Кавказский зверь

Моргана Редж

Кавказский зверь

Глава 1.

Амир

Пар еще клубится за моей спиной, когда я выхожу из душа, вытирая стекающую по шее воду полотенцем. Кожа горит после боя, каждое движение отзывается приятной усталостью в мышцах. Победа. Быстрая, без изысков. Зверь сделал свое дело.

Я почти не слышу шагов — легких, шаркающих. Потом резкий удар в грудь, и кто-то отскакивает от меня с тихим вскриком.

Падающее ведро, звяканье швабры, разлетающиеся по грязному кафельному полу тряпки.

Передо мной девушка. Серый безразмерный балахон, темный платок, закрывающий волосы и шею. Только лицо — широкое, смуглое, с огромными глазами цвета темного меда, которые сейчас полны чистого, животного ужаса. Она смотрит на меня, а потом ее взгляд резко опускается — и застревает где-то ниже пояса.

Я забыл, что голый. В раздевалке после боя это норма. Но сейчас, перед этой девушкой, это… Неправильно.

И мое тело, предательское, тут же реагирует. Быстро, грубо, без моего разрешения. Кровь, еще горячая от драки, устремляется в одну точку. Я вижу, как она замечает это. Как ее глаза становятся еще больше, а щеки заливает густой румянец. Она отворачивается, бормочет что-то невнятное, хватается за рассыпавшиеся тряпки.

— Простите, простите, я не… я не видела…

Ее голос тихий, сдавленный. Она не смотрит на меня. Ее пальцы дрожат, когда она пытается собрать мокрые тряпки обратно в ведро.

Я должен что-то сказать. Сказать, чтобы она успокоилась. Обругать. Что угодно. Но слова застревают где-то в горле. Я просто стою, сжимая полотенце в кулаке, чувствуя, как напряжение медленно, слишком медленно спадает. Мое тело, обычно послушное оружие, ведет себя как у пацана-подростка.

Я отворачиваюсь, накидываю полотенце, прикрываясь. Делаю глубокий вдох. Воздух пахнет плесенью, потом, дешевым мылом и… чем-то еще. Ванилью? Шампунем? От нее. Этот нежный запах странно режет ноздри после тяжелого запаха крови и пота с ринга.

— Уходи, — наконец выдавливаю я. Голос звучит грубее, чем я планировал.

Она вздрагивает, подскакивает, хватает ведро и швабру. И вот она уже почти скрылась за углом, когда оборачивается. Ее глаза встречаются с моими на секунду.

— Пожалуйста, — шепчет она, и в этом шепоте слышится настоящая мольба. — Не говорите господину Ахметову. Он… он накажет.

И исчезает.

Я стою один в коридоре. Только капающая вода из душа нарушает тишину. Я медленно выдыхаю, сжимаю кулаки до хруста в костяшках. Что это было?

Зверь внутри, тот, что только что ломал ребра сопернику на ринге, затих, насторожился. Его смутило это. Это столкновение. Этот страх в ее глазах. Этот стыдливый румянец. И моя собственная, дикая и мгновенная реакция на нее. На девчонку в мешке, которая моет полы.

Я трясу головой, иду к своей кабинке. Одеваюсь механически, зашнуровывая кроссовки с силой, будто пытаясь задушить что-то внутри. Не надо. Не думать. Это просто случайность. Адреналин еще не отошел, тело ищет выход. Все просто.

Но когда я выхожу на улицу, в прохладную ночь, запах ванили все еще стоит в носу. И перед глазами — не лицо поверженного противника, а два огромных испуганных глаза цвета меда, полных такого стыда, что мне самому стало не по себе.

Я сажусь в машину, бью кулаком по рулю. Один раз, резко. Глухой удар эхом отдается в тишине салона.

— Забудь, — говорю я себе вслух. — Она никто. Просто работница.

Но Зверь внутри не верит. Он учуял что-то. И теперь настороже.

