Пока ты внутри

Пока за моей стеной лес сменялся посёлком, я думала о том, до чего чуждо мне то, к чему я иду. Всю жизнь ко мне несли беду готовой: вот утопленник, вот неузнанная, вот спорный, — беда приходила отдельным телом, отдельным случаем, который можно положить у стены и держать. А эта беда не имела тела. Её нельзя было внести и положить. Она была не в человеке, а в отношении между местами — в том, что одно место оказалось там, где ему не быть, у меня внутри вместо чужого дома. Я шла к беде, которую нельзя ни увидеть, ни потрогать, ни отделить, потому что она и есть неотделённость, спутанность, нахлёст. И оттого мне было тревожнее обычного. Знакомую беду я умею — приняла, подержала, вернула. А как быть с бедой, которая не предмет, а связь? Как держать то, у чего нет отдельного места, потому что вся его суть в том, что оно не на своём месте? Я везла своих к посёлку и впервые не знала даже, с чего они начнут, потому что не было того одного, на что можно указать: вот оно, разбирайте. Разбирать предстояло не вещь, а самую ткань между вещами.

Я несла своих у своей границы, Ягу и Кота внутри, Пса и Ворона при краю, — и слушала, как они молчат. Мы давно научились молчать вместе. Прежде, когда я была моложе и глупее, мне казалось, что дело делается словами и приказами: Яга велит, мы исполняем. Теперь я знала, что дело делается иначе — тем, что каждый слушает своё и не лезет в чужое, и что молчание четверых, каждый над своим, стоит больше любого приказа. Мы шли к беде, которой ещё не понимали, и каждый нёс наготове свою часть непонимания, чтобы там, на месте, сложить их в понимание общее. Это тоже было плодом прежних дел — то, что мы теперь работали не сверху вниз, от Яги к нам, а вместе, вкруговую. Я застала оба порядка и знала, какой лучше.

Мы пришли к дому, где жили эти люди. Не мой дом — человеческий, обыкновенный, из тех, что стоят рядами и не двигаются. Внутри него была квартира. В ней жили муж, жена и совсем маленький ребёнок; я знала их по тому, как они занимали своё жильё, — так занимают недавно, ещё не обжив: половина вещей в углах, не расставленные по местам, коробки у стены, кровать взрослых и отдельно, у другой стены, маленькое бережное место, детское.

Кот вошёл своим и проверил.

— Квартира — их, — сказал он. — Честно их. Не куплена криво, не чужая, не при ком-то. Муж, жена, ребёнок — сами по себе, каждый свой. Связь семьи с этим жильём правильная, я нигде не спотыкаюсь.

Всё было чисто. По Коту — ничьё не присвоено, всё на своих. По Жабе, которую мы позвали после, — тела обычные, ребёнок обычный, живой, ничего чужого. Обыкновенная молодая семья в обыкновенной новой квартире, ещё пахнущей краской и коробками.

И всё-таки я стояла рядом с этой квартирой и слышала: та часть чужого внутреннего, что засела во мне, — вот она. Здесь. Детское бережное место в этой квартире и детское бережное место у меня в комнате, которой я не строила, — это было одно и то же место. Одно. Не два похожих. Оно было и там, у них, при их ребёнке, где ему и положено быть, — и одновременно во мне, за моей стеной, где ему быть незачем.

Квартира была не моя. Кот сказал твёрдо: не моя, не при мне, не продолжение меня. Семья — не моя, каждый свой. И всё же кусок их дома лежал внутри меня, а я не понимала, каким переходом он туда попал и где та дверь, через которую его можно было бы вернуть.

По дороге назад, уже отойдя от посёлка, я всё возвращалась своим внутренним к тому детскому месту — тому, что было и у них, и во мне. Я пробовала его так и эдак, как пробуют больной зуб языком. И одно нащупала, чего прежде не понимала про себя. Все чужие куски, что во мне засели, были не всякие подряд. Они были из тех дней и мест, где кого-то держали в беде: убежища, приюты, углы, куда сносят потерявших дом. Не всякое чужое липло ко мне — а именно такое, временное, сделанное под нужду и не закрытое как следует. Будто я узнавала родное: вот место, где приняли того, кому некуда, — моё ремесло, моя порода. И тянулась к нему, и вбирала, потому что за век только это и умела — принимать бесприютное и не отдавать. Тут была не случайность. Тут была я сама, моя же природа, обёрнутая против меня: то, чем я всегда была добра, стало тем, чем я заболела. Я поняла это на дороге и не обрадовалась пониманию. Оно значило, что беда не снаружи, не в чужих домах, что липнут ко мне. Беда во мне. Я сама тяну к себе всякое бесприютное «между» и не умею сказать ему «довольно».

