Это не КОНЕЦ

— Зачем ты пришёл? — голос у меня сел. С ночи. От криков. От слёз, которые я глотала.

— Садись, — он пододвинул стул.

Я села. Напротив. Руки сложила на коленях — привычка из зала суда.

Ник вздохнул. Потёр лицо ладонями. Он выглядел плохо. Не спал, наверное. Или спал, но не в своей постели. В какой-нибудь дешёвой гостинице, чтобы не светиться.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо. — Тебе хотели дать десять лет.

Я моргнула.

— Что?

— Десять, — повторил Ник. — Судья была настроена жёстко. Сбить пешехода и скрыться — это тянет на семь-восемь минимум. А тут ещё прокуратура давила. Я три ночи не спал, Ира. Я уговаривал. Я сказал, что у тебя нет умысла, что ты сама пришла с повинной, что ты...

— Ты попросил пять, — перебила я. — Я слышала. Ты сам попросил пять.

— Потому что если бы я попросил меньше, судья дала бы десять. Так работает система, Ира. Ты просишь три — тебе дают семь. Ты просишь пять — тебе дают пять. Я боролся за тебя. Каждую минуту.

Я смотрела в его глаза. Они блестели. Он говорил быстро, убедительно — как в суде. Только сейчас не для присяжных. Для меня.

— Я люблю тебя, — сказал он. — И я люблю нашего ребёнка.

Моё сердце пропустило удар. Я положила руку на живот. Ребёнок. Я уже забыла. На фоне всей этой боли, страха, тюремных стен — я забыла, что внутри меня кто-то есть.

— Я не допущу, чтобы он родился в тюрьме, — Ник накрыл мою руку своей. Тёплой. Родной. — Я найму адвокатов. Я буду подавать апелляции. Я вытащу тебя. Обещаю.

Я смотрела на наши руки. Его пальцы поверх моих. Как тогда, дома. Когда он сказал: «Доверься мне».

— Ты мне веришь? — спросил он. — Ира. Посмотри на меня. Ты веришь мне?

Я подняла глаза. В его взгляде было столько боли, столько отчаяния — настоящего или нет, я уже не разбирала. Мне так хотелось верить. Так хотелось, чтобы кто-то сильный взял меня за руку и сказал: «Всё будет хорошо».

Я кивнула.

— Верю.

Он выдохнул — с облегчением, как будто держал заряд и наконец разжал пальцы.

— Молодец, — сказал он. — Держись там. Ещё немного. Я тебя вытащу.

Он встал. Поцеловал меня в макушку — быстро, почти украдкой. И пошёл к двери.

— Ник, — окликнула я.

Он обернулся.

— Тот мужчина. В сером костюме. Он приходил ко мне в комнату. Он... он душил меня. Он сказал, что уничтожит. Я боюсь его.

Ник замер. На его лице мелькнуло что-то — быстрее, чем я успела прочитать. Страх? Вина? Или что-то ещё?

— Я разберусь, — сказал он. — Не бойся. Он тебя не тронет.

И вышел.

Дверь закрылась. Конвойный повёл меня обратно в камеру.

Я шла и почти улыбалась. Он меня не бросил. Он борется. Он любит меня. И ребёнка.

Я не сказала ему про избиение. Зачем? Он и так переживает. Ему и так тяжело. Я справлюсь. Я сильная.

Я верила ему. Снова.

* * *

Ночь.

Меня разбудил свет. Не свет — вспышка, резкая, как удар.

— Вставай.

Я не успела сообразить, что происходит. Меня схватили за плечи, стащили с нар. Я спросонья не понимала, где нахожусь — в камере, в суде, дома. Ноги не слушались.

— Что... что вы...

— Молчи.

Две женщины-конвойные. Не те, что днём. Новые. Злые. Они тащили меня по коридору быстрее, чем я могла идти. Я спотыкалась. Тапки слетели с ног. Я шлёпала босыми ступнями по холодному полу.

— Куда мы? — мой голос дрожал. — Пожалуйста, скажите...