Глава 2.

Амир

за несколько часов до столкновения в душе

Воздух в зале густой от пота, пыли и железа. Он впивается в легкие с каждым моим вдохом. Я стою посреди тренировочного ринга, смотрю, как двое молодых пацанов бьют по мешкам. Ритм сбивчивый, дыхание свистит.

— Ноги, Ирлан! Ноги не приклеены! Работай! — мой голос режет тишину, как удар бича.

Ирлан, двадцатилетний детина с умными глазами и пока еще медленными ногами, кивает, учащает темп. Он талантлив. Голоден. Но голода недостаточно. Нужна ярость. Контролируемая. Та, что живет где-то внизу живота и ждет своего часа.

Я спрыгиваю с ринга, прохожу мимо стоек. Мои собственные мышцы ноют приятной, привычной болью — утренняя пробежка в горы, два часа спарринга с самым упрямым из ребят. Колено, то самое, предательски щелкает, но держит. Всегда держит, пока адреналин в крови.

Ко мне подходит Руслан, мой старый друг и по совместительству массажист. В руках у него бинты.

— Готов к вечеру? Противник — новое лицо. Молодой, голодный. Говорят, из горных селений, дрался на свадьбах.

Я молча протягиваю руки. Его толстые пальцы ловко начинают обматывать мои кисти, суставы. Ритуал. Каждый раз один и тот же. Белая ткань плотно облегает кожу, защищая, сковывая, превращая руку в оружие.

— Нужны деньги? — Руслан бросает на меня взгляд исподлобья.

Я качаю головой. Не только деньги. Мне нужен бой. Чувство свободного падения перед ударом. Мгновение, когда мир сужается до размера клетки, а твое тело становится разумом. Это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым после того, как большая карьера осталась там, за тонкой гранью медицинских заключений.

— Просто размяться, — бурчу я.

Руслан хмыкает, не веря. Он знает. Все знают. Зверя нельзя держать в клетке. Его нужно иногда выпускать, чтобы он не сожрал самого себя изнутри.

Подвал клуба «Асгард» гудит, как раненый зверь. Громкая электронная музыка, крики, звон стекла, тяжелый запах дешевого парфюма, дорогого табака и человеческого возбуждения. Я прохожу через толпу к рингу. На меня оборачиваются. Шепчут: «Тарханов. Зверь.» Кто-то хлопает по плечу. Я не реагирую.

В раздевалке тихо. Я снимаю спортивку, остаюсь в шортах. Смотрю на свое отражение в потрескавшемся зеркале. Короткая щетина на голове, борода, шрамы на теле как карта забытых войн. Глаза темные, пустые. Глаза бойца. Я включаю их, как щелчком выключателя. Выдавливаю из себя все, что не про драку. Страх, сомнения, усталость. Даже ту смутную, назойливую мысль о том, что жизнь могла бы быть другой.

Выхожу. Ослепляющий свет софитов над рингом. Рев толпы нарастает. Мой противник — долговязый парень с дерзким взглядом. Он прыгает на месте, разминается. Уверен в себе. Хорошо.

Гонг.

Мир схлопывается. Звуки отдаляются. Я двигаюсь вперед, не спеша. Парень бросается, серия быстрых ударов. Я уклоняюсь, ловлю его ритм. Он быстр, но предсказуем. Чувство — как будто читаешь книгу на знакомом языке. Я пропускаю легкий джеб — проверка. Удар отдается глухой болью в скуле. Хорошо. Проснулся.

Зверь внутри приоткрывает один глаз.

Парень заносится для мощного удара ногой. Идеально. Я делаю шаг внутрь, под его атаку, блокирую голень, и моя правая рука, туго забинтованная, коротко и жестко бьет ему в корпус. Слышу хриплый выдох. Он отступает, в глазах — уже не уверенность, а паника.

