Кофе со вкусом дождя

Теруо пришёл в начале одиннадцатого. Дождь всё-таки вернулся к вечеру, и волосы у него были мокрые. Лицо я за полтора года научилась читать как погоду: он был доволен и изо всех сил этому сопротивлялся.

Мы сели за наш кухонный стол — маленький, с царапиной посередине, — за которым никому не нужно было быть кем-то другим. Я разогрела курицу терияки с рисом, приготовленную накануне, и он принялся есть так, будто весь день не слышал ничего, кроме собственного голоса.

— Ну? — спросила я. — Как прогон?

— Огава сказала, что третий слайд никуда не годится.

— Это плохо?

— Это отлично. Значит, она его читала. — Он взял палочки и тут же положил их обратно. — А потом Хаяси оставил меня после и предложил весной вести первокурсников.

— Наставником?

— Громко сказано. Скорее что-то вроде сопровождающего: чтобы первокурсники не терялись.

Он говорил так, будто сообщал, что нашёл в кармане старую квитанцию. Но палочки лежали на подставке идеально параллельно, и мне не нужно было слов.

— И что ты ответил?

— Что подумаю.

— Ты уже согласился.

— Хаяси сказал то же самое. Вы сговорились?

— Ты складываешь вещи ровнее, когда решаешь.

Теруо посмотрел на свои палочки и фыркнул.

— Это несправедливо. Меня читают как открытую книгу.

— Только двое.

Он усмехнулся и принялся за рис, но я видела, что слова ещё держат его. Я отложила палочки.

— Ты будешь хорошим наставником, — сказала я. — Ты терпелив, никогда не повышаешь голос и умеешь объяснять так, что человек не чувствует себя глупым. Ты научил Кэнту-бариста не бояться кофемашины. Это уже подвиг.

— Он до сих пор делает кривые сердечки.

— Но не боится.

Теруо поднял глаза. Он улыбнулся — той самой, редкой, одним уголком, но на этот раз она дошла до глаз.

— Спасибо, — сказал он тихо и совсем без сарказма.

Что-то в груди сжалось тёплым и почти болезненным комом. Я хотела рассказать ему про вопрос профессора, про предел, про письма в три ночи. Но слова ещё не сложились, и я решила, что расскажу, когда сложатся.

Телефон на столе зажужжал.

Чико: «Придумала?? Годовщина!!»

Я: «Итальянский ресторан у вокзала, где вы были в сочельник. Ваше первое свидание»

Чико: «Юи»

Чико: «ЮИ»

Чико: «Я хотела аквапарк, а ты вспомнила, с чего всё началось»

Я: «Ты мне тогда рассказывала про пасту. Я записала»

Чико: «ЗАПИСАЛА???»

Я: «У меня на всё есть заметки»

Чико: «Знаю. Люблю. Теруо рядом? Передай ему, что у него лучшая девушка в Японии»

Я повернула экран. Теруо прочитал, даже не наклоняясь.

— Скажи ей, что я в курсе.

— Он в курсе, — напечатала я.

Чико: «Вот и держитесь друг за друга»

Мы вымыли посуду вдвоём, как делали уже не первый год: он мыл, я вытирала. Секция к этому времени снова была надута и пристёгнута к его кровати: без родителей на горизонте нам не было смысла её трогать. Мы легли на нашу огромную кровать, и Теруо заснул первым. Он, как всегда, повернулся ко мне и уткнулся лбом в плечо.

Я лежала и слушала его дыхание. Профессор Мацуда спросила, знаю ли я, где у меня предел. Я не знала. И подумала, что если он существует, то пусть будет подальше от этой комнаты.

К субботе дождь кончился, но Токио так и не просох: асфальт блестел под фонарями, а воздух пах мокрой листвой. Рюта выбрал идзакая в десяти минутах от станции — тесное, шумное, с бумажными фонарями над входом, и ещё с улицы тянуло дымом от углей: хозяин жарил якитори, не поднимая глаз от решётки. Нам достался длинный стол в углу с общей скамьёй вдоль стены.