Молчание.

Поворот. Ещё поворот. Длинный коридор, в конце которого горела только одна лампа. Дверь. Железная, без таблички.

Конвойная открыла её. Втолкнула меня внутрь.

— Сиди тихо.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Я осталась одна в темноте.

Комната была маленькой. Я слышала своё дыхание — громкое, испуганное. Пахло пылью и старым деревом. Я вытянула руку — нащупала стену. Холодную, бетонную.

Потом я разглядела. В углу, на стуле, сидел человек.

Я не видела лица — только силуэт. Но знала. Знала сразу. Тот силуэт. Та же поза — спокойная, властная. Как будто он здесь был главным. Как будто он здесь был богом.

— Нет, — прошептала я. — Нет, пожалуйста...

Я попятилась к двери. Стукнулась спиной. Забарабанила кулаками.

— Помогите! — закричала я. — Кто-нибудь! Откройте! Выпустите меня!

Я колотила по железу так, что отдавало в пальцах. Кричала до хрипоты.

— Помогите! Пожалуйста! Я ничего не сделала!

Он не двигался. Сидел в темноте и слушал. Ждал.

Потом встал.

Я услышала скрип стула. Его шаги — тяжёлые, уверенные. Он подошёл ко мне. Я чувствовала его запах — табак, дорогой парфюм, металл. Он взял меня за локоть. Развернул к себе.

— Прекрати орать, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Думаешь, это что-то даст?

Я зажмурилась. Сильно-сильно, до искр под веками. Закрыла лицо руками.

— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, не надо.

— Не надо чего? — он не повышал голоса. Это было страшнее крика. — О чём ты просишь? Чтобы я убил тебя?

Я замотала головой. Слёзы текли сквозь пальцы. Я не могла говорить. Не могла дышать.

— Простите, — выдохнула я. — Простите меня. Я не знала. Я правда не знала, что там человек. Я думала, это бочка. Мне сказали, что это бочка. Я никогда бы не уехала, если бы знала. Я сожалею. Мне жаль. Простите. Простите. Простите меня. Пожалуйста.

Я лепетала, захлёбываясь словами, не видя ничего сквозь слёзы и закрытые веки. Я не знала, что говорю. Я просто хотела, чтобы он остановился. Чтобы ушёл. Чтобы перестал меня мучить.

Он молчал.

А потом я услышала его дыхание. Оно стало другим — тяжёлым, рваным. Как у зверя.

— Не смей, — сказал он. Голос дрогнул. — Не смей просить у меня прощения.

Я открыла глаза.

Его лицо было близко — очень близко. Искажённое гневом, болью, чем-то таким, что я не умела называть. Его кулак взметнулся вверх.

Я закричала.

Но удар не пришёлся в моё лицо. Он пришёлся в стену. Рядом с моей головой. Глухой, тяжёлый звук — бетон, кости, кожа.

Я закричала снова — от неожиданности, от ужаса, от того, что он был так близко. А потом, не понимая что делаю, я обняла его.

Я вцепилась в его предплечье — там, где закатан рукав рубашки, где твёрдые мышцы и горячая кожа. Прижалась лбом к его плечу. И держала. Держала изо всех сил, как будто от этого зависела моя жизнь.

Он замер.

Я чувствовала, как бьётся его сердце — через ткань рубашки, через мои пальцы. Часто. Сбивчиво. Не как у спокойного, умного, солидного мужчины. Как у раненого.

А потом его рука легла на мою голову. Не нежно — жёстко. Пальцы впились в волосы. Он прижал меня крепче — к себе, к стене, не разобрать.

И второй удар. В стену. Рядом с моим ухом.

Третий.

Четвёртый.

Я слышала, как трещит штукатурка. Как хрустят его суставы. И в какой-то момент я почувствовала запах крови. Тёплой, железной. И увидела — краем глаза, сквозь пряди волос — как по его пальцам течёт красное, густое, тёмное в полутьме.

Он не издал ни звука. Только дышал — тяжело, как после бега.