Их жильё было при них. А место их ребёнка было и при нём, и во мне. Я держала часть чужого нынешнего дома и не знала, за что.

Глава четвёртая. Детская

К людям пошли Яга и Кот. Я осталась стоять краем у посёлка, за рядом обычных домов, и слушала квартиру изнутри, как слушаю всё, что оказывается близко к моей границе, — но в человеческий дом я не входила, у меня к нему не было хода. Пёс лёг у подъезда, снаружи. Жабу позвали позже.

Дверь открыла жена. Молодая, лет под тридцать, с тем усталым, но не сломленным лицом, какое бывает у людей, которые недавно всё потеряли и уже начали заново, — я не вижу лиц, но это слышно по тому, как человек стоит в дверях: она не спряталась за дверь и не распахнула её настежь, она встала между, придерживая, пока не поймёт, зачем пришли. Её звали Алина. Мужа — Максим; он вышел из комнаты в прихожую и встал за женой, настороженно, но без вражды, как встают, когда в дом приходят чужие, а в доме маленький ребёнок. Он не спросил грубо, только: «Вы к нам?» — и по голосу было слышно, что он готов и впустить, и не впустить, смотря по тому, что ответят.

Яга умеет говорить с такими. Она не пугает и не сулит. Сказала, что они по делу, странному, но недолгому, и что вреда от них не будет. Алина посмотрела на неё, на Кота у её ног — Кот шёл с ней, кот при старухе никого не удивляет — и впустила.

Я слушала квартиру, пока они входили. Обыкновенное жильё, недавно обжитое: коробки у стены, не все разобранные; шкаф, собранный наполовину, одна дверца ещё прислонена рядом; на кухне посуда, купленная разом, новая, не разномастная, как бывает у тех, кто нажил её годами, а вся сразу, потому что прежняя осталась под тем, что сошло с горы. И детская кроватка у стены в комнате — новая, с ещё не обмятым бортиком. В кроватке спала совсем маленькая, месяцев трёх или около, я не считаю месяцев, но детское место занимает пространство по возрасту, и это было место совсем малого. Её звали Лиза.

Я слушала, как они живут, пока Яга говорила о простом. По тому, как человек занимает жильё, я знаю о нём много, не видя лица. Максим ходил по квартире хозяйской, но осторожной поступью — так ходят там, где ещё не всё на своих местах, где ночью можно наткнуться на нерасставленное. Он то и дело подходил к недособранному шкафу и трогал прислонённую дверцу — не чинил, просто трогал, как трогают то, что давно собираешься доделать и всё не доходят руки; у него в руках всегда что-то оказывалось, гвоздь, отвёртка, — из тех людей, кому легче держать что-то, чем ничего. Алина держалась ближе к кроватке, и её вес всё время смещался туда, к дочери, даже когда она стояла в дверях с нами: тело её было натянуто в сторону ребёнка, как бывает у матерей совсем малых, — куда бы ни смотрела, слушает ту сторону, где спит. Они не были ни сломлены, ни напуганы. Они были заняты — тем трудным, будничным делом, каким люди отстраивают жизнь заново после того, как прежнюю смыло.

Пёс поднялся из-под подъезда и подошёл ближе — к самой двери квартиры, не переступая. Он не входит в чужие людские дома, но узнать может и с порога. Он потянул носом — не воздух, глубже воздуха, то, чем узнаёт, кто перед ним. И сказал коротко, как он всегда:

— Ребёнок. Обыкновенный. Одна, сама по себе. Никого лишнего.

Ни паузы, ни сомнения. Я это отметила, потому что ждала другого. Я, глупая тогда ещё, ждала, что с ребёнком, чьё место засело во мне, будет что-то не так, — как бывало не так с теми, о ком потом рассказывали страшное. А Пёс сказал: обыкновенный. И это была правда, я слышала, что правда, — по тому, как ровно он это сказал, без той тяжести, что ложится на него, когда он узнаёт неладное.

Жаба пришла и приложилась — не к ребёнку прямо, детей она слушает бережно, издали, — к телу, к тому, живо ли и своим ли живёт. Отняла.

— Тело обычное, — сказала. — Живёт своим. Ничего чужого в ней нет, ничего наведённого. Здоровый ребёнок. Спит, ест, растёт.

Кот прошёл по квартире своим. Долго не ходил — тут не над чем было долго ходить.

— Квартира их, — сказал он. — Взяли честно, после того как их дом снесло. Не при школе, не при ком, не чужая. Их новый дом. И семья тут своя — муж, жена, дочь, каждый сам, никто не при другом как имущество. Всё чисто. — Он помолчал. — Мне тут делать нечего. Здесь принадлежность правильная.

