Ледяное сердце дракона

— Здесь всё для тебя, — сказала я, пододвигая миску ближе. — Начни с каши, а хлеб подождёт, он никуда не торопится. Я буду совсем рядом, даже если на несколько минут выйду поговорить.

Адриан ждал у двери соседней комнаты, оставив её открытой. Отсюда можно было видеть дочь, а её сосредоточенное сопение над миской перекрывало любой звук из кухни. Граф указал на кресло и только после того, как я села, занял место по другую сторону маленького стола.

— Теперь мне нужно ваше имя и объяснение, — произнёс он. — Не история каждого дня, проведённого в дороге, а то, что поможет понять опасность. Есть ли человек, который станет вас искать и может прийти сюда?

— Мирелла Ренар, — ответила я и подняла глаза. — Меня будет искать мой муж, и я ушла от него добровольно. Если кто-нибудь скажет, что я не понимала своих поступков, вам следует сначала спросить меня.

— С дочерью Оскар обращался иначе, чем со мной, — добавила я, когда Адриан посмотрел в сторону кухни. — Поэтому я слишком долго убеждала себя, что ещё могу потерпеть. Потом он начал интересоваться тем, что Лея слышит во сне, и я поняла, что ждать больше нельзя.

Мне хотелось закончить разговор на этом, не вытаскивая наружу всё, чему я до сих пор не нашла названия. Адриан заметил, как я стиснула ладони, и отодвинул лежавшие перед ним бумаги. Вместо новых вопросов он сказал, что ни слуги, ни охрана не получат права сообщать кому-либо о наших гостях.

— Что вы попросите взамен? — спросила я, не позволяя облегчению опередить ответ. — Я не смогу отплатить деньгами, и к мужу меня нельзя отправлять даже ради прекращения неприятностей. Если ваше покровительство предполагает, что я должна беспрекословно слушаться, лучше обсудить это сразу.

— Возвращаться к мужу я вас не заставлю, — ответил граф. — И благодарность мне не требуется. Однако до осмотра чар вы не должны входить в пробуждённые участки сада или позволять дочери разговаривать с тенями.

— Если она слышит их сквозь стену, запрет не поможет, — возразила я, кивнув на открытое окно. — Лея ещё не умеет отличать опасный голос от того, кому просто грустно. Я могу обещать, что не оставлю её одну возле деревьев, но не могу обещать того, чего не понимаю сама.

Адриан опустил глаза, обдумывая мои слова, и я впервые заметила усталость под его сдержанностью. Он согласился, что правило следует уточнить, и предложил до вечера не подходить к фонтану, яблоне и старой оранжерее. Завтра мы могли обсудить дальнейшее, когда я отдохну, а садовник проверит дорожки.

Из соседней комнаты донеслось Леино требование объяснить, почему в каше оказалась изюмина без хвостика. Брина ответила с такой серьёзностью, будто речь шла о пропавшем фамильном украшении. Я невольно улыбнулась, и граф на мгновение посмотрел на мой рот прежде, чем поднялся проводить меня к дочери.

Лея осилила половину каши и два куска хлеба, после чего стала засыпать прямо за столом. Брина отправила за лекаркой, а нас повела наверх в жилое крыло, где пахло лавандой и воском. Я считала лестничные пролёты, запоминала повороты и старательно отворачивалась от зеркал, в которых выглядела старше своих двадцати восьми лет.

Нам отвели две соединённые комнаты, причём кровать в меньшей оказалась низкой, с удобной ступенькой. На подоконнике стояла пустая ваза, у камина лежали дрова, а на столике ждала миска с тёплой водой. Всё выглядело настолько подготовленным, что я спросила, не придётся ли ради нас выселять других гостей.

— Эти комнаты давно пустуют, — ответила Брина, открывая внутреннюю дверь. — Если захотите спать вместе, мы перестелем большую кровать. Здесь никто не собирается решать за вас, как удобно вашей дочери.

Я проверила окно, заметив под ним крышу нижней галереи, а затем тронула дверной замок. Брина заметила мою осторожность и спокойно показала, где лежит ключ от комнаты. На крючке за дверью висел ещё один, от маленькой кладовой с постельным бельём. Я поняла, что проверку не приняли за оскорбление, и впервые позволила себе поставить сумку на пол, а не держать возле ног.