Теперь моя очередь. Я не зря на тренировках гоняю этих пацанов. Адреналин — это хорошо, но холодная, расчетливая ярость — лучше. Я прессую его, загоняю в угол. Мои удары не самые красивые, но эффективные. По печени, по ребрам. Каждый удар — выпуск пара. Каждый точный пропуск — напоминание, что я еще жив. Что это тело, это сломанное колено, еще меня слушается.

Он пытается клинчить, уцепиться. Я легко выхожу из захвата, провожу удар локтем в голову. Он оседает. Толпа сходит с ума. Где-то в первых рядах Фарид Ахметов, хозяин этого цирка, довольный ухмыляется. Для него это шоу. Для меня — единственная правда.

Я нависаю над противником. Судья оттаскивает меня. Победа. Техническим нокаутом. Все как обычно.

Рев толпы обрушивается на меня лавиной. Но я уже не слышу. Я уже мысленно там, в раздевалке, под ледяной водой душа. Смываю с себя чужие брызги слюны, кровь не мою — его, этот парень теперь будет помнить. Смываю этот дикий, первобытный рев внутри, который утихает, оставляя после себя только пустоту и знакомую, костную усталость.

Беру полотенце. Выхожу в коридор, и направляюсь в душ, уже думая о холодном пиве в баре через дорогу. О тишине своей квартиры. Ни о чем.

И вдруг слышу голос Ахметова:

— Никчемная идиотка! Чтоб блестело тут все уже через полчаса! Неуклюжая бестолочь, отъела задницу...

И на кого он так разошелся? К чему эти оскорбления? Потихоньку подхожу ближе, чтобы увидеть, что происходит.

Вижу Ахметова с сигарой в руке и стаканом с янтарной жидкостью. Расхаживает вальяжно, как лев, учуяв добычу. А перед ним... Девчонка, покрытая, непонятно во что одетая, и фигуру не разглядеть. Как можно оскорблять девушку, тем более так лично и с ненавистью?

— Я говорил тебе, Зара, что я сделаю, если не будешь слушаться. Ты никому не нужна, и замуж тебя никто не возьмет. Мне проще отдать тебя бесплатно первому пожелавшему тебя в гарем, — продолжает Ахметов, и мне становится противно.

Всевышний! Что несет этот неверный? Что за чушь?

Желание разобраться и защитить честь девушки борется с расчетливостью. Мне не хочется прямо сейчас нажить себе врага в лице Ахметова. Да и руки он вроде не распускает. Пусть сами разбираются.

С этими мыслями я иду в душ. Но на душе так тревожно, как не было ни разу перед боем...

Глава 3.

Амир

До меня доносятся крики.

«На мать твою покойную смотрю и плакать хочется! Такую дурную родила, что и замуж не возьмет никто! Толстая, неуклюжая… Да кому ты такая нужна? Я тебя из милости содержу, дармоедка! И благодарить должна, на коленях ползать!»

Что-то холодное и тяжелое свернулось у меня в желудке. Это была уже не просто ругань начальника. Это было надругательство. Удар ниже пояса, причем по тому, кто не может ответить. По женщине. Шакал. Мелкий, трусливый шакал, который рычит только на привязанных.

Мышцы на спине напрягаются сами по себе. Старая ярость, та, что раньше выплескивалась на ринге контролируемым потоком, дернулась на цепи. Я глубоко вдыхаю, заставляю себя взять полотенце и гель для душа. Иди умойся. Смой эту грязь. Он платит. Ты здесь не судья.

«Все мне опозорила, тупица! Марш убирать раздевалки! И чтобы ни пылинки! А то вышвырну на улицу, будешь в помойках ковыряться!»

Как можно так? Как можно так говорить с человеком?

Я сжимаю кулаки, почувствовав, как содранная кожа на костяшках жжет. Сделал шаг вперед… и остановился.

