Развод с предателем. Моя месть дороже миллионов

На пороге галереи лежал букет. Белые розы. Идеальные, дорогие, безупречно свежие. Рядом — карточка с золотым обрезом. Почерк Анатолия. Тот самый, которым он подписывал чеки на мои покупки, прежде чем они становились его собственностью.

«Не позорься. Отмени открытие, пока не поздно. Я могу помочь с долгами. Ты знаешь, я всегда был великодушен к тем, кого любил».

Я прочитала про долги второй раз. Накануне он назвал меня нищей при фотографах; сегодня поможет, если отменю открытие. И всем объяснит, что бывшая жена без него ни на что не способна. Подпись поставит такую же красивую.

На карточке стояла подпись, знакомая мне по банковским бумагам. Я стиснула стебли, и шип проколол ладонь.

Подхватив букет за стебли, я вышла на улицу. Контейнер для мусора стоял у служебного входа. Грязный, вонючий, настоящий. Я бросила туда белые цветы. Пленка зацепилась за край контейнера. Я протолкнула ее внутрь вместе с цветами.

Записку я не выбросила. Я положила её на стойку ресепшена, прямо рядом с журналом для гостей. Если Лена все-таки явится со своими образцами, первым делом увидит карточку. Может, тогда перестанет объяснять, какой он хороший заказчик. Я разровняла ее рядом с журналом и вытерла уколотую ладонь бумажным полотенцем.

Вернувшись в зал, я увидела фигуру у окна.

Он стоял спиной ко мне. Высокий, широкий в плечах силуэт в темном пальто. Эдуард Готлиб.

Сердце пропустило удар. Я приглашала его на предпремьерный показ, но до начала оставался час.

Эдуард медленно повернулся. Его глаза были серыми, как сталь на заводе. Он посмотрел сначала на мой испачканный рукав, потом на стену. Я приготовилась услышать замечание: действительно, край возле розетки получился кривой.

Он прошел мимо картин, которые я успела повесить. Мимо витрин. Он шел по центру зала, касаясь кончиками пальцев необработанных краев стен, где краска еще сохла.

Тишина между нами была невыносимой. Я чувствовала себя школьницей на экзамене, к которому не готовилась. Я ждала критики. Ждала насмешки. Ждала, что он скажет: «Это выглядит дешевым», «Это выглядит отчаянным».

Он остановился напротив меня. Разница в росте заставила меня поднять голову. От пальто тянуло холодом. Он был так близко, что я разглядела седые волоски у виска. Вдруг стало неловко за свою измазанную блузку.

— Здесь пахнет войной, — сказал он тихо. Его голос был низким баритоном, который вибрировал в воздухе.

Я молчала, ожидая продолжения. Осуждения.

— Мне нравится, — добавил он.

И достал из внутреннего кармана визитницу. Вынул свою карточку и положил на стойку, подальше от пятна краски.

— Зарезервируй мне три места на большом вернисаже. Хочу посмотреть, как ты будешь драться.

Я смотрела на его руку. Крупные пальцы, коротко стриженные ногти. Эта рука могла раздавить меня. Или защитить. Я оторвала взгляд от его руки. Он заметил это и чуть усмехнулся.

— Спасибо, — выдохнула я.

Он кивнул и развернулся, собираясь уйти.

Зазвонил мой телефон. Номер незнакомый. Я подняла трубку.

— Сабина? — мужской голос, сухой, канцелярский. — Я юрист господина Ковалёва. Мы направляем вам судебное предписание. В связи с имущественными спорами фамилии Ковалёвых, любая коммерческая деятельность под брендом, ассоциирующимся с бывшим мужем, временно приостанавливается. Также проверяются старые договоры аренды. Полиция будет опечатывать вход через двадцать минут.

Кровь отхлынула от лица. Двадцать минут. Мой бренд сменился месяц назад. Старые договоры были закрыты. Это блеф. Чистый, грязный блеф, чтобы запугать меня, остановить поток клиентов, создать скандал.

Я посмотрела на Эдуарда, который уже был у двери. Он обернулся. Видел мое побледневшее лицо.

— Проблемы? — спросил он.

— Юристы Анатолия. Требуют закрыть галерею. Опечатать вход.

Эдуард усмехнулся. Холодно. Коротко.

— Дайте мне трубку.

Я протянула телефон. Он взял его, не отводя от меня взгляда. Поднес к уху.

— Алло. Готлиб слушает. Переключите на старшего партнера или говорите со мной. Договор аренды Сабины Ковалёвой проверит мой адвокат. Сейчас назовите номер дела, суд и дату предписания. Если у вас есть документ — направьте его, а не пугайте арендатора звонками. Я подожду.