Потом он оттолкнул меня. Резко. Я ударилась спиной о стену и сползла по ней на пол.

Он стоял надо мной. Смотрел сверху вниз. Лицо — в тени. Только глаза — тёмные, пустые, чужие.

— Не проси прощения больше никогда, — сказал он. Голос сел. — Я тебя не прощу.

Он отвернулся. Пошёл к двери. Открыл её сам — ключ был у него. Я слышала, как он вышел. Как дверь закрылась. Как щёлкнул замок.

Я сидела на полу, прижимая колени к груди, и дрожала. Вся. С головы до пят. Зубы стучали.

Рядом с моей головой, на стене, остались тёмные пятна. Кровь. Его кровь.

И запах — табак, парфюм, металл.

Он ушёл. Я осталась. И я поняла одну вещь, которая была страшнее всех угроз.

Он не хотел меня убивать.

Он хотел, чтобы я страдала. Долго. Каждый день. Пока сама не взмолюсь о смерти.

И у него это получалось.

Я закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Ник. Пожалуйста, забери меня отсюда.

Но Ник был далеко. Спал в своей постели. Или не спал. Но его плечо не дрожало под моими пальцами. И его кулак не разбивал стены за меня.

А я сидела на холодном полу и ждала утра.

Утро придёт. Оно всегда приходило. Но что оно принесёт — я боялась даже думать.

Глава 5

Игорь был в спортзале, когда зазвонил телефон.

Он не брал трубку во время тренировок — правило, которое не нарушал никогда. Но этот номер заставил его остановиться. Незнакомый. Он хотел сбросить, но что-то — внутренний толчок, холодок по позвоночнику — заставило нажать «ответить».

— Игорь Сергеевич?

— Да.

— Вас беспокоят из морга. По поводу Алисы Сергеевны.

Игорь замер. Штанга со стуком упала на пол. Кто-то из стоящих рядом обернулся, но он не видел никого. Перед глазами — только белая плитка стен и телефон, который вдруг стал тяжёлым.

— Что? — спросил он. Голос — чужой, со стороны.

— Мы проводили дополнительное исследование. Вскрытие показало... — врач запнулся. — Алиса Сергеевна была беременна. Срок — примерно шесть недель.

Тишина.

Игорь слышал, как бьётся сердце. Гулко, медленно, как похоронный колокол.

— Вы меня слышите? — спросил врач.

— Да, — сказал Игорь. — Слышу.

— Мне очень жаль...

Игорь нажал отбой.

Он стоял посреди спортзала в мокрой от пота футболке, сжимая телефон так, что пластик трещал. Люди вокруг поднимали штанги, бежали по дорожкам, пили воду из бутылок. Жили. Не зная, что его Алиса носила под сердцем ребёнка.

Их ребёнка.

Он опустился на скамейку. Сел. Положил телефон рядом. Руки тряслись — в первый раз за много лет. Он не плакал с двенадцати лет, когда умерла мать. Но сейчас глаза защипало.

Ребёнок.

Он никогда не хотел детей. Сорок лет — и ни одной ночи, проведённой в мыслях о колыбельных, школах, выпускных. Елена — холодная, расчётливая — не подходила для материнства. Да и он сам не подходил для отцовства. Слишком жёсткий. Слишком занятой. Слишком... сломанный.

Но с Алисой...

С Алисой он поймал себя на этой мысли однажды. Они лежали в постели, она читала вслух какую-то чушь из интернета, смеялась и тёрлась носом о его плечо. Он смотрел на неё и вдруг понял: «А может, и не страшно. Может, с ней — не страшно».

Он не сказал ей тогда. Подумал — успеется.

Не успелось.

Теперь она лежала в морге. Холодная. Одна. А внутри неё — их общее, маленькое, нерождённое — уже не билось.

Игорь медленно встал. Пошёл в раздевалку, не замечая ничего вокруг. Принял душ — обжигающе горячий, чтобы прийти в себя. Оделся. Вышел на парковку.

