Искусство не сдаваться

Артем Савенков

Искусство не сдаваться

Часть 1. "Каменный фундамент"

Глава 1: Тень во дворе

Три часа ночи. Город спал мертвым, неестественным сном, который бывает только перед рассветом. В квартире пахло вчерашним табаком, перегаром и чем-то кислым. Артем не просто проснулся - он всплыл из глубин сна, как подводная лодка, включив все свои системы в одно мгновение. Ни единого зевка, ни потягивания. Тело работало с холодной, выверенной точностью.

Он прислушался. Из-за стенки доносился тяжелый, с присвистом храп - мать. И приглушенный вторичный храп - ее новый «друг». Оркестр. Артем скользнул с дивана, на котором спал, не разбирая постели. Одеяло было аккуратно сложено в ногах. Он не спал в своей комнате уже два года, с тех пор как мать заявила, что ей «нужен свой угол». Ее угол теперь пах чужим одеколоном.

Босиком, крадучись, как кот, он прошел в прихожую, в свою настоящую крепость - бывшую подсобку, чулан в два квадратных метра. Дверь закрывалась на маленький засов, который он привинтил сам. Внутри было тесно, но здесь царил идеальный порядок, контрастирующий с хаосом остальной квартиры. На полке - аккуратно свернутые штаны и куртка. Под ней - два ведра, метла, совок с начищенным до блеска алюминием, и грабли для уборки листьев. Все инструменты были чистыми, готовыми к работе. Он относился к ним с почти религиозным трепетом. Они были его оружием.

На самой верхней полке, за банкой с гвоздями, стояла его казна - жестяная банка из-под растворимого кофе. Он не стал ее открывать, только провел пальцами по шершавой поверхности. Внутри лежали не просто деньги. Там лежали дни, часы, минуты его жизни, обменянные на эту работу. Там лежало его будущее.

Он быстро оделся в поношенную, но чистую одежду, взял инструменты и, затаив дыхание, повернул ключ в замке входной двери. Скрипнула одна половина - та, что ближе к косяку. Он знал это и потянул ее особым движением, выводя из зацепления. Щелчок был тише падения иголки.

На улице его обдало морозным, свежим воздухом. Он сделал глубокий вдох, впервые за много часов полноценно наполнив легкие. Во дворе царила та же тишина, что и в его чулане - тишина порядка и ожидания. Он окинул взглядом спящие окна двух панельных гигантов, своих жилищных комплексов. Его владений.

Первая сосулька с оглушительным треском откололась от крыши и разбилась о асфальт где-то в темноте. Артем не вздрогнул. Он лишь поднял голову, оценивая работу. Завтра, вернее, уже сегодня, днем, он прошелся бы здесь с тем же совком, убирая ледяные осколки.

Он взял в руки метлу. И пошел наводить свой порядок в безумном мире. Первый взмах. Скребущий звук по асфальту был единственным, что нарушало предрассветную тишину. Он был тенью. Невидимкой. Хозяином.

Первый взмах. Скребущий звук по асфальту был единственным, что нарушало предрассветную тишину. Он был тенью. Невидимкой. Хозяином.

Ледяной ветер ударил в лицо, и его рука сама потянулась к воротнику куртки, чтобы поднять его повыше. Внезапно, сквозь запах свежего снега и бензиновой гари, до него донесся едва уловимый аромат - сладковатый, теплый. Жженый миндаль. Миндаль. Пахло марципаном.

И мир рухнул.

Не сейчас, - сурово приказал он себе. Но память уже не слушалась. Она была сильнее его воли.

Они шли по этому самому двору. Вернее, его папа, Дмитрий, шел широко и быстро, а он, десятилетний Артем, почти бежал рядом, едва поспевая, его маленькая рука была целиком и полностью укрыта в огромной, теплой, шершавой ладони отца. Это было чувство абсолютной безопасности. Весь мир был закован в броню из этой ладони.

- Значит, так, капитан, - отец снова взял его на руки, высоко, под самое небо, и Артем визжал от восторга. - Видишь вон тот сугроб? Там, по данным разведки, засели рептилоиды. Наша задача - незаметно подобраться и обезвредить!

- Есть обезвредить! - задыхаясь, кричал Артем.

Отец смеялся. Его смех был густым, грудным, похожим на далекие раскаты грома, в котором не было ни капли зла. Он пах табаком, морозом и чем-то своим, ни на что не похожим - папиным. Он посадил Артема на плечо, одной рукой придерживая за ногу, а другой доставая из кармана бумажный кулек.