Пауза. Слышно было только дыхание юриста на том конце провода. Потом щелчок отбоя.

Эдуард вернул мне телефон.

— Они блефовали, — сказал он. — Но теперь у тебя есть зонтик. Используй его правильно.

Он вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно.

Я осталась одна в своем зале. Запах краски смешался с холодом, принесенным им с улицы. Я подошла к стойке ресепшена. Там, рядом с оставленной запиской Анатолия, лежала визитка Эдуарда.

Перевернула её.

На обороте, мелким, аккуратным почерком, было написано:

«Удачи, королева. П.С. Его коллекция застрахована на тебя. Я проверил.»

Я подняла глаза на незаполненную стену. Здесь повешу Репина — если сумею вернуть. Его карточку убрала в телефонный чехол: этот номер мне еще понадобится.

Глава 4

В «Метрополе» я выбрала место у колонны, чтобы видеть подиум и не попасть на первые снимки. Приглашение проверили дважды. Из зала не выгнали, но к Анатолию с Богданой фотограф уже подвел почти всех, кого я знала. В руке я держала бокал шампанского — не из лучших вин, а из тех, что льют рекой на таких мероприятиях, надеясь, что никто не станет разбираться в этикетках.

Официант подошел к нам с Богданой. Он наполнил бокал Богданы, а к моему даже не приблизил бутылку. Я наклонила бокал ему навстречу; официант уже отвернулся. Богдана это заметила — ее улыбку я увидела краем глаза. Горечь дешёвого вина осела на языке. Я сама взяла бокал с первого попавшегося подноса, лишь бы занять руки. Сейчас поставила бы его обратно, но пришлось бы пройти перед Богданой.

Анатолий вышел на подиум. Он подвинул микрофон поближе и нашел меня взглядом. Я шагнула чуть в сторону; он повернулся следом. Даже сейчас проверял, вижу ли я его рядом с моей картиной.

— Эта работа, — он коснулся рамы картины Репина, которую выставили рядом с ним, — символизирует мой успех. Я дарю её своей будущей жене как знак того, что прошлое осталось в прошлом. Навсегда.

Я перестала дышать на слове «дарю». Ремешок сумочки натянулся между пальцами; отпустить его я пока не могла. На эту покупку ушли первые гонорары, и Толя тогда ворчал, что я трачу деньги на старье. Хотелось выкрикнуть: «Я купила ее, когда ты еще считал до зарплаты!» Я открыла рот и закрыла. К микрофону мне еще нужно пройти мимо Богданы. Она уже смотрела в мою сторону и улыбалась: давай, скажи что-нибудь про свои деньги. Потом она выложит это вместо снимка подаренной картины.

Богдана хихикнула. Смех разнесся по залу — микрофон подхватил его лучше, чем голос Толи. Она указала пальцем на потёртость на углу рамы — ту самую, которую я реставрировала сама, аккуратно снимая лак ватными дисками в три часа ночи, когда весь дом спал.

— Толь, она же выглядит старой! Может, мы её обновим? Или лучше новую купить? — она повернулась к залу, ища поддержки, провоцируя смех. Первым засмеялся Геннадий. Потом кто-то за колонной. Я запомнила голос: недавно он убеждал меня прийти и спокойно пожелать счастья.

Запах духов Богданы долетел до меня. Сладкий, тошнотворный, химически дешёвый. Угол этой рамы я чинила ночью, после выставки. Толя тогда ворчал из спальни, что свет мешает ему спать. Теперь молчал и давал Богдане смешить гостей.

Геннадий перестал смеяться на полуслове. Я тоже оглянулась: распахнулась входная дверь. У нее администратор поспешно отступил, пропуская высокого мужчину в темном пальто.

Эдуард Готлиб вошёл.

Эдуард смотрел на Репина. На Богдану рядом с ним не отвлекся даже тогда, когда она перестала смеяться. Я уже знала: если ему понравилась вещь, первым делом он разглядит ее, а с людьми поздоровается позже. Рядом со мной кто-то поспешно убрал телефон. Анатолий выпрямился и потянулся к галстуку. Я впервые видела, чтобы ему пришлось поправляться перед чужим появлением. Эдуард подошел к первому ряду и взял номер у администратора. Толя проследил за табличкой, которую ему выдали.