В машине он сидел десять минут. Не заводил. Смотрел на руль и переваривал.

Шесть недель. Алиса знала? Наверное, нет. Она сказала бы ему. Она не умела молчать о важном. Она бы прибежала, сияющая, ткнула его носом в тест: «Смотри, Игорь, смотри!» — а он бы сделал вид, что не рад, а потом всю ночь гладил бы её по животу.

Этого не будет.

Вместо этого есть та, кто сбила Алису. Та, кто уехала. Та, кто сейчас спит в тюремной камере, в тёплом комбинезоне, под одеялом, живая.

И беременна.

Игорь завёл машину. Рванул с места так, что шины взвизгнули.

Он не помнил дороги. Светофоры, повороты, мост — всё слилось в одно размытое пятно. Он думал об Алисе. О ребёнке, которого никогда не возьмёт на руки. О той девушке, которая носит под сердцем чужую жизнь, тогда как его собственная лежит на холодном металле.

Он подъехал к тюрьме за полночь.

— Мне нужна та камера, — сказал он охраннику на проходной. Голос — сталь. — Девушку, которую привезли на прошлой неделе. Морева.

— Игорь Сергеевич, но сейчас не время для...

Игорь положил на стойку пачку купюр. Толстую.

— Я сказал — мне нужна.

Охранник сглотнул. Кивнул.

Её привели в комнату через двадцать минут. Игорь ждал в углу, в темноте. Он слышал её шаги по коридору — быстрые, испуганные. Слышал, как она спросила: «Куда вы меня ведёте?» — и как ей не ответили.

Дверь открылась. Её втолкнули.

Она была в том же оранжевом комбинезоне, босая — тапки потеряла по дороге или сняли. Волосы спутаны в пучок , глаза заспанные, ничего не понимающие.

Она не увидела его сразу. Оглядывалась по сторонам, щурилась в темноту.

— Кто здесь? — спросила она тонким голосом.

Игорь шагнул в свет. Медленно. Как из тени.

Она узнала его. Замерла. Губы задрожали.

— Нет, — прошептала она. — Только не вы. Пожалуйста.

Она попятилась к двери, забарабанила кулаками. Закричала — громко, отчаянно: — Помогите! Выпустите меня! Кто-нибудь!

Игорь стоял в темноте и смотрел. Не двигался. Ждал.

Она кричала долго. До хрипоты.

Он смотрел на неё сверху вниз. На её тонкие запястья, на дрожащие плечи, на живот, скрытый мешковатым оранжевым комбинезоном.

Она не видела, куда он смотрит. Она была с закрытыми глазами, зажмурившись так сильно, что вокруг век образовались морщинки.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, не надо. Простите меня. Простите. Простите, что я не знала. Мне сказали — бочка. Я поверила. Простите. Простите меня. Пожалуйста. Мне жаль. Мне так жаль.

Слова лились сплошным потоком, бессвязные, испуганные. Она не открывала глаза.

Игорь смотрел на её живот.

Там, внутри, билось маленькое сердце. Чужое. Не его. Не Алисино. Алисин ребёнок мёртв. Умер, даже не родившись. А эта будет жить. Носить под сердцем чужую жизнь и, наверное, любить её. А он? Он никогда не возьмёт на руки своего. Никогда не увидит, как его кровь открывает глаза и ищет его лицо.

Мысль ударила под дых. С силой, с которой он не мог совладать.

Гнев поднялся откуда-то из глубины — чёрный, горячий, невыносимый. Ему стало тесно в собственной шкуре. Он не мог дышать.

Его кулак взметнулся вверх.

Она не видела — глаза закрыты. Она только услышала свист — и закричала.

— Нет! Пожалуйста! Не надо!

Удар пришёлся в стену. Рядом с её головой. Бетон, кости, кожа — глухой, страшный звук.

Она закричала снова — от неожиданности, от ужаса. А потом, не понимая что делает, открыла глаза, увидела его руку в сантиметре от своего виска и... потянулась к нему.

