После измены. В объятиях главного хирурга

Марина Ветрова

После измены. В объятиях главного хирурга

После измены. В объятиях главного хирурга

Марина Ветрова

Глава 1

После третьей ночи дежурства пальцы дрожали даже над застёжкой халата. Пациента я передала сменщику, дважды сверив назначения: на усталость можно пожаловаться потом, ему до неё дела нет. В горле стоял привкус железа, поясницу тянуло при каждом шаге. Добравшись до ординаторской, я рухнула на стул и вытянула ноги. Сейчас Петя допьёт кофе, и можно будет уйти.

Хотела просто закрыть глаза. Десять секунд тишины. Потом дождаться смены, забрать Агатку из садика и уснуть на диване, пока Ярослав делает свою красивую плановую операцию. Обычно мы встречались на выходе, сверяли смены, решали, кто забирает дочь. Ярослав называл нас командой. Мне нравилось это слово: в нём оставалось место для нас даже после трёх суток без нормального разговора.

Петин телефон зазвенел возле тарелки. Я поморщилась, прикрыла ухо ладонью. Он продолжал жевать колбасный бутерброд, а экран всё мигал; в полутёмной ординаторской от этого мигания начинали болеть глаза.

— Прости, Ева, — буркнул он, не поднимая головы. — Рабочий чат. Главврач опять пишет про отчеты.

Прикрыла глаза и махнула ему: отвечай, только потише. Можно же посидеть хоть минуту без чужих голосов. Петя успел прожевать — и всё-таки нарушил тишину.

— Ого, — протянул Петя, отодвинув тарелку. — Ева, глянь сюда. Это... это вообще что?

Петя развернул телефон ко мне. Снимок был смазан: коридор реанимации, люди на ходу. Я всё равно сразу узнала Ярослава. Рядом с ним смеялась Ника, прижимаясь щекой к его плечу; его ладонь лежала у неё на талии. Полгода назад я сама привела её в отделение. Она жаловалась, что после переезда ей не с кем поговорить, а я ещё обещала познакомить её с хорошими людьми.

Я наклонилась ближе. Петин бутерброд оказался почти у моего лица; я отодвинула тарелку, не замечая его возмущённого вздоха.

— Это ракурс, — сказала я. На первом слове пришлось прочистить горло. — Они просто поздоровались. Или обнялись на прощание. Ты знаешь Ярослава, он всех трясет за плечи, когда волнуется.

Петя не подсказал мне ни одной из спасительных версий. Даже бутерброд отложил, чтобы удобнее смотреть. Я знала этот интерес: после тяжёлого случая он точно так же расспрашивал, кто ошибся и кого будут разбирать на комиссии.

Забрала у Пети аппарат. Увеличила картинку, зацепившись пальцем за край экрана. Ника держала мальчика и поправляла его, а Ярослав придерживал её за талию. Малыш тянулся к значку на его халате. Агата тоже так делала в полтора года. И Ярослав тогда точно так же улыбался, глядя вниз. Я долго смотрела на эту улыбку — лица Ники уже не нужно было разглядывать.

Я увеличила снимок ещё раз. Всё надеялась найти сбоку подпись: чей-нибудь ребёнок, чужая семья. Вместо подписи в кармане завибрировал телефон.

Я достала свой телефон из кармана: семейный чат «Самарины & Ко». Имя отправителя: «Мама Ярика». Текст сообщения, написанный крупным шрифтом:

«Наконец-то у нас настоящий наследник! Слава Богу, Ника справилась там, где ты, Ева, только пугала своим холодом. Мальчик растёт сильным!»

Дата сообщения: вчера, 23:45. Несколько часов назад. Пока я ставила капельницы и считала миллилитры. Пока я боролась за жизнь чужих людей. Моя свекровь называла наследником сына другой женщины. Агату она называла просто «девочкой». Я вспомнила её неизменное «в следующий раз постарайтесь» и перестала искать в сообщении хоть одно случайное слово.