Рассадка вышла сама собой. Чико втиснулась рядом с Кэнтой так плотно, что между ними не прошла бы и палочка. Рюта с Мидзуки устроились напротив, и его рука лежала на скамье за её спиной так, словно всегда там жила. А мы с Теруо сели рядом, плечом к плечу, и его ладонь легла поверх моей на столе — просто, не прячась. Рюта узнал о нас последним, летом после выпуска, и неделю ходил с видом человека, которого лично обманули, а потом махнул рукой и сказал, что «так и знал» — хотя не знал. За этим столом нам не нужно было ничего изображать. Это был единственный стол за пределами нашей квартиры, за которым мы могли просто сидеть рядом, и я каждый раз ловила себя на том, что не знаю, куда девать собственные руки.

— Ну! — Рюта поднял кружку так высоко, что пиво плеснуло ему на пальцы. — За отбор! За то, что меня взяли в основной состав и теперь я официально звезда!

— Официально ты ещё ничего не сыграл, — заметила Мидзуки.

— Придираешься.

— Люблю тебя, поэтому придираюсь.

Он расцвёл так, будто ему вручили кубок, и поцеловал её в висок — просто, на глазах у всех, не оглядываясь. Я отвела взгляд на свой лимонный сауэр. Первый алкоголь, который я заказала сама, в нормальном месте и без оглядки на официанта, и он почему-то отдавал горечью сильнее, чем лимоном.

— Юи, — Чико перегнулась через Кэнту и ткнула в мою сторону пальцем. — Ты сидишь как на собеседовании. Тут все свои, расслабься.

Я разжала пальцы. Они, оказывается, сжимали край скамьи так, что побелели суставы. Теруо, не поворачивая головы, накрыл мою ладонь своей и продолжил слушать Кэнту с таким видом, будто ничего не случилось.

— Она всегда так, — сказал он ровно. — Привычка.

— Какая привычка? — спросил Рюта.

— Ждать, что кто-нибудь войдёт, — ответила за меня Мидзуки, и никто не засмеялся.

— А ваши так и не в курсе? — Рюта потянулся за очередной шпажкой и спросил это так буднично, будто речь шла о погоде. — Теруо, твоя мама вроде нормальная.

— Не в курсе, — сказал Теруо.

— Они на днях нагрянули без предупреждения, — добавила я. — Мы успели за три минуты сорок.

— Что успели?

— Сдуть секцию, — Чико сияла так, будто сама её изобрела. — У них надувная приставка к кровати, чтобы спать вместе. Когда приезжают родители, они её сдувают и прячут в шкаф!

— То есть вы купили надувную кровать, чтобы обманывать родителей, — медленно сказал Рюта. — Это гениально. И ужасно.

— Это называется логистика, — с достоинством произнёс Теруо.

Кэнта хрюкнул в кружку, Мидзуки прикрыла лицо ладонью, а я поймала себя на том, что смеюсь вместе со всеми — легко, до слёз, как давно не смеялась. Среди людей, которые знали и не осуждали, даже самый нелепый кусочек нашей тайны превращался в анекдот. Так было легче. И всё-таки где-то на дне, под смехом, оставалось одно: этот анекдот нельзя рассказать тем, кому он нужнее всего.

— Кстати, — Мидзуки подперла щёку ладонью и посмотрела на Теруо. — Ты за неделю ни слова не рассказал про клуб. Как там?

— Нормально, — Теруо потёр шею. — Питч через неделю, двенадцать слайдов, и у каждого уже по пять правок. А ещё Хаяси предложил мне весной вести первокурсников. Что-то вроде наставника. Я пока думаю.

Кэнта, до этого молча жевавший якитори, только хмыкнул в кружку — как человек, которому нечего добавить к уже сказанному.