А что ты сделаешь, Амир? Придешь на помощь? Ты — Зверь с подпольного ринга. Ты здесь не для того, чтобы спасать принцесс. Он хозяин. Он платит за твои бои. Ты ввяжешься — потеряешь все. И что ты ей дашь? Минутную передышку? А завтра он на нее наорет еще сильнее. Или выгонит. И она действительно пойдет копаться в помойках.

Мысли метались, как затравленные звери, сталкиваясь с холодной стеной реальности. Я не герой. Я выживший. И выживают здесь, в этом городе, не благодаря благородству.

Стиснув зубы так, что заболела челюсть, я быстрыми шагами иду к душевой. Нужно смыть с себя не только пот и кровь. Нужно смыть этот приступ глупого, ненужного рыцарства. Этот стыд за собственное бездействие.

Душ. Кабина с облупившейся кафельной плиткой цвета гниющей зелени. Я включил воду, сначала ледяную, почти обжигающую. Поток ударяет по затылку, по плечам, заставляет вздрогнуть все тело. Я стою, упираясь ладонями в холодную стену, закрыв глаза, позволяя воде бить в себя, словно пытаясь смыть даже память о той фигуре в сером балахоне.

За шипением воды и гулом в трубах в голову полезли воспоминания. Не мысли — именно воспоминания, чувственные и яркие.

Январь. Лас-Вегас. Неоновая агония ночного города за окнами отеля. Но для меня весь мир уже сузился до восьмиугольника клетки на арене MGM Grand. Не гул толпы — сплошной, физический грохот, бьющий в диафрагму. Свет софитов ослепляет. Противник — бразилец, левша, с репутацией громилы. У меня был план. Я вел в счете. Чувствовал его замешательство, его усталость. Зверь внутри, тот самый, что позже станет просто кличкой, уже потирал лапы, чуя победу, настоящую, большую. Титульный бой. Пик всего, ради чего я жил.

Я пошел на сближение, чтобы закончить. Контр-удар, клинч, и…Не боль. Сначала не было боли. Было ощущение, будто в колене кто-то выдернул штепсель. Опора исчезла. Просто растворилась в воздухе. Я не упал от удара. Я рухнул, как подкошенный, от предательства собственного тела. И тогда, уже в падении, я увидел его ногу — она летела ко мне в голову с такой силой, что воздух засвистел. Я не успел даже прикрыться.

Вспышка. Не света. Вспышка абсолютной, белой тишины внутри черепа. На секунду весь мир выключился. Потом он вернулся — оглушительным рёвом двадцати тысяч глоток, пронзительным свистком рефери и адской, разрывающей болью в колене и в голове одновременно. Я не чувствовал лица. Я чувствовал, как что-то горячее и соленое заливает глаза. Не слезы. Кровь. А потом — только взгляд на потолок арены, на ослепительные софиты, и понимание, тихое и леденящее: все кончено.

Я открываю глаза. Вода почти горячая. Я стою, дрожу, но не от холода. От этой памяти, которая, казалось, выжгла все внутри. Колено, то самое, ноюще отозвалось, как бы подтверждая: да, это был конец. Конец Амира Тарханова, чемпиона. Начало Амира Тарханова, калеки, вынужденного драться в подвалах для таких, как Ахметов.

Вот зачем я здесь. Не только за деньгами, которых, конечно, не хватало. А за этими несколькими минутами в клетке. Когда кулак встречается с челюстью, когда нужно уворачиваться от летящего в висок локтя, когда все твое существо сосредоточено на выживании в следующие пять секунд — в эти мгновения я не чувствовал себя сломанным. Я не чувствовал пустоты. Я был жив. Целостен. Пусть эта целостность была иллюзией, построенной на боли других и риске для себя. Другой у меня не было.

Это саморазрушение. Я это прекрасно понимаю. Но оно единственное, что еще хоть как-то грело изнутри.

Я резко выключаю воду. Внезапная тишина оглушает. Стою, слушая, как капли падают с тела на кафель. Тик. Тик. Тик.Как отсчет времени, которого у меня уже не было.