Мой телефон выпал из рук и ударился о столешницу с глухим звуком. Петин я всё ещё держала; он осторожно забрал его.

— Ева? — позвал Петя. В его голосе появилась нотка осторожности.

Встала, не отвечая Пете. Ножки стула заскрежетали; хотелось прикрикнуть на них, как на живых. Пришлось сглотнуть и ухватиться за стол: ещё чуть-чуть — и меня вырвет рядом с его тарелкой. Петя отодвинул бутерброд, но вставать за мной не стал.

В коридоре стало слишком светло. Лампы отражались в вымытом полу, и я смотрела на эти длинные белые полосы, чтобы не замечать встречных людей. Шла быстро, цепляя туфлями линолеум. Надо было найти Ярослава; страшнее всего было увидеть, как он улыбнётся при моём появлении.

У поворота санитарка переносила ведро. Я не заметила его сразу: смотрела выше, выискивала белый халат мужа. Носок туфли зацепил край, и вода уже качнулась, когда она крикнула мне остановиться.

— Аккуратнее! — санитарка подхватила ведро за ручку. Удержать воду не успела.

Из ведра плеснуло на туфли и подол. Санитарка выругалась, взялась за тряпку. Обычно я извинилась бы, принесла салфетки с поста. Сейчас только стояла в луже и смотрела, как вода растекается между подошвами. Хлорка перебивала всё — даже тошноту. На халате ещё оставалась кровь после ночной работы; к этой грязи прибавилась чужая уборка.

Я достала свой телефон, который успела поднять со стола, и набрала Ярослава. Гудки шли долго. Один. Два. Три. Пять. Десять.

Он не брал трубку.

Я слушала гудки и пыталась представить операционную. Но вместо стола видела синюю форму Ники, его руку у неё на талии. Экран погас у моего уха. Я отняла телефон, проверила: вызов всё ещё шёл. Он даже не отклонил его.

Я сбросила вызов. Память начала подсовывать кадры, которые я раньше не замечала или интерпретировала иначе. Вчера вечером. Кухня нашей квартиры. Ярослав говорил по телефону, стоя спиной к окну. Я готовила ужин, резала лук, и слезы текли по щекам. Он сказал: «Да, мам, я знаю. Ника молодчина, она справляется лучше всех».

Я тогда улыбнулась: приятно было слышать, что подруга прижилась в отделении. Даже хотела написать ей, спросить, как дела. Не написала — ужин, Агата, очередной звонок с поста. А муж стоял в двух шагах и обсуждал с матерью её сына.

Кто ещё знал? Петя сразу повернул ко мне снимок — или ждал, пока я сама замечу? Свекровь, Ника, Ярослав. Трое точно. Я вспоминала вчерашние разговоры и уже не могла отделить обычную паузу от намеренного молчания.

Я вытерла мокрый подбородок рукавом и заставила себя вспомнить, где ключи. Машина внизу. Агата с няней. У дочери нет запасной мамы на случай, если я сейчас сяду на пол и перестану двигаться. Я шагнула к лифту.

Я добралась до лифтового холла нашего этажа и нажала кнопку. Слушала, на каком этаже остановится кабина. Нужно было уехать. Домой. Забрать Агатку. Объяснить ей почему-то, что папа больше не придет. Хотя нет, объяснять не нужно. Просто забрать и уйти.

Двери лифта распахнулись. Я шагнула внутрь, но остановилась.

От соседнего коридора к лифтам шли врачи. Впереди — Тихон Владов в тёмно-синем халате. Он был старшим хирургом и умел заставить людей перестать говорить, не поднимая голоса. Мне приходилось видеть, как главный специалист с готовой отповедью вдруг выбирал выражения, стоило Владову повернуться к нему.