— А хозяин не сердится, если пролить воду? — спросила Лея, осторожно окуная пальцы в миску. — Я иногда мимо попадаю, когда выжимаю тряпочку. Мама потом вытирает, только я могу и сама.

Брина принесла полотенце и положила на край столика, чтобы девочка могла достать. Она объяснила, что вода вытирается гораздо легче, чем пыль, и из-за неё ещё никто не лишился комнаты. Я отвернулась к окну, потому что от такого простого ответа на глаза неожиданно навернулись слёзы.

Лекарка пришла с коробкой перевязочного полотна и осмотрела Леины ноги без суеты. Она одобрила промытую рану, сменила повязку и оставила мазь, попросив день-два не затягивать башмак. Я повторила порядок обработки, чтобы не ошибиться от усталости, и женщина ответила мне как человеку, который понимает своё дело.

После ухода лекарки принесли воду для купания и чистые рубашки. Я согласилась отдать платье прачке, но сначала попросила вынуть из подшивки брачную запись. Потом Брина предложила сменить одежду целиком, и я невольно прижала к себе сумку.

— Ваши вещи останутся вашими, — сказала управляющая, подбирая с пола пустую дорожную кружку. — Хотите, я сложу их на стул, а вы сами решите, что отдавать прачке? И документы лучше положить в ящик, он закрывается тем же ключом.

Лея уселась на краю кровати и спросила, можно ли оставить зайца на подушке. Я разрешила и пообещала сегодня же пришить ему недостающее ухо. Дочь посмотрела на мой карман, куда вчера был убран маленький свёрток ткани.

— Только не новое ухо, — попросила дочь, насупившись. — Старое ведь хорошее, оно просто устало держаться. Ты его не потеряла, правда?

Я вынула из внутреннего кармана маленький свёрток и показала знакомую полосатую ткань. Лея удовлетворённо кивнула, словно проверила самую важную вещь в наших скудных запасах. Потом она позволила искупать себя, а я впервые за несколько дней смогла распутать её волосы без торопливого оглядывания на дорогу.

Чистая рубашка оказалась дочери велика, и она смеялась, когда я подворачивала рукава. Этот смех вызвал такую больную радость, что я присела возле кровати и несколько раз пересчитала пуговицы, лишь бы не заплакать. Лея решила, что мне тоже хочется примерить новые вещи, и великодушно разрешила воспользоваться её миской.

Мы легли вместе на большую кровать и вскоре уснули. Когда я проснулась, солнце уже стояло у другого края окна. Возле двери на маленьком подносе лежали хлеб, сыр и записка Брины: завтрак не нужно было возвращать, даже если он теперь назывался обедом. Я прочла её дважды, затем поела, стараясь не спешить, и только после этого заметила второй листок.

На нём аккуратным мужским почерком было указано, что ключ от комнаты предназначен для нас и никто не войдёт без стука. Ни подписи, ни любезного пожелания там не было, однако я узнала точность Адриановых слов. Я положила записку возле своей брачной записи и впервые увидела, насколько разным может быть смысл бумаги, оставленной мужчиной.

Брина вернулась, когда я закончила одеваться, и предложила выйти на воздух, пока дочь ещё спит. Она обещала остаться в соседней комнате с открытой дверью, а если Лея проснётся, сразу привести её ко мне. Я колебалась достаточно долго, чтобы управляющая успела назвать дорожку, на которой меня смогут найти, и только тогда согласилась.

У стеклянного павильона на домашней стороне стены работал пожилой мужчина в старой куртке. Он поддерживал яблоневую ветку и никак не мог просунуть под неё опору, не задев молодой побег. Я подошла, подхватила ветку выше развилки и дождалась, пока он закрепит подпорку в земле.

— Томас, здешний садовник, — представился он, выпрямляясь с осторожностью. — С утра руки будто чужие, а деревья решили вырасти все разом. Вы, должно быть, та самая гостья, которая добралась до оранжереи раньше хозяина.

Я назвала своё имя и спросила, можно ли помочь с остальными ветвями. Томас посмотрел на мои пальцы, заметил въевшуюся в кожу землю и протянул моток мягкой бечёвки. Несколько минут мы работали молча, и эта простая занятость оказалась полезнее сна: движения напомнили мне, что я ещё умею что-то кроме бегства.