Вытираюсь грубым, жестким полотенцем, натягиваю черные тренировочные штаны, чистую темную футболку. Нужно уйти. В бар. Выпить что-нибудь крепкое, чтобы заглушить и память о травме, и образ сгорбленной спины в сером. Чтобы Зверь успокоился и снова уснул до следующего боя.

Я выхожу из душа, все еще в своих мыслях, в этом кислом послевкусии от собственных размышлений. Делаю шаг по скользкому от влаги полу…

Потом резкий удар в грудь, и кто-то отскакивает от меня с тихим вскриком.

Глава 4.

Амир

Воздух в баре «Стальной Каньон» густой, как бульон: табачный дым, пар от кофемашины, сладковатый запах разлитого пива и чего-то еще — отчаяния, может быть. Или просто пота. Здесь собираются такие, как я. Бывшие, почти-бывшие, и те, кто никогда ничем не станет, но все еще пытается цепляться за призрак мужской состоятельности. Спортивные трико на некоторых, растянутые футболки на других. Я прохожу к концу стойки, к своему обычному месту у стены. Отсюда виден и вход, и большая часть зала, и зеркало за полками с бутылками, в котором все отражения кривые, уродливые.

Бармен, Дато, мой ровесник с усталыми глазами и быстрыми руками, кивает, не спрашивая. Через минуту передо мной стоит стакан с чистым виски, без льда. Я беру его, почувствовав шероховатость граней, и делаю первый глоток. Огонь медленно сползает по горлу, разливается в желудке, начинает свою работу — размывать острые углы.

Мысли все равно лезут в голову, навязчивые и противные. Тот голос Ахметова. Сгорбленная спина в балахоне. И моя собственная спина, повернутая к этой сцене. Не твое дело. Сколько раз я себе это говорил? С тех пор, как понял, что большой спорт — это не братство, а джунгли. С тех пор, как менеджер, после травмы, перестал брать трубку. Каждый сам за себя. Закон выживания.

Я ловлю свое отражение в грязном зеркале. Короткая щетина на голове, борода, шрам над бровью, белесый на смуглой коже. Глаза смотрят на меня пусто, как у выгоревшего дома. Зверь. Ирония в том, что настоящие звери в этих джунглях были другими. Такими, как Ахметов. Те, кто разрывал добычу не клыками, а словом, унижением, властью денег.

— Опять победил? — голос Дато возвращает меня в реальность. Он вытирает бокал, глядя на меня оценивающе.

— Разве бывает иначе? — отвечаю, но без привычной бравады. Голос звучит устало.

— Бывает, — Дато пожимает плечами. — Время не щадит. Да и молодые голодные. Тот, что сегодня с тобой дрался, скоро за твое место в основных боях поборется. У него здоровье крепкое.

Он не со зла. Он просто констатирует факт. Как констатировал погоду. И он прав. Мое здоровье не крепкое. Мое здоровье — это колено, которое нужно беречь, и голова, в которой иногда звенит от забытых ударов. Но что у меня есть, кроме этого? Навык. Холодная злоба. И отсутствие выбора.

— Пусть борется, — говорю, допивая виски. — Посмотрим, кто голоднее окажется.

Дато хмыкает и отставляет бокал. Он знает, что я прав. Голод голодом, но опыт и ярость выжившего — другая категория.

В этот момент дверь в подсобку за барной стойкой распахивается, и оттуда выходит девушка. Официантка. В самой откровенной форме, которую любит Ахметов: короткая черная юбка, плотно облегающий корсет, подчеркивающий грудь и талию. Волосы, темные и густые, были собраны в строгий пучок, но несколько прядей выбиваются, обрамляя лицо. В руках у нее поднос с пустыми стаканами.

Я замираю, стакан на полпути к губам.