Владов говорил о сложном случае. Остальные слушали, догоняя его короткими вопросами; он отвечал на ходу. Я надеялась, что они пройдут мимо. Стояла у открытой кабины и никак не могла заставить себя шагнуть внутрь.

Владов остановился глазами на мне. Я успела опустить взгляд, а когда подняла — он всё ещё смотрел.

Подтянула сумку выше, закрывая мокрый подол. Кровь на рукаве не прикроешь; Владов уже заметил и её. Мне стало стыдно, что я пришла к лифту в таком виде, хотя минуту назад думала только о муже.

Он задержался возле меня, пока остальные врачи проходили к лифтам. Мокрый подол уже заметил — незачем пытаться его закрыть сумкой. Я отвела взгляд, но он не пошёл дальше. Так у постели пациента он ждал, когда тот перестанет говорить «всё нормально».

Ну скажи что-нибудь. «Тебе плохо», «иди домой», даже «приведи себя в порядок» — только не стой вот так. Приходилось выбирать самой, что делать с этим вниманием. Мне стало жарко, словно он увидел не мокрый халат, а всё, что я только что прочла.

Отвернулась к лифту. Врачи за его спиной перестали обсуждать пациента, и это было хуже прямого вопроса. Я стояла перед людьми, которые пришли работать, а у меня тряслись губы из-за мужа. Хотелось стать незаметной хотя бы на время спуска.

Двери лифта начали смыкаться. Я шагнула внутрь, нажав кнопку «1». Пол подъезда. Машина. Дом.

По другую сторону закрывающихся дверей кто-то засмеялся. Я узнала голос раньше, чем успела повернуться.

Ярослав.

Ярослав вышел из кабинета главврача с телефоном у уха. Смеялся, не глядя перед собой. Дома в последние месяцы он разговаривал иначе — коротко, раздражённо, будто мы с Агатой мешали закончить что-то важное. Сейчас его никто не раздражал. Лифт закрылся, прежде чем муж успел увидеть меня.

В металлической двери отражались мои тёмные глаза и белые губы. Я смотрела на себя, пока лифт стоял, и никак не могла вспомнить, с каким лицом пришла на эту смену.

В отражении воротник халата торчал криво; я поправила его и вдруг разозлилась на этот привычный жест. Муж смеялся за дверями, а я всё ещё старалась выглядеть так, чтобы ему не было за меня стыдно. «Жена Ярослава» — так представляли меня новым сотрудникам. Я ведь тоже это позволяла.

Я больше не собиралась представляться его женой.

Кнопка «1» горела зеленым светом. Лифт начал движение вниз.

На панели была кнопка подземного этажа. Там стояла машина, там можно было хотя бы сесть и закрыть двери. Я ещё слышала смех Ярослава из холла. Я больше не хотела, чтобы он успел меня окликнуть.

Нажала «-1», пока кабина ещё спускалась. Машина была именно там.

Кабина дёрнулась на стыке этажей. Я качнулась к поручню, придержала сумку. На табло менялись цифры; хотелось, чтобы они менялись быстрее. Внизу будет паркинг, бензиновый запах, моя машина. Врачей там можно не встретить.

На первом этаже двери открылись. Я осталась у панели, пропустила внутрь санитарку с пустой каталкой и дождалась, когда кабина снова тронется.

Достала телефон, ещё раз прочла слова свекрови. Можно ответить сейчас, спросить, с какого момента внучка перестала считаться ребёнком. Я отключила звук чата и убрала аппарат в сумку. Няне ещё нужно дозвониться; телефон я оставлю себе.

На табло появился минус первый этаж. В кармане больше не вибрировало, и я впервые услышала гул самого лифта.

Двери раздвинулись. Передо мной открылся вид на холодный серый бетон паркинга. Воздух здесь пах бензином и сыростью. Ни капли хлорки. Ни капли лжи.

Я сделала шаг наружу и остановилась возле своей машины. Ключи были со мной, детское кресло стояло сзади. Доехать бы домой. Но сначала — забрать куртку из ординаторской и Агату из комнаты отдыха.