— Наставника? — Чико чуть не поперхнулась. — Ты же терпеть не можешь, когда на тебя смотрят!

— Поэтому и страшно, — честно ответил он.

— Это же здорово, — сказала Мидзуки. — Значит, доверяют.

— Или некому больше, — пробормотал Теруо.

Но я видела, как он выпрямился, когда Мидзуки это сказала, как чуть расправились плечи под рубашкой, и внутри у меня стало тепло — быстро и гордо, будто повысили меня. Всё это я уже сказала ему вчера на кухне, и повторять при всех не требовалось. Вместо слов я просто переплела свои пальцы с его на столе, на виду у всех. Раньше я бы десять раз оглянулась. Теперь оглядывалась только по привычке.

В какой-то момент Мидзуки наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Пойдём освежимся?

В узком коридоре у туалетов было прохладно и пахло мылом после душного зала. Мидзуки встала рядом со мной у зеркала и несколько секунд просто мыла руки, не торопясь начинать.

— Я не хочу лезть, — сказала она наконец. — Просто со стороны видно: за столом ты расслабляешься на полминуты, а потом снова проверяешь, не слишком ли близко сидишь. Даже при нас. Даже при Рюте, который теперь знает.

Я встретилась с её отражением взглядом. Мидзуки учится на психолога, и иногда это было заметно: она умела смотреть так, что хотелось не оправдываться, а рассказывать.

— Привычка, — сказала я.

— Знаю. Теруо тоже умеет держать лицо, но у него оно выходит спокойным. А ты держишь своё двумя руками, как стакан, который боишься расплескать. — Она вытерла руки и мягко улыбнулась. — Я просто хотела сказать: при нас его можно поставить на стол.

— Спасибо. — Я вздохнула. — Просто если начать расслабляться в одном месте, потом трудно собрать лицо обратно в другом.

Мидзуки кивнула так, будто это было самое разумное, что она слышала за неделю.

— Тогда пусть будет хотя бы это место. Когда будешь готова.

Я вернулась за стол с ощущением, что мне разрешили вдохнуть, хотя я и не воспользовалась разрешением.

Разошлись около одиннадцати. Чико обняла меня на выходе так, что хрустнули рёбра, и шепнула в ухо:

— Идите уже, вам же в одну сторону. И хоть сегодня руки не отпускайте до самой двери. Я проверю.

Рюта махал нам с другой стороны улицы, Мидзуки тянула его за рукав к своей станции. Мы с Теруо шли молча квартал, потом ещё один. Улица была пустой и мокрой, фонари отражались в лужах двойными жёлтыми кругами. На третьем перекрёстке его пальцы снова нашли мои — без слов, как в темноте находят перила на знакомой лестнице.

— Хорошо посидели, — сказал он.

— Хорошо.

— Ты первые полчаса держалась за скамейку так, будто она сейчас уедет.

Я рассмеялась. Смех вышел слишком громким в пустой улице, и я прикусила губу, как будто кто-то мог его услышать.

— Из тебя выйдет хороший наставник, — сказала я.

— Ты просто хочешь, чтобы я в это поверил.

— Нет. Я знаю это независимо от того, веришь ты или нет. Тебе остаётся только догнать.

Он остановился под фонарём и посмотрел на меня долгим взглядом. Я поняла, что сказала что-то правильное, хотя не знала, что именно. Потом он сжал мою руку чуть крепче, и мы пошли дальше — под фонарями, через лужи, домой.

Мы держались за руки до самой двери, пока не пришлось доставать ключи.

В воскресенье мне пришлось выйти на смену. Никто не вызывал: просто в воскресенье у кофейни самый ровный поток, и именно в такие дни я успеваю сверить остатки, закрыть заказы на неделю и разобрать письма, которые за будни вырастают в гору. Теруо проводил меня до двери босиком, с зубной щёткой во рту, и сказал что-то неразборчивое, но по интонации — «возвращайся пораньше». Я кивнула так, будто пообещала.