Она обхватила его за предплечья. Не слабо — сильно, отчаянно, как будто он был не угрозой, а спасением. Вцепилась пальцами в ткань рубашки, притянула его руку к себе — не чтобы оттолкнуть, чтобы удержать. Чтобы не дать ударить снова. Чтобы защититься единственным способом, который знало её испуганное тело.

Игорь замер.

Её пальцы — тонкие, холодные, дрожащие — обхватили его руки. Она прижалась лбом к его запястью. Не дышала. Только тряслась.

Её запах ударил в нос. Не тюремное мыло. Не страх. Что-то другое — молодое, живое, тёплое. То, чего он лишил бы, если бы не остановился.

И вдруг — Алиса.

Она стояла перед глазами. Живая. Смеющаяся. Та, которая кормила бездомных котов. Та, которая плакала над грустными фильмами. Та, которая носила под сердцем его ребёнка, сама ещё не зная об этом.

«Игорь, — сказала бы она. — Посмотри на неё. Она тоже будет мамой. Ты правда хочешь, чтобы ребёнок родился в аду, который ты для неё устроил?»

Ей бы не понравилось. Он знал. Алиса ненавидела жестокость. Она говорила: «Сила не в кулаках, Игорь. Сила в том, чтобы остановиться».

Он не умел останавливаться. Никогда не умел.

Но сейчас — сейчас он посмотрел на свои руки. На её пальцы, сжимающие его предплечья. На свой кулак, разбитый о стену, с которого капала кровь.

Она не видела его лица. Она прижималась к нему, ища защиты у того, кто сам хотел её убить.

Игорь медленно выдохнул. Шумно. Как после долгой задержки дыхания.

— Никогда не извиняйся, — сказал он тихо. Голос сел. — Запомни.

Она подняла голову. Посмотрела на него снизу вверх — глаза красные, опухшие, полные слёз и непонимания.

— Я ухожу, — сказал он. — Не потому что ты заслужила. Не потому что я тебя простил.

Он помолчал.

— Ребёнок не при чём. Я не буду трогать тебя, пока ты носишь его. Когда родишь...

Он не договорил.

Развернулся. Пошёл к двери. Взялся за ручку, но остановился и посмотрел прежде чем выйти.

Дверь открылась. Он вышел.

В коридоре он остановился. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза.

Её пальцы всё ещё горели на его предплечьях. Её запах всё ещё был в носу. Её страх — в лёгких.

Он не простил. Он не умел прощать. Но он подождал бы.

Он умел ждать. Сорок лет — хорошая школа терпения.

Игорь пошёл по коридору. Не оглядываясь. Не сбавляя шага.

На улице сел в машину, завёл, но не поехал. Уткнулся лбом в руль.

— Прости, Алиса, — сказал он в тишину. — Я не смог. Не смог её убить. Не сегодня.

Он поднял голову. Посмотрел в зеркало заднего вида. На свои глаза — уставшие, чужие.

— Но это не конец. Я вернусь. Когда она родит. Я сказал правду — ребёнок не при чём. А она... она ответит.

Машина тронулась. Тюрьма осталась позади — серая, огромная, полная живых и мёртвых.

Игорь ехал домой. В пустую квартиру. К золотому браслету на столе.

Он не стал отцом. Никогда не станет.

Но мысль, которая когда-то мелькнула и исчезла — «а может, и не страшно» — теперь въелась в голову намертво. И болела. Сильнее, чем разбитые костяшки. Сильнее, чем пустота в груди.

Он бы мог быть отцом. С Алисой — мог.

Но Алисы больше нет.

А та, кто её убила, будет жить. Как минимум до родов. А потом — посмотрим.

Игорь сжал руль так, что побелели пальцы.

— Я умею ждать, — повторил он себе.

И поверил.

Глава 6

Семь месяцев. Двести десять дней. Она считала каждый.

Живот уже круглый, тяжёлый. Ребёнок пинался по ночам — громко, требовательно, как будто торопился наружу. Она гладила его через ткань оранжевого комбинезона и шептала: «Тише, маленький, тише. Ещё немного».