Глава 2

Вернувшись за курткой, я застала коллег возле кофейника. Стоило открыть дверь, и разговор оборвался.

Толкнула дверь плечом — руки были заняты сумкой, хотя в ней почти ничего не весило. Коллеги стояли у кофейника. Гриша переложил стопку карт, затем зачем-то вернул верхнюю обратно. Мы столько раз работали ночью вместе; он мог бы сейчас просто спросить, нужен ли мне кофе. Ни он, ни остальные не спросили. Ярослава здесь побаивались даже те, кто над ним смеялся, когда его не было рядом.

Сняла куртку с крючка. Застрял рукав, я дёрнула слишком резко и ударилась локтем о шкаф. Никто не помог. Хотелось сказать Грише, что при следующем сложном наркозе он может позвать Ярослава, раз уж так старается его не рассердить. Но я промолчала и протолкнула локоть в рукав.

У лифта стоял Ярослав. Увидев меня с курткой, поднял телефон почти к моему лицу. На снимке Ника держала полуторагодовалого мальчика; внизу читалась мамина подпись про «настоящего наследника». Я не стала брать аппарат. Уже посмотрела достаточно.

— Ева, давай без драмы, — он говорил так же ласково, как пациентам: «У вас всё хорошо, но лечение будет долгим и дорогим». Я знала это продолжение: сейчас предложит мне потерпеть. — Квартира твоя. Машина твоя. Я не жадный. Но детей... Детей у нас нет. Агата — это твоё личное дело, а не семейное наследие Самарина.

От знакомого одеколона снова замутило. «Детей нет» он произнёс тем же голосом, каким спрашивал, купила ли я Агате новые ботинки. Я хотела напомнить ему всё разом: как носила дочь, как возилась с его матерью после инсульта, как оплатила его учебный курс. Слова теснились и не выходили. Я только вдохнула, и он сразу решил, что я сейчас заплачу.

«Детей нет». Четыре года он подписывал открытки «твоей принцессе», а теперь отказывался даже произнести её имя. Я стиснула ремень сумки: ещё слово — и ударю его пряжкой по этому спокойному лицу.

Лифт уехал вверх, оставив меня одну в пустом коридоре. Я должна была забрать вещи Агаты. Она спала в комнате отдыха для персонала, пока я дежурила. Обычная практика. Но когда я добежала до служебного входа, там уже стоял вахтёр. Тот самый, которого Ярослав «попросил помочь» неделю назад.

— Там ремонт, Самарина, — он отвернулся к монитору, избегая моего взгляда. — Иди через главный вход. Там уже журналисты из местного портала ждут «развод века». Говорят, военврач бросает жену-анестезиолога ради медсестры. Красивая история.

Через главный вход приходилось идти мимо регистратуры, тележек, очереди пациентов. Я знала, сколько человек поднимут голову на голос свекрови. Знала и тех, кто потом спросит в ординаторской: «А правда, она при всех тебе сказала?» Сейчас пройти незамеченной не получится.

Я развернулась. Прижала сумку к груди, как щит, защищающий самое дорогое — мою дочь, которая сейчас спала в комнате отдыха. Шаги звучали гулко, отдавая эхом в мозгу. Не плакать. Не падать. Идти.

Главный холл встречал меня холодом кондиционера и гомоном голосов. И там она стояла. Ника. Рядом с ней женщина лет пятидесяти, с аккуратной укладкой и дорогим шарфом. Мать Ярослава. Она гладила по голове мальчика, того самого «наследника».

Громкость вокруг упала. Кто-то заметил наше столкновение. Свекровь подняла голову. Её глаза блестели от удовлетворения.

— Ярослав сказал, ты истеричка, — произнесла она четко, для всех. — Посмотри на него. — Она показала на мальчика. — Здоровый, сильный. Настоящий мужчина растёт. А ты? Ты даже ребёнка нормального не смогла дать сыну. Дочь — это балласт.