С домашней стороны находилась маленькая теплица, куда не дошла утренняя вспышка, и Томас предложил осмотреть рассаду. Вдоль прохода стояли горшки с блеклыми травами, хотя земля была влажной, а стёкла чистыми. Я остановилась возле лекарственного розмарина, коснулась края горшка и почувствовала то же странное ожидание, что у куста возле пристройки.

— Вы давно пересаживали его? — спросила я, разминая между пальцами верхний слой земли. — Корни не пахнут гнилью, но он всё время словно ждёт, когда снова станет холодно. Бывает, растение уже стоит в тепле, а продолжает болеть после заморозка.

— Такие здесь все, — ответил Томас, сняв шапку, чтобы вытереть лоб. — Меняем почву, поливаем, сушим, а на следующий день возвращается прежнее. Я иногда думаю, что им снится одна и та же зима, хотя восемь лет прошло.

Адриан вошёл в теплицу, пока я снимала с горшка плотно намотанный металлический обод. Я поспешила объяснить, что Томас разрешил осмотр и запретную часть сада мы не трогали. Граф посмотрел на садовника, затем на освобождённый горшок и попросил сказать, зачем я убираю крепление.

— Оно удерживало трещину, но теперь сдавливает всё, что пытается расти, — ответила я, показывая тонкую зелёную нитку у края. — Посмотрите, побег нашёл щель и упёрся в металл. Если поддержать горшок иначе, можно сохранить и его, и растение.

Томас принёс деревянную опору, и мы закрепили треснувшую глину, оставив побегу место. Я попросила несколько дней осторожнее поливать растение, чтобы ослабленные корни не загнили. Граф выслушал до конца и спросил, где я училась этому делу.

— У отца, — сказала я, вытирая ладонь о тряпку. — Он занимался плодовыми деревьями, а лечебные травы я стала выращивать сама. Последние годы мне приходилось делать это урывками, но руки, кажется, ещё помнят.

— Если вам нужна помощь, я могла бы работать здесь, — предложила я, остановившись раньше, чем слова превратились в извинение. — Не бесплатно и не в счёт обязательства быть удобной гостьей. Мне нужны собственные деньги, чтобы купить дочери башмаки и иметь возможность решить, куда идти дальше.

— Вы предлагаете условия раньше, чем я успеваю назвать работу, — заметил граф, и в его голосе на мгновение потеплело что-то похожее на улыбку. — Давайте начнём с этих растений и безопасной части возле дома. Установим недельную оплату, после чего вы сможете продолжить или отказаться.

Я уточнила, будет ли отказ означать, что нам придётся немедленно уехать. Адриан ответил, что жильё и защита уже предложены отдельно, и помощь с ребёнком не станет моим долгом перед поместьем. Томас сделал вид, что внимательно изучает лопнувшую глину, пока я боролась с желанием попросить повторить это ещё раз.

— Опасные участки я не возьму, пока не пойму, что там происходит, — сказала я, наконец решившись. — И мне нужны часы, когда я смогу быть с Леей. Она многое умеет делать сама, но просыпаться среди незнакомых людей ей пока тяжело.

Мы договорились о коротком рабочем дне и помощи Томаса, а условия граф велел записать в двух экземплярах. Он назвал сумму, достаточную для нужных покупок, и не стал уменьшать её, когда я растерялась. Возвращаясь к дому, я думала уже о будущих башмаках и вдруг поймала себя на том, что иду, не прислушиваясь к каждому звуку за спиной.

Лея ждала меня возле Брины и держала заячье ухо так бережно, будто оно было хрупкой птицей. Управляющая нашла иглу, нитки и маленькие ножницы, но дочь настояла, чтобы починку закончила мама. Я села у окна, прижала ткань к знакомому шву и вдруг ощутила, насколько приятно выполнять обещание в тот же день, когда его дала.

Дочь следила за иглой, рассказывая, что Брина знает названия всех комнат, даже тех, куда не нужно ходить. Потом она спросила, можно ли прогуляться в саду, если держаться за мою руку и больше не допевать чужих песен. Я согласилась на короткую прогулку по домашней стороне стены, где Томас только что проверил дорожки.