- Подкрепление, боец. Чтобы силы не иссякли.

В кульке были фигурные прянички, покрытые розовой и белой глазурью. Они пахли ванилью и тем самым жженым миндалем. Марципаном. Артем откусил голову зайчику. Сладкий восторг разлился по всему телу. Отец смотрел на него, и в его глазах светилось что-то огромное, теплое, бесконечное. Любовь. Просто любовь.

- Пап, а мы завтра тоже так пойдем? - с набитым ртом спросил Артем.

- Ага. И послезавтра. И всегда. Пока ты не вырастешь и не станешь таскать на плечах своего старика.

Они дошли до края тротуара. Отец поставил его на землю, поправил на нем шапку.

- Держись крепче, сынок.

Он снова взял его за руку. Крепко-крепко. Так крепко, что, казалось, никакая сила в мире не сможет ее разомкнуть.

И они шагнули на пешеходный переход.

Артем так и не запомнил цвета машины. Не запомнил ее марку. Не запомнил лица водителя. В его памяти навсегда остался лишь один, растянувшийся в вечность кадр:

Отец, обернувшийся к нему, с улыбкой, полной того самого марципанового счастья. Его губы шевельнулись, он хотел что-то сказать. Последние слова. Которые Артем так и не услышал.

Потом был звук. Не грохот, не скрежет. Оглушительный, вселенский ХЛОПОК. Удар такой силы, что его почувствовала земля.

И ладонь… Ладонь, которая только что была такой теплой и сильной, вдруг разжалась. Мгновенно и безвольно. Его собственную руку резко дернуло назад, и он чуть не упал.

Наступила тишина. Абсолютная, звенящая, неземная. Длиной в одно сердцебиение. Два.

Потом кто-то закричал. Пронзительно, по-звериному. Кричала женщина на обочине. Потом закричали другие. Потом завыла сирена.

Но самый первый крик, тот, что разрезал тишину, вырвался из его собственной груди. Бессловесный, полный такого ужаса и непонимания, что мир в одно мгновение раскололся на ДО и ПОСЛЕ. На «когда папа был жив» и «когда его не стало».

Он стоял и смотрел на пустую, холодную ладонь, в которой только что была его вселенная. И смотрел на то, что лежало на проезжей части, в нескольких шагах от него. Он не понимал, что это. Это было что-то сломанное, неестественное, в пальто, которое он узнавал.

А на асфальте, рядом с растерзанным пряником, медленно расползалось алое пятно. Оно было похоже на огромный, только что распустившийся цветок. Цветок смерти.

Вот так. От смеха до крика. От теплой ладони до ледяного асфальта. От марципана до крови.

Артем стоял, сжимая рукоять метлы так, что суставы на его пальцах побелели. Он дышал рвано и часто, выдыхая в морозный воздух облачка пара, похожие на стенания. Он снова был здесь, в своем дворе. Не десятилетним мальчишкой, а двенадцатилетним стариком.

Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующие слезы. Он не плакал. Он забыл, как это делается.

Он посмотрел на спящие окна. Где-то там, за одним из них, спали дети, которые завтра утром проснутся и с криком «папа!» побегут будить своих отцов. У них было «всегда».

А у него был двор. И метла.

Он с силой ткнул метлой в невидимого врага, в прошлое, в боль. Лезвие скребка злобно заскрежетало по асфальту.

Артем с силой ткнул метлой в невидимого врага, в прошлое, в боль. Лезвие скребка злобно заскрежетало по асфальту, высекая крошечные искры. Этот звук вернул его в настоящее. Он был тенью. Но тенью, которая знала, что такое свет. И поэтому ненавидела темноту.

Артем двинулся вперед, его движения стали размеренными, почти ритуальными. Каждый взмах метлы был выверен, каждый наклон за осколком стекла или смятым пакетом - точен. Он не просто убирал мусор. Он проводил черту. Между хаосом и порядком. Между вчерашним днем, полным чужих голосов, пустых бутылок и материнских слез, и сегодняшним, который принадлежал только ему.

«Вот окурок, - думал он, подцепляя его совком. - Кто-то стоял здесь вчера вечером, нервно курил, смотрел на окно, ждал кого-то или, может, не решался зайти. А теперь его нет. А окурок - есть. Чужое настроение. Чужой мусор».

Он сгребал его в ведро.