Ника улыбалась, пока свекровь говорила. Даже губы складывала похоже на Ярослава. Я помнила, как радовалась этой улыбке, когда она впервые пришла ко мне с жалобами на одиночество.

Отступила к стойке ресепшн и упёрлась в неё ладонью. Охранник повернулся к напарнику; помочь не подошёл. Сказать «Агата — ваша внучка» я не смогла: это и так знали все. Я оперлась на стойку сильнее и выпрямилась. Там, в комнате отдыха, меня ждала дочь, и мне нужно было дойти до неё.

Я добралась до комнаты отдыха почти бегом, забрала Агату у дежурной няни и донесла до машины. Сердце колотилось где-то в горле, пока я пристёгивала дочь в кресле. Четыре года. Кудрявые волосы растрепались во сне. Она дышала ровно, не зная, что её мир только что перевернули вверх дном. Телефон зазвонил. Ярослав.

Он говорил быстро, сухо, будто диктовал отчет о потерях: — Я уже подал заявление. Не приходи домой, я сменил коды замков. Если Агата будет плакать — скажи, что папа занят спасением жизней. Это правда. Я сейчас оперирую.

Спасение жизней. Я поднесла телефон к уху ещё раз: может, ослышалась? Квартира твоя — и тут же сменённые замки. Вот сколько стоило его «я не жадный». Я посмотрела на сонное лицо дочери. На ресничках дрожал свет фонарей. Она была всем, что у меня осталось. И я была всем, что у неё осталось.

— Да, — сказала я в трубку, хотя он уже повесил трубку. Руки дрожали так, что ключи выпали из замка зажигания и звякнули о пластик приборной панели.

Деньги. Карта заблокирована. Я вспомнила, как Ярослав всегда контролировал бюджет, называя это «заботой о будущем». Будущее наступило, и в нём не было места для меня. Родители в другом городе, далеко, и я не могу им позвонить. Не сейчас. Не с этим стыдом.

Мне нужно было место. Любое. Даже пол.

Служебный корпус. Коридор столовой. Здесь пахло жареной рыбой и хлоркой — специфический, удушливый запах больничной кухни. Я постучала в дверь поста медсестёр. Открыла та самая, подруга Ники, Лена.

— У нас нет мест для тех, кто не в графике, — она даже не стала проверять списки. Просто закрыла дверь перед моим носом. — Иди в гостиницу. Или к родителям.

На гостиницу денег сейчас не было. Родителям позвонить ещё не решилась. Я смотрела на закрытую Леной дверь: даже место для дежурного персонала нам отказались дать.

Я села на пол в углу коридора службы питания. От кафеля быстро занемели ноги, а Агата уже сидела у меня на коленях. Агата проснулась, потянула меня за рукав халата. — Мама, холодно, — прошептала она. — Терпи, солнышко. Мы тут ненадолго.

Обняла её и попросила не трогать грязный подол. Слёзы капали на дочь; пришлось спрятать лицо у её затылка. Я, врач-анестезиолог, сидела на полу больничной подсобки, потому что мой муж решил сделать из меня жертву ради своей новой семьи.

Через два часа ноги затекли так, что я не могла их вытянуть, не разбудив Агату. Дочь уснула у меня на коленях. Я перебирала последние наркозы: карты, назначения, пациенты. На утро назначена комиссия; если Ярослав готовил её заранее, жалобы тоже могли появиться не сегодня. Я старалась вспомнить, что именно он сможет предъявить.

В три часа ночи дверь подсобки тихо скрипнула.

Прижала дочь к себе, когда дверь открылась. В проходе оказался Владов, с маской под подбородком. Я разжала пальцы на плечике Агаты: от моего резкого движения она заворочалась.

Владов оглядел кушетку, наш угол, мои туфли. Я ждала вопроса: почему не дома? Нужно было опять объяснять про замки и карту, хотя одна мысль об этом утомляла. Он пока молчал.