Возле старой скамьи у боковой лестницы стоял Адриан. Он смотрел на дальние деревья так сосредоточенно, что не сразу заметил нас, и я собиралась повернуть к цветнику, чтобы не мешать. Но Лея увидела сломанную ножку скамьи и объявила, что тут нельзя садиться, потому что сиденье хитро наклоняется в одну сторону.

— Я предупрежу, чтобы её убрали, — сказал граф, отступая от дорожки. — Пока лучше воспользоваться креслами на террасе. Оттуда видно этот цветник, а ножки у них, насколько мне известно, не хитрят.

— А можно её починить? — спросила дочь, не двигаясь с места. — Тогда человеку не придётся уходить, если он хотел именно тут сидеть. Мама умеет находить больное у дерева, только у этой скамьи оно уже наружу видно.

Я начала объяснять, что графу наверняка некогда заниматься скамьями, однако он уже присел возле повреждённой ножки. Несколько мгновений изучал старое соединение, потом позвал проходившего мимо слугу и попросил инструменты. Лея осторожно опустилась на низкий бордюр, а я осталась рядом, не понимая, следует ли благодарить за такую неожиданную уступку.

— Вы всегда так тихо разговариваете? — поинтересовалась Лея, когда слуга принёс ящик. — Даже когда что-нибудь ломается? У нас папа сначала говорит тихо, а потом уже слышно из другой комнаты.

Я опустилась рядом с дочерью и поправила съехавшую повязку, чтобы не смотреть на графа. Он не стал расспрашивать и только объяснил, что сломанная ножка вряд ли услышит громкий голос. Лея подумала и согласилась, добавив, что с зайцем крик тоже бы не помог, потому что ухо всё равно пришлось пришивать. Адриан попросил её подержать маленький молоток, пока он вставляет в соединение деревянный клинышек.

Я села рядом и впервые почувствовала себя участницей обычного разговора, в котором не нужно заранее угадывать правильный ответ. Лея возражала, что скамье требуется имя, если она пережила столько лет, а Адриан с полной серьёзностью предлагал назвать её в честь упрямой ножки. Мне пришлось вмешаться, когда дочь решила, что имя «Госпожа Хромая» будет очень вежливым.

— Вы же улыбались сейчас, — заметила Лея, передавая графу молоток. — А раньше у вас рот совсем не хотел. Ему тоже что-нибудь больно?

Он замер с инструментом в руке, и я поспешила объяснить дочери, что люди не всегда хотят отвечать на такие вопросы. Однако Адриан покачал головой, словно просил дать ему время. Потом сказал, что улыбаться можно, просто он давно отвык, а рот в этом почти не виноват.

Лея приняла объяснение и занялась зайцем, устраивая его так, чтобы оба уха были хорошо видны. Я посмотрела на графа и заметила у глаз тонкие складки, которые исчезали, стоило ему снова принять сдержанное выражение. Он поймал мой взгляд, и я вместо привычного извинения сказала, что скамья получилась надёжнее, чем я ожидала.

— Впечатляющее достижение для дня, когда ожил закрытый сад, — ответил он, осторожно нажимая на сиденье. — Надеюсь, завтра список работ окажется короче. Хотя ваша дочь, вероятно, уже подготовила продолжение.

Мы сели, а граф отступил, проверяя, не качается ли доска под нашим весом. На ближайшем кусте раскрылся маленький белый цветок, хотя остальные бутоны ещё оставались плотно закрыты. Адриан заметил его одновременно со мной, и на мгновение между нами возникло общее молчание, совсем не похожее на то, которое я привыкла пережидать дома.

Лея попросила воды, а я поняла, что она начинает уставать. Возвращаясь к двери, я поблагодарила графа за починку и добавила, что девочка редко так спокойно разговаривает с незнакомыми взрослыми. Он ответил, что завтра нужно будет убедиться в надёжности скамьи, и я услышала в этих словах осторожное обещание следующего дня.

Брина забрала Лею пить воду и выбирать чистый лоскут для заячьего жилета. Я решила, что успею вернуть Томасу моток бечёвки, оставшийся у меня в кармане после работы. Граф ушёл в дом через другую дверь, а я пошла вдоль стены, всё ещё думая о том, как он проверял скамью, прежде чем позволить нам сесть.

Томас собирал инструменты у теплицы и протянул руку за бечёвкой. Я отдала моток, затем заметила, что верхушка розмарина чуть поднялась над краем горшка. Садовник тоже посмотрел на неё и осторожно поправил деревянную опору.