Аукционист, молодой парень с бегающими глазами, начал объявлять старт торгов. Стартовая цена была заметно ниже рыночной. Я посмотрела на цену в каталоге и еще раз на подиум. Старт явно назначили под Толин круг покупателей. У двух его приятелей уже были таблички в руках. Зал молчал. Никто не поднимал номерную табличку, кроме нескольких приятелей Толика, которые изображали торг, зная, что финальная ставка будет смешной.

Я видела, как рука одного из этих приятелей уже тянется вверх. Если он купит, картина уйдёт в дом Богданы навсегда. В этот грязный, новый мир, где нет места памяти.

Деньги у меня были. Остаток средств, которые я берегла на галерею. Перебить ставку означало финансовое самоубийство. После такой покупки не останется на аренду, свет, первые зарплаты. Я знала это и всё равно сделала шаг. Репин не должен уйти к Богдане. Позже разберусь с арендой; сейчас хотя бы попробую поднять ставку.

В этот момент другая рука поднялась выше. Я разглядела номер на табличке раньше, чем услышала цену.

Табличка Эдуарда Готлиба замерла в воздухе.

— Три миллиона евро, — сказал он.

Он произнес цену без микрофона, но аукционист попросил повторить. Эдуард повторил тем же тоном. Я посмотрела на таблички у Толиных друзей: обе лежали на коленях. Цена превышала стартовую в три раза. Рыночную — почти в два.

Я вспомнила наш первый разговор в лифте. Год назад, каких-нибудь десять секунд. Руки у меня были в краске; он посмотрел на них и сказал: «Вы пахнете скипидаром и правдой». Я тогда решила, что надо оттереть пальцы перед выходом. Сейчас с тем же спокойствием он называл три миллиона. К аукционисту я повернулась, чтобы убедиться: он услышал то же, что я.

Анатолий потянул микрофон к себе. Аукционист уже повторял ставку, но Толя перекрыл его голос: — Это семейная реликвия! Вы не имеете права...

Аукционист напомнил Анатолию, что тот сам передал работу на торги. Теперь нужно было перебить ставку. Толя посмотрел на одного приятеля, потом на другого. Оба опустили таблички. Анатолий беспомощно сжал кулаки, глядя на Эдуарда. В его глазах читалась не только ярость, но и страх. Ему теперь нужно было отвечать Эдуарду, а не мне. На улыбку жениха уже не получилось сослаться: цена прозвучала дважды, и аукционист ждал следующей ставки.

Я чувствовала, как внутри меня что-то щёлкает. Страх уходил, растворяясь в странном, почти болезненном чувстве благодарности. И одновременно тревоги. Почему он это делает? За что? Мы встретились вчера в моей галерее. Но одно дело — остановить телефонную угрозу, другое — выложить три миллиона. Зачем платить такие деньги за чужую месть?

Эдуард поймал мой взгляд и слегка наклонил голову: всё в порядке? Я кивнула, хотя бокал в руке пришлось поставить на стол. Его спокойствие сейчас сердило меня почти так же сильно, как спасало.

Молоток упал. Тук.

Лот продан.

Аплодисменты были вежливыми, сдержанными. Геннадий хлопал громче остальных. Я невольно посмотрела на него: успел, значит, перестроиться.

Эдуард подозвал администратора. Подписал поданную им форму, затем подошел к подиуму и с разрешения аукциониста взял картину в руки — легко, будто она весила перьевую подушку — и развернулся ко мне. Гости пропустили его вместе с картиной. Я подумала, что он идет к администратору у колонны, но Эдуард остановился передо мной. Пришлось поднять голову от рамы.

У меня рядом кто-то вытянул телефон повыше. Богдана остановилась на полпути с подиума. Я смотрела на раму и никак не могла понять, что сейчас нужно сказать Эдуарду.

Он протянул мне холст.

Он остановился рядом со мной и сказал негромко. Ближайшие гости слышали; остальные потянулись вперед, пытаясь разобрать слова:

— Картина скучала по хозяйке. Пусть идёт домой.

Я взяла холст. Пальцы дрожали. Рама была тёплой от его рук.

Я держала раму обеими руками. У знакомой потёртости большой палец лег точно в углубление. Домой. Он сказал это так, будто картина могла выбирать и выбрала меня. Я хотела поблагодарить, но сначала пришлось сглотнуть.

Уже поднялись телефоны. Завтра эти снимки будут везде: его руки на раме, мои рядом. Что я скажу, когда меня спросят, чем заплатила за такой подарок?

Анатолий смотрел на нас. Его лицо исказилось гримасой унижения. Он хотел сказать что-то, бросить колкость, но слова застряли в горле. Богдана плакала, но не от обиды, а от злости на то, что её «подарок» увели.

