выключателями; один по-прежнему не работал. Я уселась ближе к оставшейся лампе. Компьютер загрузился медленно, и я успела вытащить из сумки флешку, которую носила для личных копий документов.

В архиве искала Соколову Л. — сперва кадровую запись, потом список приглашенных на корпоратив. Дату приема записала в блокнот. Мне нужна была последовательность, а не еще одно «я знала, что он такой».

Нашлось майское письмо за прошлый год. HR просил Артема Валентиновича подтвердить гостей на «Июньскую ночь». Лика была в списке секретариата. Я открыла приложенную таблицу и проверила фамилию: вдруг еще одна Соколова? Инициалы совпали.

На чеке, который прислал Максим, стоял июль. После корпоратива, не до. Я зачеркнула прежнюю пометку: мне так хотелось предъявить мужу несостыковку, что я уже пыталась сделать из любой даты улику.

Заявка была отдельной. Я нашла журнал обращений к бухгалтерии и номер закупки подарочного фонда. Для кого покупали, из этой строки не узнать. Кто оформлял — можно.

Адрес компьютера Артема. Запрос отправили ночью, за три месяца до июньского мероприятия. Я приблизила время: два часа. Очень любил говорить, что ночью работать должна перестать именно я.

Прием Лики был позже. Значит, заявку нельзя просто приписать их роману. Еще не доказательство, но вопрос к Артему уже другой.

Я положила рядом запись кадровика и ювелирный чек. Между ними оставались месяцы. Подарочный фонд мог предназначаться не только Лике; если пойду обвинять снова по первой подходящей дате, придется опять оправдываться. Написала в блокноте: «Проверить номер заявки».

Я откинулась на стул и потерла глаза. Выписала подряд четыре даты. Когда все стояло рядом, я наконец перестала путать покупку с заказом. Теперь можно было показать это Максиму, не дописывая между строк, чего я хочу от ответа.

Я сохранила письмо и строки журнала на флешку. Теперь у меня были даты и адрес компьютера, с которого отправили запрос. Уже больше, чем час назад у свекрови. Запись Кристины пока оставалась у неё. Нужно было найти её целиком — с той минуты, когда свекровь вцепилась мне в руку.

Копия журнала не заменяет оригинал, и фразу из чужой видеозаписи мне пока не дадут. Нужен был человек, который проверит выгрузку и объяснит, что мы действительно можем предъявить. Максим делал это скучно и въедливо. Именно поэтому я набрала наш чат.

Последний его звонок был несколько минут назад. Я могла бы позвонить опять, но хотелось сперва закончить здесь и уже потом говорить без дрожи и чужого компьютера перед собой.

В поле сообщения курсор стоял у самого края. Я набрала «Готов?» и задержала палец над отправкой. Пугаю его так, будто собралась взламывать банк. А пока всего лишь хочу проверить заказ кольца.

Перед уходом надо было выйти из архива. Оставлять свой аккаунт на этом компьютере я не собиралась; иначе завтра любая новая выгрузка станет моей. Закрыла документы и проверила, куда записались копии.

Все осталось на флешке. В архиве ничего не удаляла. Очистила только историю открытых страниц, вышла из аккаунта, потом отправила короткое сообщение Максиму. Дождалась, пока появится отметка о доставке, и убрала флешку к ключам.

«Завтра утром разберем», — ответил он. Я перечитала дважды. Не «успокойся» и не «извинись». Разберем. С этим ответом вышла из кабинета, выключив работающую лампу.

Глава 5

Заявление я сложила вчетверо. Оно упиралось углом в ладонь через карман, пока лифт поднимался на тридцать второй этаж. Финансовый директор, десять лет в бизнесе, не в состоянии положить бумагу в папку — вот что обо мне могли сейчас подумать. Я расправила плечи. Мне нужно отдать заявление и забрать личные контракты. Как бы ни смотрели, это можно сделать.

У Елены Сергеевны горела настольная лампа, хотя за стеклом было совсем светло. Она ждала меня с раскрытой папкой и нетронутым чаем. Я узнала эту папку: мое личное дело. Интересно, сколько нового они успели туда вложить со вчерашнего дня? Села, сумку оставила у ноги, заявление положила отдельно.