У нее открытое лицо, смелые, хотя и усталые глаза, уверенные движения. Но… что-то. Что-то щелкает в глубине сознания, как сработавший механизм. Разрез глаз? Форма губ, плотно сжатых в тонкую ниточку? Или просто смуглая кожа, отливающая золотом при свете неоновой вывески? Не знаю. Но взгляд мой зацепился. Зверь внутри, только что дремавший, приподнял голову и насторожил уши.

Она двигается между столиками быстро, ловко, избегая похлопываний по заднице и грязных шуток — обычный фон для этого места. Ее лицо каменная маска профессиональной учтивости, но в уголках глаз я улавливаю то же самое напряжение, что видел в сгорбленных плечах уборщицы. Тот же стыд, спрятанный за ширмой действий.

— Кто это? — спрашиваю у Дато, кивнув в ее сторону.

Дато бросает беглый взгляд.

— Зара, что ли? Новенькая. Неделю как. Работает на двух работах, говорят. Тяжело, наверное, девочке.

Зара.Имя прозвучало в голове эхом. Я смотрю, как она наклоняется к столику, чтобы забрать пустые бутылки. Линия спины, изгиб шеи… Адреналин от боя, казалось, давно ушел, но в крови снова зашевелилось что-то теплое и тревожное. Я отгоняю это чувство. Нет. Это просто официантка. Одна из многих. Усталая, красивая, работающая в адском месте. И все.

Я заказываю еще виски. Решаю напиться. Забыть день. Забыть крик Ахметова. Забыть эту дурацкую, навязчивую мысль о двух девушках, которые почему-то спутались в голове в один тревожный образ.

Она подходит к моему концу стойки, чтобы забрать пустые стаканы. Я не смотрю на нее, уставившись в свой свежий стакан. Но боковым зрением вижу ее руку — тонкую, с аккуратными, не намазанными лаком ногтями, но с красными, будто от постоянной работы в воде, костяшками. Такие же красные костяшки были у той, в балахоне, когда она сжимала швабру.

Ее рука тянется к стаканам рядом со мной. И в этот момент какой-то пьяный детина с размаху поворачивается, задевает ее локоть.

Все происходит в долю секунды. Ее рука дергается. Поднос накренивается. Стакан с остатками моего первого виски опрокидывается и выливается прямо мне на руку, на штаны, на сиденье.

Тишина на нашем участке бара повисает на мгновение. Парень, виновник, уже сгинул в толпе.

Она замирает, глаза расширяются от ужаса. И вот тогда, в этом испуге, в этом безмолвном «о», которое сложили ее губы, я увидел. ТО САМОЕ. Тот самый оттенок паники, что был в глазах девчонки в душе. Не просто испуг официантки перед разгневанным клиентом. Глубже. Как будто мир рухнул.

— Я… я простите, я сейчас… тряпку… — она лепечет, ее каменная маска разбивается вдребезги, открыв молодое, растерянное лицо. Голос тихий, срывающийся, и в нем нет наглой уверенности барышни из бара. В нем та самая, знакомая уже зажатость.

Глава 5.

Амир

Я ловлю ее за локоть и тащу в ту самую подсобку. В тесном пространстве среди ящиков с пивом. Запах ее шампуня, сладкий и чистый, отчаянно пытается перебить запах затхлого воздуха, мыла.

— Где я тебя видел? — мой голос хриплый, он звучит чужим даже для меня. Я прижимаю ее к холодной стене, чувствую, как дрожит все ее тело под тонкой, предательской тканью корсета. Он только подчеркивает формы.

— Нигде. Я не… Я просто официантка, — ее шепот полон лжи, которая режет слух.

Ложь. Я видел эти глаза. Угасающий мед, сейчас полный паники и еще чего-то — вызова? Стыда?

Я не могу себя остановить. Не хочу. Пригибаюсь и захватываю ее губы. Жестко. Вопросительно. Это и наказание, и проверка, и требование.

