Читатель

Алексей не слышал слов — стекло толстое. Но он видел.

Сосед — хромает. Левая рука — на перевязи. Свисает, как плеть.

Алексей замер.

Кружка — в руке — дрогнула. Кофе — плеснул на запястье. Обжёг. Но он не почувствовал.

«Нет», — подумал он. — «Нет. Это... это не... это не...»

Он открыл окно.

Холод — ударил в лицо. Мокрый, ноябрьский, с запахом прелой листвы и бензина.

— Сергей? — крикнул он.

Сосед поднял голову. Увидел Алексея. Махнул рукой — той, что цела.

— Лёш! Доброе утро!

— Ты... ты в аварию попал?

Сосед усмехнулся. Криво. От боли, наверное.

— Да вот, беда. Ночью. На шоссе. Кто-то выскочил — я на встречку, потом в кювет. Хорошо, что живой.

— Рука...

— Сломал. Локтевая. Врачи говорят — неделя в гипсе, потом реабилитация.

Алексей молчал.

Потому что он смотрел на машину.

Красная «Тойота». Стояла у забора. Переднее левое крыло — смято. Фара — разбита. Бампер — треснул.

И лобовое стекло.

Трещина.

В форме звезды.

Алексей закрыл окно.

Тихо. Медленно. Как будто боялся, что если закроет резко — что-то случится.

Он стоял. Смотрел на кухню. На кружку в раковине. На кофе, который остывал.

«Это совпадение», — сказал он себе. — «Это просто совпадение. Я пять лет назад написал про красную 'Тойоту' и трещину в форме звезды. И сейчас — у соседа красная 'Тойота' и трещина в форме звезды. Это... это нормально. Это... это...»

Он не мог придумать, что.

Потому что в груди — поднималось что-то. Холодное. Липкое. Как паутина.

«Сломанная рука. Локтевая. Неделя в гипсе».

Он перечитал в памяти «дописанный» абзац.

«Рука сломана. Машина — в хлам. На лобовом стекле — трещина в форме звезды».

«Совпадение», — повторил он. — «Просто совпадение».

Но голос — дрогнул.

Мария вышла на кухню — через полчаса. В халате, с заспанным лицом, с волосами, собранными на скорую руку.

— Доброе утро, — сказала она. Тихо. Без улыбки.

— Доброе, — ответил Алексей.

Она наливала себе чай. Молча. Алексей стоял — тоже молча. Смотрел, как она открывает шкафчик, достаёт чашку, кладёт пакетик, заваривает.

— Сосед в аварию попал, — сказал он вдруг.

Мария подняла глаза.

— Какой сосед?

— Ну... тот, лысоватый. С красной «Тойотой».

— А. — Она помолчала. — Серьёзно?

— Да. Ночью. На шоссе. Руку сломал.

— Бедняга. — Она сделала глоток чая. — А ты откуда знаешь?

— Голоса услышал. Вышел посмотреть.

Мария кивнула. Поставила чашку на стол. Села.

— Лёш... — начала она. — Ты странно выглядишь.

— Нормально.

— Ты бледный.

— Не выспался.

Она посмотрела на него. Долго. Тем взглядом — усталым, напряжённым, который он видел вчера. Тем, в котором было всё — и усталость, и терпение, и что-то ещё.

— Ты что-то знаешь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.

Алексей замер.

— Что?

— Ты... — она замялась. — Ты вчера вечером... странно себя вёл. Когда нашёл ноутбук. Ты был... какой-то... сам не свой.

— Я устал.

— Лёш.

Она посмотрела на него. Прямо. В глаза.

— Ты что-то знаешь про соседа?

Алексей молчал.

Потому что он не знал — что сказать. Сказать правду? «Я вчера прочитал в старом файле, что сосед попадёт в аварию. И он попал»? Она не поверит. Она подумает, что он сошёл с ума. Или — что это он подстроил.

«Отец бы сказал — 'молчи'. Он всегда так говорил. 'Молчи — и никто не узнает, что ты слабак'».

— Нет, — сказал он. — Просто... услышал. Утром. Голоса.

Мария смотрела на него. Долго.

Потом — отвела взгляд.

— Ладно, — сказала она. — Как скажешь.

Она встала. Взяла чашку. Пошла в гостиную.

Алексей стоял. Смотрел ей в спину.

«Она не верит», — подумал он. — «Она не верит, что я просто услышал. Она думает... она думает, что я что-то скрываю».

И он понял — она права.

Он что-то скрывает.

Он вернулся в гараж — через час.

Мария уехала на работу. Дом — пустой. Тихий. Только холодильник гудит на кухне. Только где-то далеко тикают часы — те, что Маша купила на распродаже в ИКЕА пять лет назад.

Алексей сел на диван. Пружины взвизгнули. Открыл ноутбук.

Файл «Безмолвие_основа.docx» — открыт.

Он посмотрел на главу двенадцатую.

Того абзаца — про соседа — больше не было. Он его удалил.

Но был другой.

Чуть ниже. Тоже три строки. Тоже — чужим стилем.

И — снова это ощущение.

Воздух в гараже вдруг стал плотнее, вязче. Шелест — на этот раз отчётливее, будто кто-то не просто перелистнул страницу, а провёл сухими пальцами по шершавому картону. Запах усилился: старая бумага, пыль и что-то сладковатое, тошнотворно-знакомое. Запах отцовской мастерской. Запах его детства.

Затылок покрылся мурашками: он снова ощутил на спине чужой, тяжёлый взгляд.

«Оно здесь», — подумал он. Сердце сбилось: кто-то словно наблюдал за ним, пока он читал.

Он не обернулся: боялся увидеть нечто, чему не нашёл бы объяснения, и заставил себя вчитаться в экран.

«Редактор Виктор Петрович в тот вечер возвращался домой пешком. Шёл по набережной, курил. Ветер сорвал с головы шляпу — старую, серую, которую он носил двадцать лет. Он нагнулся поднять — и не выпрямился».

Алексей медленно выдохнул.

Виктор Петрович. Его редактор. Первый редактор. Человек, который поверил в него, когда все остальные говорили: «Молодой, сырой, пусть попишет для журналов». Виктор Петрович, который приходил к ним на новоселье, пил с ним коньяк, и восхищённо поддразнивал его, бросая взгляд на Машу: «ваша жена — святая».

Но Виктор Петрович не носил шляпу. Никогда. Он носил кепку. Кожаную, с козырьком, которую купил в девяностых.

«Это не про него», — подумал Алексей. — «Это про кого-то другого. Это... это просто текст. Просто выдумка».