Вернулась я не рано. К восьми на открытой галерее уже горели лампы, а в нашей квартире пахло рисом и жареным имбирём. На кухонном столе стояли две тарелки, миска с салатом и бутылка с золотой этикеткой — та самая, которую Тэмико вручила нам в прихожей. Она неделю простояла в шкафчике над плитой: ни один из нас не находил достаточно хорошего повода её открыть.

— Повод есть, — сказал Теруо, поймав мой взгляд. — Прогон питча позади, неделя позади, и сегодня воскресенье. Это уже три.

— Три чего?

— Поводов. Не придирайся.

Он достал с верхней полки две крошечные чашки, которые достались нам вместе с квартирой и до сих пор стояли нетронутыми, и разлил сакэ с такой осторожностью, словно разливал не напиток, а что-то хрупкое. Оно оказалось мягче, чем я ждала: сначала почти ничего, потом тёплое, чуть сладковатое послевкусие, которое растекалось от груди к кончикам пальцев.

Мы поели молча, как едят после долгого дня, когда слова ещё не нужны. Я рассказывала про смену урывками: поставщик привёз новый сироп, курьер перепутал адрес, девочка из зала разбила три чашки подряд и расплакалась в подсобке. Теруо слушал, подперев щёку ладонью, и только один раз спросил, нашла ли я ей замену на вечер. Нашла. Замену я находила на всё.

Когда тарелки опустели, он сказал, не поднимая глаз от чашки:

— В пятницу ты хотела мне что-то рассказать. Открыла рот и закрыла.

— Это было заметно?

— Мне — да.

Я покрутила чашку между пальцами. Слова, которые в пятницу не складывались, вдруг оказались совсем простыми.

— Профессор Мацуда спросила, знаю ли я, где у меня предел.

— И что ты ответила?

— Ничего. Она велела идти. — Я усмехнулась. — Это был не тот вопрос, на который отвечают сразу.

— А ты не знаешь?

— Не знаю. — Я поставила чашку на стол. — И, по-моему, мне не хочется выяснять. Я всю жизнь любила дни без пустых часов. Если час пустой, в него приходит то, о чём я думать не хочу. Поэтому я его занимаю.

Теруо долго молчал. Он не торопил меня ни взглядом, ни движением, только вертел в пальцах свою чашку, и от этого простого жеста мне стало легче говорить.

— Я знаю твой предел, — сказал он наконец.

— Правда?

— Примерно. Когда он близко, ты перестаёшь отвечать на сообщения и присылаешь мне вместо этого списки. Потом начинаешь выравнивать всё на кухне. А в прошлом ноябре ты два часа переделывала один макет и говорила, что «почти закончила».

— Это не предел, это перфекционизм.

— Это он и есть. Просто с другой стороны.

Я невольно посмотрела на полку со специями над плитой. Они стояли по алфавиту.

— Я не прошу работать меньше, — продолжил он, и голос стал тише. — Знаю, что не станешь. Я прошу одну вещь. Воскресенье вечером, без ноутбуков и писем. Ужин, сакэ, что угодно. Телефоны в ящик.

— А если дедлайн?

— Тогда ты звонишь мне, и мы вместе решаем, горит он по-настоящему или просто красиво выглядит.

— Это шантаж.

— Это договор. — Он дёрнул уголком рта. — Попробуем месяц.

— Два, — сказала я и только потом поняла, что сама подняла ставку.

Он не стал ничего отвечать. Только посмотрел на меня так, что стало жарко щекам.

Мне хотелось возразить, но не нашлось чем. Папа всегда уважал мои решения, Чико восхищалась, мистер Кагава называл гением. Все они аплодировали тому, что я делаю. Теруо был первым, кто попросил не делать меньше, а просто побыть со мной в одном месте без дела. От этого в груди стало тепло и немного страшно, как перед прыжком в воду.