Эдуард развернулся и пошёл к выходу. Он оставил меня одну посреди зала. Среди аплодисментов, которые теперь звучали иначе — восхищённо, завистливо, любопытно. Геннадий сделал шаг ко мне, но передумал. Валентина уже снимала крупно картину, стараясь поймать и мое лицо. Я прижала раму повыше: хотя бы половину снимка она закроет.

На выходе он обернулся. Один раз. Через плечо. Его глаза нашли мои сквозь толпу.

— Завтра в десять. У меня есть предложение, которое ты не сможешь отвергнуть. Хотя бы ради этой рамы.

И исчез.

Я осталась стоять посреди зала, держа в руках холст. Руки устали от рамы, но передать ее администратору я пока не могла. Прижала картину к себе и достала телефон. Завтра в десять. Нужно хотя бы выяснить, чего он хочет.

Глава 5

Часы на телефоне показывали без десяти восемь. Через десять минут я должна была встретить первых гостей.

— Сабина Аркадьевна, я не могу включить свет. Подрядчик говорил торопливо и уже назвал новую сумму, прежде чем я успела спросить, в чем дело. — Рынок встал. Срочность — двойной тариф. Или мы отключаем все прожекторы, и вы открываете галерею в темноте, или платите вдвое больше. Сейчас.

Я стояла посреди главного зала, где стены пахли свежей краской, а у дальней стены лежали пустые транспортные ящики. Вокруг уже суетились официанты, расставляя бокалы с шампанским. Слышно было, как ставят каждую ножку на стол, — музыки еще не включили. Я посмотрела на прожекторы. За их монтаж уже заплачено. Сейчас Валера хотел получить еще столько же просто потому, что до прихода гостей десять минут.

— Валера, — произнесла я тихо, прижимая телефон к уху так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты сейчас включишь этот свет. По цене в договоре. А если через десять минут хоть одна лампа не горит, я позвоню своему куратору. И ты никогда, слышишь, никогда больше не получишь заказа ни от одного музея, ни от одной частной коллекции в этом городе. Твоё имя будет в черном списке до конца твоих дней.

Валера замолчал. На фоне что-то загремело; я надеялась, он наконец добрался до щитка, а не продолжает считать мою доплату.

— Пять минут, Сабина Аркадьевна.

— Три.

Я отключилась. Руки дрожали, но я спрятала их в карманы своего платья — глубокого изумрудного шелка, который Анатолий когда-то назвал «слишком дорогим для жены банкира». Я пригладила юбку: на этом платье дрожь пальцев была заметнее, чем на темном костюме. Но переодеваться уже поздно.

Лиза открыла дверь первым гостям. Платье Марты Львовны в аварийном свете казалось черным вместо синего. Еще несколько человек остановились у входа, оглядывая экспозицию. Прожекторы обещали включить через три минуты; я улыбалась и рассказывала, как пройти к гардеробу, лишь бы пока не спрашивали о картинах.

И тут в дверях появился он. Высокий, в дешевом сером пиджаке, с наглой улыбкой на лице. В списке его не было. Лиза у входа листала планшет, пытаясь найти фамилию.

— Ну и мазня, — громогласно сказал он, проходя мимо витрины с эскизами. Он выбрал минуту, когда официант перестал разливать вино и разговоры у витрины стихли. — За такие деньги я бы сам покрасил забор. Бывшая жена Ковалева, играющая в богему? Смешно.

Зал замер. Кто-то хихикнул. Я узнала смешок одного из Толиных приятелей. Марта Львовна повернулась ко мне. Геннадий тоже был здесь — опять наблюдал со стаканом в руке. За одним столом уже замолчали. Теперь всем интересно, стану ли я оправдываться перед незваным мужчиной.

Я поставила бокал на ближайший столик. Шампанское плеснулось, оставив на белой скатерти мокрое пятно. Я подошла к мужчине вплотную. Он был выше меня на голову, пах дешевым табаком; он ждал, пока я остановлюсь перед ним. Я взяла со стола второй бокал, подняла его так, чтобы лунный свет из окна ударил в пузырьки, и посмотрела ему прямо в зрачки.

— Мазня стоит дешево, — произнесла я четко, чтобы расслышали и его приятели. — Искусство стоит дорого. Вы здесь потому, что вам не хватает ни того, ни другого.

Он оглянулся на своих приятелей. Те молчали. Я ждала ответа, держа бокал у груди; за моей спиной кто-то тихо засмеялся. Мужчина буркнул что-то про отсутствие вкуса и отступил к дверям. На дорожке зацепился носком туфли, выругался и вышел, уже не глядя на картины.