— Неужели обод мешал настолько сильно? — спросила я, присев возле горшка. — Я думала, ему понадобится несколько дней, чтобы отойти. Здесь всё растёт слишком быстро или совсем не растёт, и я пока не понимаю, отчего это зависит.

Томас ответил, что крепление было лишь одной причиной болезни. На растения действовало всё, что переживали рядом с ними люди, а тепло иной раз помогало лучше удобрений. Я вспомнила белый цветок возле скамьи и поняла, насколько мало знаю о месте, где собираюсь работать.

— Мне нужно знать, на что я согласилась, — сказала я, поднимаясь. — Утром я решила, что увидела какое-то отражение прошлого, а потом моя дочь заговорила с ним. Вы ведь давно здесь работаете и наверняка понимаете больше, чем рассказали в теплице.

Садовник посмотрел на дверь дома, будто проверял, не стоит ли там хозяин. Потом снял перчатки и предложил пройти к низкой ограде, откуда была видна старая оранжерея, но куда не дотягивались её ветви. Я остановилась рядом с ним, впервые заметив, насколько чётко разделены ухоженные дорожки и заросшее пространство за стеной.

— Я работал с госпожой Эларой, — сказал Томас, не повышая голоса. — Она знала этот сад лучше любого из нас и всё равно не смогла удержать его в ту ночь. После её смерти хозяин закрыл дальние ворота и велел никому не входить.

Я спросила, действительно ли тени показывают события прошлого. Томас ответил, что сад помнит лишь случившееся внутри его стен и иногда возвращает один-единственный обрывок. Даже правдивая картина может ввести в заблуждение, если не знать, что было до неё и чем всё закончилось.

— Значит, я могла видеть совсем не то, что подумала? — спросила я, сжимая край кармана. — Там была женщина у фонтана, а потом мужчина держал её на руках. Мне стало так больно, словно я сама кого-то потеряла, хотя я даже не знала их имён.

Томас резко повернулся ко мне, и я поняла, что сказала больше, чем собиралась. Он уточнил, когда это произошло и долго ли я стояла возле чаши. Я объяснила, что ушла сразу после видения, потому что Лея оставалась в пристройке, и только тогда его плечи немного опустились.

— Не пытайтесь досмотреть, — попросил он, проводя ладонью по старой ограде. — Иногда человек возвращается за ответом и перестаёт замечать, что живёт чужим вечером, а свой день уже прошёл. Особенно когда увиденное касается того, что у него самого ещё болит.

Я вспомнила отцовскую ладонь и собственную слабость после возвращения к дочери. До этой минуты мне казалось, что я просто слишком устала, однако теперь ночное переживание получило пугающее объяснение. Я спросила, что делать, если тени опять появятся, и Томас посоветовал отходить к живому человеку, называя вслух настоящее место и день.

— А Лея ведь их слышит без таких картинок, — сказала я, глядя на окна нашей комнаты. — Она разговаривает, как с соседской девочкой, и не замечает опасности. Я не смогу всё время держать её за руку, даже если очень захочу.

— Ей понадобится научиться прекращать разговор, — ответил садовник, убирая перчатки в карман. — Но сначала взрослым следует понять, кто именно с ней говорит. До этого пусть ходит с вами и держится домашней стороны, как договорились с хозяином.

От ворот донёсся стук копыт, и через открытый проход во двор въехал человек в дорожном плаще. На боку у него висела кожаная сумка с гербом окружной канцелярии, а лошадь была покрыта засохшей пеной. Я невольно шагнула за ограду, прежде чем разглядела, что гонец даже не смотрит в мою сторону.

Томас спросил, не устала ли я, и я ответила, что пора вернуться к дочери. В доме Брина стояла у боковой лестницы, держа сложенный лист, который ей только что передали. Она увидела меня, замедлила движение и впервые за день не смогла сразу найти обычные спокойные слова.

Адриан появился из коридора, и управляющая протянула ему бумагу. Он пробежал глазами первые строки, потом прочёл дальше, уже не меняя положения рук. Мне хватило этого молчания, чтобы узнать прежнюю жизнь раньше, чем я увидела знакомый почерк на вложенном письме.