Она замирает. Не отвечает. Ее губы мягкие, невинные под моим натиском, абсолютно неискушенные. И это сводит меня с ума сильнее любой страсти.

Затем в ее теле происходит что-то — сдача, вздох, обрыв какой-то внутренней струны. Ее пальцы, сейчас такие беспомощные, впиваются в ткань моей футболки, цепляются. В мире не остается ничего, кроме темноты, ее вкуса — сладковатого, как запретный плод, и дикого рёва в висках, который кричит только одно слово: МОЯ.

Зверь просыпается окончательно и узнает свою добычу с первого прикосновения.

Но именно это осознание — ее невинности, ее абсолютной отдачи этому первому поцелую, несмотря на страх, — становится ее оружием. В тот миг, когда я на секунду теряю бдительность, оглушенный силой собственной реакции и этим диким чувством обладания, она использует мое замешательство. Резко и бесшумно, как тень, она выскальзывает из-под моих рук, ловко дергает дверь и исчезает в освещенном пространстве бара, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять в полумраке, опершись лбом о холодную стену там, где только что было ее тепло. Сердце колотится, как после десяти раундов боя. Во рту все еще ее вкус. На руках — призрачное ощущение ее хрупких плеч. А внизу живота — тупая, требовательная боль неудовлетворенного желания, смешанного с яростью от того, что она ушла, и с восхищением перед ее дерзостью.

— Зара… — шепчу я в пустоту, и имя это больше не было просто именем официантки. Оно было ключом, который только что вставили в замок и едва повернули, заставив скрипнуть все механизмы моей загнанной души. Оно было началом шторма. Или концом спокойствия.

Я знаю одно: игра теперь ведется по новым правилам. И в ней участвуют двое. А шакал Ахметов, похоже, даже не подозревает, какое сокровище пытается растоптать.

Неделя проходит в тумане. Туман густой, липкий, состоящий из повторяющихся тренировок, тяжелого пота, криков учеников на ринге и навязчивого, невыносимого привкуса ее губ. Я пытаюсь его заглушить. Крепким кофе по утрам, протеиновыми коктейлями, вечерним виски. Не помогает. Он возвращается по ночам, когда город за окном затихает, а в голове, навязчиво, как заевшая пластинка, крутится момент, когда ее пальцы впились в мою майку.

Я искал ее. Нет, не искал. Я просто… замечал. В «Асгарде» после моих боев я больше не видел ту уборщицу. Только в баре видел официантку, похожую на ту девушку в балахоне. Всегда в этой черной униформе, всегда с опущенными глазами и профессиональной улыбкой, которая не доставала до глаз. Она научилась ловко избегать меня. Если наши взгляды случайно пересекались, она резко отворачивалась, а по ее щекам разливался тот самый предательский румянец. Зверь внутри рычал от этого вида, требуя действия, но что я мог сделать? Притащить ее обратно в подсобку? В моем мире сила решала все, но эта… эта девчонка ставила все с ног на голову.

Сильнее желания было другое — та грязная сцена, свидетелем которой я стал. Сгорбленная спина. Голос Ахметова. Слова о матери. Это кипело во мне медленным, ядовитым гневом. Не моя забота. НЕ МОЯ. Я повторяю это, как мантру, бью по груше с такой силой, что крепления скрипят.

Сегодняшний бой в «Асгарде» особенный. Неофициальный турнир, ставки выше, публика пьянее и агрессивнее. Воздух в подвале наэлектризован чем-то помимо обычного азарта. Чувствовалась подленькая, хищная радость. Я уже в клетке, разминаюсь, когда Фарид Ахметов всходит на помост у ринга с микрофоном. На нем шелковый костюм цвета запекшейся крови, и он ухмыляется, как кот, нашедший сметану.

— Дамы и господа! Прежде чем наши гладиаторы прольют кровь за ваше удовольствие, небольшой анонс! — его голос ревет из колонок. — Скучные танцы — не для нас! Мы любим настоящие ставки!