Щелкнули реле. Над первой картиной включился свет, следом над второй. Я посмотрела на портрет: теперь были видны глаза, а не только темное пятно у воротника. Валера сдержал обещание. Можно начинать показ.

Позже центральный лот — полотно неизвестного художника блокадного Ленинграда — висело в углу, окруженное группой людей. Марта Львовна, главная коллекционерша города, смотрела на картину с сомнением. Она крутила в пальцах нитку жемчуга, нервно перебирая бусины.

— Сабина, это красиво, — сказала она сухо. — Но ходят слухи, что эта галерея — просто способ вернуть бывшему мужу его имущество через третьих лиц. Домашняя поделка разведенной жены. Я не хочу рисковать репутацией.

Я не стала спорить. Я не стала оправдываться. Я достала из папки желтоватый лист бумаги, пахнущий пылью архивов.

— Посмотрите не на холст, Марта Львовна, — я положила сертификат перед ней. — Посмотрите на историю. Этот художник спрятал эту работу под половицей своей квартиры в декабре сорок третьего. Чтобы не сжечь дровами зимой. Он умер от голода через неделю после написания картины. Но картина выжила. Она прошла через три границы, через два пожара и один развод. Здесь есть письма его сестры. Посмотрите: она пишет, как вывозила полотно в свернутом одеяле. Мы передаем их вместе с картиной. На вашей следующей выставке можно показать и их — тогда зрители узнают не только имя художника.

Марта Львовна молчала долго. Слишком долго. Потом она медленно сняла перчатку и коснулась рамки картины. Кончиками пальцев.

— Упакуйте, — приказала она. — Лично.

Отдала Лизе папку с письмами и попросила положить сверху на упаковку. Углы рамы закрыла сама; Марта Львовна стояла рядом и смотрела, как я загибаю защитную бумагу. Когда я завязывала последнюю ленту, пальцы были липкими от клея и волнения. Клиентка забрала коробку, кивнула мне и ушла. Лиза показала мне подтверждение оплаты. Я перечитала сумму и позволила себе улыбнуться. Прожекторы теперь точно не заберут: даже если Валера вздумает шантажировать меня второй раз.

Телефон завибрировал в кармане. SMS от номера, который я знала наизусть. «Тебе не хватит света, чтобы затмить мою свадьбу. Жди проблем».

Я прикрыла экран ладонью. В ответ могла бы послать подтверждение продажи, но тогда он начнет звонить. Удалила сообщение и вернулась к каталогу. Толя сегодня здесь ничего не купил, к вечеру отношения не имеет.

Мне нужно было вдохнуть. Я вышла на балкон галереи. На балконе было холодно. Я придержала юбку и отступила от перил, чтобы ветер не лез под подол. Внизу машина остановилась у перехода; из галереи опять потянуло музыкой.

За спиной скрипнула балконная дверь. Кто-то вышел, но не заговорил. Я обернулась.

Эдуард Готлиб стоял в тени колонны. Он не держал бокала. Он не улыбался. Он посмотрел на пустой бокал у меня в руке. Я уже собралась сказать, что почти не пила, и разозлилась на себя. С какой стати мне объясняться перед ним?

— Красиво, — сказал он. Голос низкий, бархатный, вибрирующий где-то в груди. — Но пусто.

Он прошел мимо меня внутрь. Один гость придержал для него дверь; другой отодвинул стул, освобождая проход. Я последовала за ним, чувствуя, как мышцы спины напрягаются.

Готлиб остановился перед дальней стеной. Там не висело ничего. Только белая штукатурка, гладкая и холодная. Эта стена была зарезервирована мной под будущие проекты, под экспозиции, которые еще только родятся в голове.

— Здесь будет висеть то, что ты найдешь после меня, — произнес он, не поворачивая головы.

Я замерла. После меня. Он сказал это про наш договор или про то, что останется, когда ему наскучит? Я подняла глаза от пустой стены.

— Что это значит? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Это прогноз, Сабина. — Он наконец повернулся. Он смотрел прямо на меня и, похоже, вполне понимал, что я услышала в его словах. — Завтра в десять, как договорились, покажу условия. У моего концерна есть проект реставрации исторических фасадов. Нужен человек, который подберет художников и будет отвечать за выставку эскизов. Металл и производство — наши. Ваша галерея станет витриной проекта.

— Почему мне? — спросила я. — У вас есть сотни поставщиков.

— Потому что вы не торгуетесь о людях. И я тоже.

Он протянул мне визитку. На плотной бумаге было выдавлено только имя и номер телефона. Никаких должностей.