— Это касается вас, — сказал граф, поворачивая лист так, чтобы я могла разглядеть имя. — Объявление о розыске разослано в окрестные поместья от имени вашего мужа. Прежде чем я отвечу, вы должны знать, что именно он сообщил.

Я прочла собственную фамилию и слова о малолетней дочери, увезённой без отцовского согласия. Ниже говорилось, что Мирелла Ренар страдает тяжёлым расстройством, не способна разумно оценивать опасность и может причинить вред ребёнку. Оскар просил людей о помощи так учтиво, словно я снова стояла перед ним в гостиной и никто не мог расслышать, что происходило за закрытой дверью.

С лестницы донёсся голос Леи, которая радостно сообщала, что Брина нашла для зайца зелёную пуговицу. Я подняла голову и увидела дочь в чистом платье, прижимающую к себе зайца с пришитыми ушами. Граф не спрятал письмо и не заговорил за меня, а я поняла, что завтра мне придётся научиться защищать этот день не только бегством.

Глава 3

Я прочла письмо ещё раз, хотя слова уже стояли перед глазами, заслоняя лестницу, Брину и край тёмного рукава графа. Оскар не написал ничего, что можно было бы легко опровергнуть одним предложением: он просил позаботиться о ребёнке, щадить больную женщину и сообщить ему, где мы находимся. За несколько лет я научилась узнавать угрозу даже там, где другой человек увидел бы только безупречную заботу.

Лея окликнула меня со ступеней, и я заставила себя поднять голову. Она показывала зелёную пуговицу, не подозревая, что её прежний дом только что попытался войти в этот вместе с почтовой сумкой. Я сказала, что пуговица замечательная, и попросила Брину помочь дочери подобрать нитку, пока я немного поговорю с графом.

— Возьмите письмо с собой, — произнёс Адриан, заметив, что я протягиваю лист обратно. — Мне прислали копию распоряжения, а вложение предназначено любому, кто встретит вас. Вы вправе знать его целиком и сохранить.

Мы вернулись в маленькую комнату возле кухни, где утром обсуждали условия убежища. Теперь из окна тянуло прохладой, а в камине оставались красные угли, и я села ближе к ним, не снимая ладони с бумаги. Граф занял прежнее место и дождался, пока я перестану водить пальцем по одной и той же строке.

— Он не ищет меня потому, что беспокоится, — сказала я, наконец поднимая глаза. — Ему нужно, чтобы я вернулась и снова позволила решать за себя. Если я стану объяснять всё по порядку, вы, вероятно, спросите, почему я не ушла раньше, и на этот вопрос у меня нет красивого ответа.

— Сейчас вы здесь, — ответил Адриан, не отводя взгляда. — Мне необходимо понять, что способно привести его к этим дверям. Остальное вы расскажете, когда сочтёте нужным, и столько, сколько сможете.

Я медленно разжала пальцы, разглаживая смятый угол. Оскар находил пропавших людей, и за это его уважали даже те, кому он никогда не помогал: достаточно было услышать историю о ребёнке, возвращённом матери, или путнике, найденном в метель. Его дар начинался с чужой боли, и долгое время я считала это способностью сочувствовать.

— Он чувствует след пережитого, — объяснила я, подбирая слова. — Обычному ищейке нужны запах или вещь, а ему достаточно знать, отчего человеку было больно. Чем сильнее тот снова переживает это, тем яснее становится дорога.

Адриан спросил, умеет ли мой муж находить каждого, кого видел хотя бы раз. Я ответила, что иначе ни один беглец не смог бы от него скрыться, а Оскар порой возвращался без результата и потом срывал раздражение дома. Ему требовалось близко узнать чужую боль или получить вещь, с которой человек связал тяжёлое воспоминание.

— Со мной ему не нужны вещи, — добавила я, поглаживая левое запястье через рукав. — Он много раз заставлял меня повторять одни и те же разговоры, пока я начинала чувствовать себя виноватой ещё до его прихода. Иногда мне казалось, что он знает, когда я плачу, даже если находится в другой части города.

Граф посмотрел на мою руку, но не попросил показать её. Он сказал, что прикажет удвоить охрану у ворот и предупредит людей не впускать незнакомых посетителей, даже если те назовутся моими родственниками. Я кивнула, потом набралась смелости объяснить, почему этого будет мало.