Владов молча поставил на тумбочку пакет. Горячая каша для ребенка. Влажные салфетки. Чистые носки. Для меня.

Я попыталась встать, ноги не слушались. — Что вам нужно? — мой голос был хриплым, чужим.

Он отступил от кушетки и посмотрел на спящую дочь. Я придержала край халата, которым укрыла её: Агата не должна проснуться от нашего разговора.

— Она дышит ровно. Значит, жива. Ешь.

На его телефоне был акт о внеплановой проверке анестезиологической службы. Подписал Ярослав; дата стояла на следующий день. Я читала, придерживая голову дочери, и всё возвращалась глазами к подписи мужа.

— Утром комиссия по твоим наркозам, — Владов показал строку ниже. — Ярослав уже подписал, что ты профессионально непригодна. Хочет, чтобы ты ушла сама: после развода ему будет легче объяснить главврачу, почему ты мешаешь статистике отделения.

Я смотрела на экран в его руке. Владов прочёл акт раньше меня и пришёл сюда ночью, с едой. Значит, не поленился найти, куда нас вытеснили. От этого хотелось расплакаться сильнее, чем от обещанной комиссии; пришлось опустить лицо к спящей дочери.

— Зачем вы говорите мне это? — спросила я.

Владов посмотрел на Агату. Она спала, приоткрыв рот, не зная, о чём мы говорим. — Потому что руки у тебя не предательские, Самарина. Работаем.

Он развернулся и вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.

На пакете осела влага от горячей каши. Я приоткрыла крышку, затем опять стала читать акт на память: какие пункты успела запомнить? Утром нужно поднять свои записи. Я ещё могла ответить по работе, если дадут отвечать именно о ней.

И вдруг, в конце коридора, за углом, откуда только что ушел Владов, раздался тихий смех. Знакомый. Веселый. Беззаботный.

Голос Ники.

Смех Ники доносился совсем близко. Я посмотрела на приоткрытую дверь: с той стороны была видна кушетка. Если она заглянет, то увидит нас сразу. У меня не осталось сил подняться и закрыть дверь; я крепче прижала Агату к себе.

Я медленно открыла пакет. Запах каши ударил в нос, заглушая запах хлорки и страха. Агата заворочалась во сне, положив голову мне на плечо. Теплая. Живая.

Вытерла лицо салфеткой, чтобы не капать слезами в кашу. Первая ложка обожгла язык. На третьей руки стали слушаться. Я остановилась, отложила остаток для Агаты: вдруг утром снова не получится ничего купить.

Утром придётся встать с этой кушетки и отвечать людям, которые видели меня на полу. Ярослав будет говорить об истерике. Можно плакать сейчас, пока дочь спит, но на комиссии я открою свои записи и назову назначения.

Поставила кашу для Агаты подальше от края. Вспомнила, как Владов сказал про мои руки. В других обстоятельствах обиделась бы на странную похвалу. Сейчас посмотрела на пальцы: держат ложку, могут перевернуть карту. Этого на утро хватит.

Нет. Не предательские. Опасные.

Я положила Агату на кушетку, укрыла своим халатом. Сама легла рядом, лицом к двери. Свет фар из окна падал на пол длинными полосами, как решетки тюрьмы. Кушетка была узкой; я подложила сумку к краю, чтобы Агата не скатилась во сне. Утром надо было найти нам комнату. И не опоздать на комиссию.

Ника смеялась где-то там, в темноте. Пусть смеется. Я натянула халат на босые ступни дочери. Пусть хотя бы её не разбудит.

Я закрыла глаза, но не уснула. Я считала часы до рассвета. Я мысленно перебирала вчерашние назначения: фамилия, препарат, время. Если меня будут спрашивать, отвечу по карте. В этом разговоре Ярославу не понадобится знать, плакала ли я ночью.