Она подавала иски. Три штуки. На пересмотр дела, на смягчение приговора, на перевод в другую тюрьму — поближе к маме. Все отклонили. Формулировки одинаковые, казённые, холодные: «Отказано в связи с отсутствием оснований».

Она перестала надеяться на суд. Осталась только надежда на Ника.

Он приходил редко. Раз в месяц, иногда реже. Садился напротив, говорил тихо: «Я работаю, Ира. Я пытаюсь тебя вытащить. Держись». Она смотрела на его глаза — уставшие, виноватые — и верила. Потому что верить больше было не во что.

Но в последний раз он пришёл другой.

Бледный. Руки тряслись.

— Ира, — сказал он, не садясь. — Он знает. Игорь. Он меня вызвал. Он догадывается.

— Кто? — не поняла она.

— Тот, из зала суда. — Ник оглянулся на дверь, как будто боялся, что их подслушивают. — Он знает, что я навещаю тебя. Сказал, что если я ещё раз приду — он сотрёт меня в порошок. Ира, он может. У него деньги, связи, отец... Я не могу рисковать. У меня тоже жизнь. Карьера, родители.

Она смотрела на него. На того, кто уговорил её взять вину. Кто продал её за полтора миллиона. Кто обещал вытащить — и не вытащил.

— Ты бросаешь меня, — сказала она не вопросом — утверждением.

— Я работаю на стороне, — заторопился Ник. — Через адвокатов. Я не могу приходить сам, но я не брошу тебя. Не думай ни о чём. Береги ребёнка. Нашего ребёнка.

Он развернулся и ушёл. Даже не поцеловал в макушку, как в прошлый раз.

Она осталась сидеть за стеклом. Положила руку на живот. Ребёнок толкнулся — сильно, как будто сказал: «Я здесь. Я с тобой».

— У нас только ты и я, Рома, — прошептала она. — Только ты и я.

* * *

Месяцы тянулись медленно. Ник не появлялся. Игорь — тоже.

Она сначала ждала. Вздрагивала от каждого звука за дверью, от каждого лязга замка. Думала — сейчас её вызовут. Снова поведут в ту комнату. Снова темнота, запах табака и металла, и его тяжёлый взгляд.

Но никто не приходил.

День за днём. Неделя за неделей.

И она начала думать: «Может, он смирился? Может, простил? Может, понял, что я не виновата, и успокоился?»

Она хотела верить. Ей так хотелось верить, что всё закончилось. Что кошмар позади. Осталось только родить, достучаться до суда, выйти и начать новую жизнь. С Ромой. С мамой. Без Ника. Без Игоря.

Она не знала, что он просто ждал.

Ждал, когда ребёнок родится. Потому что пообещал себе: не трогать беременную. Из уважения к Алисе. Из уважения к тому, что она тоже была беременна — и умерла.

А потом — он вернётся.

* * *

Тот день.

Её вызвали на разговор через семь месяцев и две недели.

Она шла по коридору, положив руку на живот. Ребёнок затих — будто чувствовал. Конвойная вела её в комнату для свиданий — туда, где стекло и телефон, где разговаривают с адвокатами и редкими посетителями.

«Наверное, мама пришла», — подумала она. Мама приходила раз в две недели. Плакала. Ира её успокаивала.

Она зашла в комнату.

И замерла.

За стеклом сидел он.

Игорь.

Серый костюм. Чёрная рубашка. Волосы зачёсаны назад. Лицо — каменное, непроницаемое. Он сидел, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу. Руки сложены на коленях. Властный. Суровый. Опасный. Как судья, который выносит приговор, даже не открывая рта.

Она похолодела. Вся — от макушки до пят. Ребёнок внутри дёрнулся — испуганно, как будто разделял её ужас.

— Садись, — сказал он. Голос шёл через динамик — низкий, металлический, чужой.

Она не двинулась.

Он указал пальцем на стул.