Всё сходилось на том, что делать нечего. Пёс: обычный ребёнок. Жаба: обычное тело. Кот: правильная квартира, правильная семья. По всем, кто умеет разбирать людей, здесь было чисто.

А я стояла краем у их дома и слышала своё.

Дверь детской комнаты — та, за которой в кроватке спала Лиза, — относилась разом к двум местам. К их квартире, как ей и положено: за ней комната, кроватка, окно во двор. И ко мне. Та же дверь была и моей стеной — не похожей на мою, а моей, той, за которой у меня засело детское бережное место. Одна дверь вела в две стороны, в два внутренних, и оба были настоящие. Для людей это, наверное, ничего не значило бы, они не слышат таких вещей. Но в тот миг, когда Максим прошёл мимо и на ходу приоткрыл дверь детской — глянуть на дочь, — за дверью, на один вздох, вместо тихой комнаты с кроваткой протянулось другое: длинный гулкий проход, каким бывает школьный коридор в пустой час, с эхом шагов, которых никто не делал. Максим не заметил; человек не замечает того, что длится один вздох. Он закрыл дверь, и коридор пропал, и снова была комната с кроваткой. Но я услышала. За их детской, сразу за дверью, начинался не двор, а чужой коридор. Не их. Не мой. Общий.

Мы посидели ещё. Яга не торопила, разговаривала о простом, чтобы люди привыкли. Максим тем временем вернулся к шкафу — прислонённая дверца не давала ему покоя. Он приложил её, примерил петлю, отставил снова; не стал прикручивать при чужих, но всё потрогал, будто обещая себе доделать вечером. Я слушала его руки и думала — если это думанье, — что этот человек чинит, как чинят те, кому важно, чтобы вокруг было доделано. Ему тесно было среди коробок и незакрытого, он рвался всё поставить на место, и это была не суетливость, а тот здоровый голод по устроенному, что есть у людей, отстраивающих жизнь заново. Он собирал шкаф, а на самом деле собирал дом — по дверце, по полке, по гвоздю. И я, которая век только и делала, что имела комнаты, впервые смотрела, как человек комнату не имеет, а делает, — своими руками, из досок, из терпения, — и это было мне странно и понятно разом.

И Алина сама, между делом, рассказала то, что потом оказалось всем.

— Мы ведь после селя не сразу сюда, — сказала она. — Дом наш сразу снесло, в первую же ночь. Нас в школу свезли, был там пункт, недели на две. Я тогда на сносях ходила. Лизу там и родила — прямо в школе, дорогу-то размыло, до роддома не успели. — Она сказала это без надрыва, буднично, как рассказывают уже пережитое. — Так что она у нас, считай, школьная. В школе на свет вышла.

Яга кивнула, не подав виду. Кот не шевельнулся. Я тогда ещё не знала, что вот оно, всё дело, в этих трёх словах: родила там, в школе. Никто из нас в тот час не придал этому веса. Мало ли где рождаются дети, когда размыло дорогу.

А я, если по правде, и не слушала эти слова так, как надо было. Я в тот миг слушала другое — то, как отозвалось во мне детское место, когда Алина сказала «в школе на свет вышла». Оно дрогнуло. Не сдвинулось, не выросло — дрогнуло, как дрожит натянутое, когда тронут дальний конец. И я, вместо того чтобы понять, отчего дрогнуло, испугалась и заслонилась привычной мыслью: мало ли. Так я делала всю жизнь с тем, чего не понимала в себе, — заслонялась привычным «мало ли» и держала дальше, не разбираясь. Это и есть моя старая повадка, из-за которой я и заболела: не спросить у непонятного, что оно, а просто вобрать его и приставить к прочему невыясненному. Вобрала и это. И только век спустя, разбирая себя, дошла до той дрожи и поняла, что она значила: место ребёнка отозвалось на слово «школа», потому что часть его и вправду была оттуда, из школы, из того угла, где он вышел на свет, — и эта часть так и не догадалась перебраться за ним в его новый дом.

Мы ушли. Люди остались жить свою жизнь — разбирать коробки, собирать вторую дверцу шкафа, растить дочь. У них всё было правильно, и это Кот подтвердил, и Пёс, и Жаба.

А я унесла с собой то, чего не мог подтвердить никто, кроме меня: что детская этого ребёнка, при всей её правильности, всё ещё каким-то образом была частью того школьного пункта. Что дверь в её комнату вела и в её комнату, и в чужой пустой коридор. Что где-то стоит школа, из которой давно все ушли, — а её внутреннее по-прежнему тянется сюда, к детской кроватке, и ко мне, и не хочет кончаться.