«А вот обертка от шоколадки. Детская. Ее, наверное, обронил тот карапуз из третьего подъезда, которого бабушка всегда закутывает в триста одежек. Он шел из магазина, радостный, жмурясь от солнца, которого уже нет, и не заметил, как выронил. У него есть бабушка, которая вяжет ему носки и ругает за разбросанные вещи. А у этого клочка фольги больше нет хозяина. Он ничей. Как и я».

Мусор в ведре. Еще одна частица хаоса, обезвреженная, поставленная на свое место.

Это был его мир. Эти два двора, раздавленные друг к другу серыми боками панельных девятиэтажек. Его территория. Единственное место на всей планете, где он был не Артемом, сыном алкоголички, не парнем из неблагополучной семьи, за которым в школе учителя смотрят с жалостью и опаской. Здесь он был Архитектором. Демиургом.

Он поднял голову и медленно провел взглядом по темным квадратам окон. Они были похожи на печатные платы какого-то гигантского, спящего компьютера. И за каждым из них - своя программа. Своя жизнь.

«Вот там, на четвертом этаже, - семья Петровых. - Он - инженер, она - учительница. У них девочка-подросток, Машка. В семь утра они все вместе садятся завтракать. На столе - каша, бутерброды с сыром, чай. Они смеются. Он шутит про работу, она рассказывает про какого-то хулигана в классе, Машка хмурится и говорит, что не хочет носить эти дурацкие колготки. Они спорят. Они ссорятся. Они мирятся. Это нормально. Это по-настоящему».

Его рука сжала древко метлы. Не от злости. От жгучего, острого, почти физического желания хоть на секунду оказаться за тем окном. Почувствовать это тепло.

«А вон там, на самом верху, угловая квартира. Там живет старик, бывший военный. Он встает в шесть, делает зарядку, потом выходит с собакой, породистым немцем. Гуляет не спеша. Собаке лет десять, она уже старая. Он разговаривает с ней тихо, ласково, как с ребенком. А потом возвращается, и из его окна доносится запах кофе. Настоящего, молотого. Не как у нас из банки».

Он представлял себе эти запахи, эти звуки, эти сцены с такой ясностью, будто смотрел сериал. Это было его тайное знание. Его коллекция нормальных жизней.

Именно это и было его мотивацией. Не деньги. Деньги - это просто бумага, которую он складывал в банку из-под кофе, чтобы купить себе завтра. Нет. Его мотивацией были эти окна. Эти призрачные, идеальные миры за стеклами.

«Они спят. Они видят сны. Они не знают, что прямо сейчас, пока они в тепле и безопасности, кто-то наводит для них порядок. Чистит их мир. Чтобы утром, когда они выйдут на улицу, их не встретили окурки, плевки и битое стекло. Чтобы их дочь не наступила в собачью кучу. Чтобы их старый пес не порезал лапу».

Он делал их жизнь лучше. Чище. Более правильной. И пока он это делал, он сам, на эти полтора часа, становился частью этого правильного мира. Он был его невидимым стражем. Хранителем.

Холодный ветер пронизал его насквозь, но он его почти не чувствовал. Внутри него горел костер. Костер целеустремленности. Одинокая, но яркая звезда ненависти к тому бардаку, тому хаосу, что поглотил его собственную жизнь. Он не мог навести порядок в своей квартире. Не мог заставить мать перестать пить. Не мог воскресить отца.

Но здесь, на этом клочке асфальта, под равнодушными глазами спящих окон, он был Богом. И его воля была - чистота. Его закон - порядок.

Он распрямил спину, сгребая в кучу последние опавшие листья, припорошенные инеем. Скоро рассвет. Скоро его царству придет конец, и ему придется снова стать просто Артемом. Но пока он поднял полное ведро и понес его к мусорному контейнеру. Каждый его шаг был твердым. Уверенным.

«Ничего, - подумал он, глядя на первые розовые полосы на востоке. - Ничего. Я еще построю свой мир. Не здесь, в чужих дворах. А свой собственный. С теплым светом в окнах и запахом кофе по утрам. Обязательно построю».

А пока что он достал скребок и принялся счищать с лавочки у подъезда наледь. Слой за слоем.

Глава 2: Договор

Голод был единственным, что оставалось у него по-настоящему своему. Не просто пустота в желудке, а нечто большее - тупая, навязчивая сверлящая боль где-то в самом нутре, которая становилась его вторым «я». Она мешала думать о школе, о том, как другие дети на перемене достают из рюкзаков бутерброды, завернутые в чистую бумагу. Она заглушала даже стыд.