— Я сказал — садись.

Ноги подкосились. Она села на стул.

Тишина.

Он молчал. Долго. Смотрел на неё через стекло. В упор. Как тогда — в тёмной комнате. Как будто читал её мысли, её страхи, её душу.

Она не выдерживала его взгляда. Опустила глаза. Уставилась в колени.

— У тебя скоро срок рожать, — сказал он наконец. Голос ровный, спокойный. Без эмоций. — Я тебе советую отдать ребёнка отцу.

Она подняла глаза. Не поняла.

— Что?

— Ребёнка. Отдай отцу. Так ему будет лучше.

Она сглотнула. В горле пересохло.

— У него... у него нет отца, — сказала она. Голос дрожал. — Я одна.

Игорь усмехнулся. Криво. Одним уголком рта.

— Нет отца?

Она побелела.

Она молчала. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах.

— Зачем вам это? — прошептала она. — Я и так в двойне отбываю срок. Чего вы ещё хотите?

Игорь наклонился вперёд. Ближе к стеклу. Глаза — тёмные, холодные, бездонные.

— Хочу? — переспросил он. — Я хочу, чтобы ты поняла: ты не выйдешь отсюда. Не живой. Ты убила мою женщину и моего ребёнка. Шесть недель. У неё внутри было шесть недель. Ты лишила меня того, что я даже не знал, что хочу. А теперь ты родишь. И будешь сидеть. И знать, что твой ребёнок растёт без тебя. Так же, как я буду знать, что мой — не вырос вообще.

Она зажмурилась. Слёзы текли по щекам.

— Пожалуйста, — прошептала она. Голос сорвался. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я больше не могу. Я бы давно покончила с собой, если бы не ребёнок.

Тишина.

Она открыла глаза.

Игорь смотрел на неё. Долго. Потом медленно поднялся. Поправил пиджак. Усмехнулся — той же кривой, страшной усмешкой.

— Живи, — сказал он. — Пока.

Он положил трубку. Развернулся и ушёл. Не оглядываясь.

Она сидела, прижимая руки к животу. Смотрела на пустое стекло.

Конвойная зашла, подняла её под локоть.

— Выходи, Морева.

Она пошла. Ноги не слушались. Она шла по коридору, держась за живот. Ребёнок забился — сильно, тревожно.

— Тише, тише, — шептала она.

А потом резко остановилась. По ногам потекла вода. Тёплая. Мокрая.

— Отошли воды, — сказала она конвойной. Голос спокойный, чужой. — Две недели раньше. Нужно в роддом.

* * *

Она родила через четырнадцать часов.

Мальчика. Крошечного, смурного, с чёрными волосиками. Он кричал громко, требовательно, как будто уже в этом мире был готов бороться за своё место.

Ей дали подержать его пять минут. Она прижала к груди, поцеловала в лоб, пересчитала пальчики на руках и ногах.

— Роман, — сказала она тихо. — Ты мой Рома. Ты будешь сильным. Ты будешь свободным. Я тебя вытащу отсюда. Обещаю.

Ребёнка забрали. Отправили в детский дом при тюрьме. Навещать можно было раз в неделю.

Она ждала.

Каждый день она думала — сейчас придёт Игорь. Сейчас её вызовут. Сейчас начнётся ад. Но дни шли, недели тянулись, а он не появлялся.

Она перестала спать по ночам. Вслушивалась в шаги в коридоре. Каждый лязг замка заставлял сердце пропускать удар.

Но никто не приходил.

И каждую ночь, когда в коридоре было тихо, она шептала:

— Спасибо. Спасибо. Спасибо.

Небесам. Судьбе. Алисе, если она там, наверху, видит и просит своего Игоря не мучать её.

Она не знала, почему он не пришёл. Может, смирился. Может, простил. Может, нашёл другую цель. Может, его отец прижал — старый, властный, который не одобрял такой жестокости.

Она не знала. И не хотела знать. Она просто благодарила каждую ночь и засыпала с мыслью о Роме.