В тишине подсобки я услышала, как в кармане халата завибрировал телефон. Сообщение. От неизвестного номера. Текст короткий: «Не верь актам. Мониторы помнят всё.»

Отправитель: Т.В.

Проверила номер. Незнакомый, но инициалы в конце сообщения были его. Я перечитала «мониторы помнят всё» и впервые подумала о записи, а не о бумаге с подписью мужа.

Они будут ждать утра. А я буду готова.

Глава 3

До восьми я успела умыть Агату, накормить её оставшейся кашей и отвести к няне. Комиссию перенесли. Пришлось идти на работу и ждать вызова там, где уже видели вчерашний снимок.

В восемь вошла в ординаторскую. После стирки халат жёстко стоял на плечах, и мне чудилось, что все смотрят именно на него: вчера грязный, сегодня чистый — будто этого достаточно, чтобы всё исправить. Разговоры оборвались. Кто-то опустил лицо к журналу; двое продолжали смотреть, пока я не дошла до стола.

Даже Петя отставил кружку, не допив кофе.

В карте нужно было заполнить анализы. Я написала первое слово неровно, зачеркнула, ещё раз вывела «крови». Сейчас нельзя отдавать им даже такой повод: Самарина не справляется с простой записью. Придвинула лист ближе и продолжила.

За ночь снимок успел обойти весь госпиталь. По тому, как торопливо отворачивались коллеги, можно было понять: никто уже не ждал от меня обычного разговора о работе. Не поднимая головы от карты, дописала назначения. Что они обсуждали минуту назад, спрашивать не стала.

Ника прошла к моему шкафчику, не задержавшись у собственного. Халат на ней был новый, с ещё жёсткими сгибами рукавов. Я следила за её рукой: в шкафчике лежали рабочие блокноты и лекарства Агаты.

— Ой, Ева, привет! — она обращалась ко мне так, будто собиралась угостить чаем. — Мы тут решили немного перестроить пространство. Старшая медсестра сказала, что твои вещи занимают много места. Давай я помогу?

Она протянула руку к моей рабочей тетради. Той самой, где были записи по анестезии, которые я вела семь лет.

Когда её пальцы легли на тетрадь, я перехватила запястье. Сжала сильнее, чем собиралась. Семь лет я писала здесь дозы и наблюдения — теперь Ника хотела унести тетрадь так же легко, как вчера встала рядом с моим мужем.

— Не трогай моё, — выдохнула я. Пришлось повторить последнее слово.

Она не сразу высвободила запястье. Улыбалась, ожидая, что я ещё что-нибудь скажу. Я держала её руку возле тетради и ничего больше не могла придумать — только повторить, чтобы не трогала.

— Тетя Ника просто помогает, — произнесла она нарочито мягко, обращаясь скорее к замершим коллегам, чем ко мне. Потом высвободила руку, поправила прическу и ушла, оставив после себя запах тяжелых духов и липкое ощущение унижения.

В дверях появился Ярослав. Рядом с ним шел главврач. Ярослав не посмотрел на меня. Ни разу. Он посмотрел поверх моей головы, прямо на Владова в дальнем кресле.

— ...проблема в эмоциональной нестабильности некоторых сотрудников, — говорил он громко, специально для тех, кто мог услышать. — Мы не можем рисковать жизнями пациентов из-за личных драм. Оптимизация кадрового состава необходима. Срочная.

Про «некоторых сотрудников» он говорил, стоя возле моего стола. Главврач тоже посмотрел в мою сторону. Ответить прямо сейчас означало бы дать Ярославу именно то, что он собирался обсуждать: Ева опять не сдержалась.

Ручка застыла над строкой. Если встану и потребую назвать меня прямо, Ярослав получит сцену, о которой говорит. Я подняла глаза к дальнему креслу. Владов оторвался от КТ и едва качнул головой; я осталась сидеть, хотя хотелось швырнуть ручку на стол.