Мой телефон лёг в ящик под плитой первым, экраном вниз. Я ждала, что рука потянется за ним обратно. Но она всё же не вернулась — осталась лежать на столе, пустая и непривычно спокойная.

К концу недели у Теруо прошёл полноценный питч. Он вернулся поздно и молча положил на кухонный стол визитку. На ней стояло название пекарни и номер телефона, а ниже было приписано ручкой: «Если откроешь своё — позвони». Он старательно делал вид, что это пустяк, и старательно не улыбался, и получалось у него так плохо, что я не выдержала и обняла его прямо в куртке, мокрой от дождя.

— Он спросил про аренду, — сказал Теруо мне в плечо. — Я ответил, как Огаве.

— И?

— И он попросил слайды. Для себя.

Ночь портфолио случилась в конце ноября, в аудитории на третьем этаже, где вместо парт расставили столы с работами. Мы ждали пятнадцать человек, пришло почти сорок. Профессор Мацуда ходила между рядами с красной ручкой за ухом и, проходя мимо моего стола, где стояла кофемашина, привезённая из кафе, вдруг остановилась.

— Шесть пунктов, как и обещала, — сказала она. — Но этот был лучшим.

Я повернулась к кофемашине, чтобы она не увидела моего лица.

В первое воскресенье декабря предел подошёл совсем близко: годовой отчёт для мистера Кагавы, акции, которые нужно было свести в одну таблицу до понедельника. Телефон лежал в ящике, как мы договорились, и я даже гордилась этим — до тех пор, пока не достала ноутбук «только проверить цифры». Через двадцать минут я уже не слышала ни воды, ни звона посуды, ни того, что на кухне давно стало тихо.

Теруо ничего не сказал. Он вытер руки о полотенце, взял с подоконника свой телефон, и в ящике под плитой глухо и настойчиво завибрировал мой. По договору звонить должна была я. Пункта на случай, если я забуду, мы не оговаривали, и Теруо, похоже, решил, что он подразумевается.

Я встала, достала из ящика вибрирующий телефон и ответила, глядя на него через всю кухню.

— Горит? — спросил он в трубку, прислонившись к раковине.

— Красиво выглядит, — призналась я.

— Тогда до утра подождёт.

Я закрыла ноутбук и смеялась до слёз, хотя ничего смешного не было. Просто мне было так хорошо, и немного стыдно, и очень тепло, что всё это вместе выходило смехом.

В рождественский вечер кофейня была полна так, как бывает только раз в год: гирлянды, корица, очередь до самой двери. Я носилась между залом и кабинетом, а телефон за стойкой беспрерывно вибрировал.

Чико: «ОН ПЛАКАЛ»

Кэнта: «У меня аллергия»

Мидзуки: «На что?»

Кэнта: «На слишком хороший вечер»

Рюта: «Скриншот сохранён»

Чико: «Юи, ты лучшая. Он заказал ту же пасту, что три года назад. Я думала, он не помнит»

Я: «Я же говорила, что у меня есть заметки»

— Ты улыбаешься телефону уже минуту, — сказал Теруо из-за стойки, не прерывая работы. — Зал ждёт.

— Я думала, ты не смотришь.

— Я всегда смотрю.

В конце января пошёл снег — не тот, что тает, не долетев до земли, а настоящий, густой, который к вечеру заглушил даже далёкий шум электричек. Мы сидели на нашей огромной кровати. Телефоны лежали в ящике на кухне, ноутбуки были закрыты, горела только маленькая лампа. Теруо читал вслух «The Coffee Dictionary» — ту самую книгу, которую мистер Кагава подарил ему на восемнадцатилетие, — вместе с пометками на полях, сделанными небрежным почерком.

— Здесь написано, что настоящий мастер определяет степень обжарки по звуку, — читал он. — А рядом приписано: «враньё, по запаху».

Глава 3. Последние лепестки

Апрель пришёл так, как приходит всегда: за одну ночь. Вечером на кампусной аллее ещё стояли голые ветви, а к утру над ней повисло розовое облако, и тротуар под окнами нашего дома уже был усыпан лепестками. Два года назад мы стояли в пустой квартире и спорили, куда повесить полку. Теперь полка висела там, где настоял Теруо, и о споре никто уже не вспоминал.

Когда я вышла на кухню, Теруо стоял у гладильной доски. Рубашка под утюгом была уже безупречной, и он водил по ней в третий раз — так, будто разглаживал не ткань, а что-то внутри себя.

— Она идеальная, — сказала я, наливая себе чай.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он выключил утюг и несколько секунд смотрел на бейдж, лежавший на доске. Чёрные буквы на белом: «НАСТАВНИК».

— Огава заказала в типографии, — сказал он. — Это как табличка «спрашивайте меня, я знаю». А я не знаю.

— Знаешь. Просто не любишь, когда на тебя смотрят.

— Это одно и то же. Когда на тебя смотрят, сразу выясняется, что ты не знаешь.

Я взяла рубашку с доски, подождала, пока он наденет её, и поправила воротник. Воротник лёг ровно с первого раза. Ладонь я задержала на его груди чуть дольше, чем требовалось: сердце под ней билось быстрее, чем бывает у человека, который «просто идёт на ярмарку».

— Ты справишься, — сказала я.

— Ты говоришь это всем.

— Я говорю это только тем, кто уже справляется.

Он дёрнул уголком рта — одним, редким — и повесил бейдж на шею, как медаль, о которой не просил.

В кафе я оказалась к десяти. Первый час съели поставщики и график, потом я наполнила два термоса: в этом году клуб решил, что студентам нужен нормальный кофе, а не растворимая пыль. Идея была моя, и я делала вид, что не горжусь.

Кэнта: «Термосы забрал. Кофе пахнет подозрительно хорошо для студенческого мероприятия»

Чико: «Ты идёшь смотреть, как Теруо работает приманкой для первокурсниц?»

Я: «Я иду в кафе. Улыбаться — его работа»

Чико: «Он не умеет улыбаться на публику. В этом весь секрет»

Токио. Университет Токай, аллея клубов

В первую неделю апреля главная аллея университета, от ворот до библиотеки, превращалась в ярмарку. Столы стояли вплотную, над ними трепетали плакаты и воздушные шары, самодельные таблички обещали «Кино по пятницам», «Джаз без экзаменов» и «Йогу для тех, кто не умеет». Пахло жареной лапшой из студенческих палаток и свежей краской: кто-то дорисовывал вывеску прямо на ходу. Первокурсники двигались по аллее густым потоком, и пиджаки на них были такие новые, что ещё хранили складки магазинной упаковки.

Стол бизнес-клуба стоял между кружком каллиграфии и ребятами, раздававшими блинчики. Над ним висел плакат «Свой бизнес — с первого курса», на столе лежали листовки, а рядом возвышались два термоса. Огава, которая с апреля руководила клубом, сидела за планшетом и считала. Хаяси выпустился в марте и уехал работать в логистическую компанию, оставив после себя ключ от клубной комнаты на связке у Теруо и привычку присылать в общий чат фотографии своих обедов. Кэнта стоял чуть в стороне, в вязаном жилете поверх рубашки. С апреля он числился магистрантом, но по-прежнему считал клуб своим домом и снимал стол на телефон, обходя его с разных сторон.

Теруо не садился ни разу за час, хотя стул стоял прямо за его спиной.

— Сорок минут, — сказала Огава, не отрываясь от экрана. — Двадцать три человека взяли листовку, двенадцать записались. Девять из них — девушки.

— Половина очереди пришла не за бизнесом, — заметил Кэнта, не опуская телефон.

— Конверсия есть конверсия.

Теруо потёр шею и промолчал. Очередной первокурсник протянул ему листовку и спросил, правда ли, что у клуба есть деньги на проекты. Теруо ответил, что деньги найти проще, чем людей, которые доведут дело до конца, и что клуб помогает именно с этим. Парень кивнул так, будто услышал что-то важное, и ушёл записываться к Огаве.

— Для архива клуба, — сказал Кэнта и сделал ещё один снимок.

Очередь редела. Те, кого привела любопытная толпа, расходились к другим столам, а те, кто пришёл всерьёз, постепенно собирались у края. Среди них стояла девушка, которая ждала дольше остальных. Невысокая, с прямой чёлкой и аккуратным каре, она держала в руках блокнот в твёрдой обложке, а пиджак на ней был такой новый, что рукава ещё не успели принять форму рук. Она подошла к столу, когда у него никого не осталось.

— Простите, — сказала она. — Это правда, что клуб разбирает идеи первокурсников? Или только слушает чужие?

— Разбирает, — ответила Огава. — Жёстко.

— Жёстко — это хорошо. — Девушка перевела взгляд на бейдж. — Ёкояма-сан? Вы отвечаете за первокурсников?

— Пока скорее учусь отвечать, — сказал Теруо. — Можно просто Теруо.

— Фудзимото Рина, первый курс, управленческий. — Она слегка поклонилась. — У меня есть идея, но я не уверена, что её вообще можно назвать бизнесом. Пока это только концепт, и я не знаю, с какого конца за него браться. К вам с таким можно?

— Можно. С концептов мы как раз и начинаем. Готовую идею нужно только проверять, а концепт можно собирать вместе.

— А с чего лучше начинать? С презентации или с цифр?

— С вопроса. — Теруо помолчал. — Кому это нужно, кроме тебя.

Рина открыла блокнот и записала это слово в слово. Она писала быстро, не глядя на руку, и Теруо заметил, что почерк у неё ровный, почти печатный. На столе рядом с листовками завибрировал его телефон. Экран засветился, и на секунду на нём стало видно сообщение: «Юи: Живой? Кэнта хвастался, что очередь до фонтана». Рина подняла глаза от блокнота. Её взгляд задержался на экране ровно на столько, сколько нужно, чтобы прочитать, а потом вернулся к Теруо.

Он перевернул телефон экраном вниз. В этом движении не было спешки, только привычка.

— Вы давно в клубе? — спросила Рина.

— Третий год. С самого поступления.

— А вас кто-то вёл? Когда вы только пришли?

— Вёл Кэнта. — Теруо кивнул в сторону, и Кэнта, услышав своё имя, помахал рукой с телефоном. — Я тогда заблудился в корпусах и опоздал на первую лекцию. Не тот корпус, не тот этаж.

— Я вчера полчаса искала нужный выход из метро, — сказала Рина и чуть улыбнулась, впервые за весь разговор. — Приехала на прошлой неделе из Канадзавы. Всё ещё учусь отличать одну синюю линию от другой.

— Они все синие.

— Вот именно.

Теруо рассмеялся. Коротко, почти беззвучно, но Огава подняла голову от планшета и посмотрела на него так, как смотрят на человека, которого давно не видели смеющимся при посторонних.

— Можно я напишу вам лично, если появятся вопросы? — спросила Рина.

— Лучше в общий чат клуба. Там ответят быстрее, чем я.

— Конечно. Так логичнее.

Она поклонилась ещё раз, уже ниже, поблагодарила Огаву за листовку и отошла от стола. У края аллеи, там, где толпа редела, Рина остановилась, открыла блокнот и перечитала записанное. Потом оглянулась на стол. Теруо уже наливал кофе следующему первокурснику и не заметил её взгляда. Она убрала блокнот в сумку, на которой болтался потёртый деревянный брелок, и растворилась в потоке пиджаков.