Артем стоял на кухне, зажав в руке последнюю пятирублевую монету. Мать дала ее три дня назад, сказав: «Купи себе чего-нибудь». Он не купил. Он растягивал ее, как мог, покупая в день по булке хлеба. Но сейчас в кармане была одна эта монета, а в холодильнике - пустота, пахнущая затхлостью и одиночеством. На столе - пустая бутылка из-под дешевого портвейна и окурок, притушенный о ее край.

Он посмотрел на дверь в ее комнату. Оттуда доносился пьяный храп. Он знал, что будить бесполезно. В лучшем случае она что-то прохрипит и повернется на другой бок. В худшем - начнет кричать. В ее сумочке, которую он уже проверил краем глаза, тоже было пусто.

Именно в этот момент, под аккомпанемент голодного спазма и материнского храпа, в нем что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Страх, неуверенность, детская надежда на то, что «взрослые все сами решат» - все это сгорело в один миг, как та бумажка, на которой он пытался решить задачу по математике, сидя на полу в прихожей при свете тусклой лампочки.

«Она не справится. Никогда».

Мысль была простая, как тот голод в животе. И такая же безжалостная. Он посмотрел на свои руки. Двенадцатилетние, еще детские, но уже достаточно сильные. Он посмотрел на грязный пол на кухне, на пыль в углах, на мусор, который некому было вынести.

И тут его взгляд упал на объявление, приклеенное скотчем к стенке лифта, которую он видел каждый день. Оно было уже старое, порванное по краям. «Требуется дворник. Обращаться к председателю ТСЖ».

Сердце вдруг заколотилось с новой, незнакомой частотой. Не от страха. От предчувствия. От возможности.

Он подошел к раковине, плеснул в лицо ледяной воды, стараясь смыть и остатки сна, и последние следы детской беспомощности. Потом нашел на балконе самую потрепанную, но целую тетрадь - ту, что мать не успела исписать или порвать. Вырвал из нее чистый лист. Взял карандаш.

Он не писал заявление. Он писал бизнес-план. Так он еще не называл это, но инстинкт подсказывал ему правильный путь.

«Убирать двор. Рано утром. С 4.00 до 6.00. Чтобы никто не видел». Почему рано? Потому что он не хотел жалости. Не хотел, чтобы его одноклассники или их родители видели его с метлой. Это была его тайная операция. Его война за выживание.

«Сколько брать?» Он прикинул в уме. Булка хлеба стоила 25 рублей. Пачка макарон - 40. Молоко - 60. Ему нужно было на еду хотя бы 100 рублей в день. Но он не мог просить 100. Это казалось огромной, нереальной суммой. Он написал: «200 рублей в день». Зимой, когда снег, - «300». Цифры вышли дрожащие, неровные.

Потом он сел и стал репетировать. Стоя перед зеркалом в прихожей, он смотрел на свое бледное, слишком серьезное отражение.

«Здравствуйте. Меня зовут Артем. Я хочу предложить вам услуги по уборке территории». Звучало глупо, по-книжному. Он смял мысленный листок.

«Я буду убирать ваш двор. Каждое утро. Буду делать чисто. Платить можно каждый день». Слишком просто, почти нагло.

Он глубоко вдохнул. Нужно было найти что-то среднее. Что-то, что покажет, что он не попрошайка, а деловой партнер. Пусть и странный, двенадцатилетний.

«Здравствуйте. Я живу в этом доме и вижу, что дворы нуждаются в регулярной уборке. Я готов выполнять эту работу ежедневно, с четырех до шести утра. Мой труд будет стоить 200 рублей в день. Вам не нужно оформлять меня официально, платить налоги. Это будет наша личная договоренность».

Да. Так лучше. Он повторил эту речь еще раз, глядя себе в глаза. Его голос не дрогнул.

На следующее утро, в семь, когда мать еще спала мертвым сном, он вышел из дома. Не в школу. Он пошел к дому номер 15, где, как он знал со слов соседок, жила председатель ТСЖ, Валентина Ивановна - женщина строгая, с пронзительным взглядом.

Его ладони вспотели, а сердце стучало где-то в горле. Он стоял у двери, не решаясь позвонить. Он представлял, как она засмеется, захлопнет дверь, пожалуется матери… Но за спиной у него был пустой холодильник и та самая, все еще сверлящая боль под ложечкой.

Он нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, с пронзительным взглядом и усталыми складками у рта - Валентина Ивановна, председатель ТСЖ. На Артема она посмотрела с откровенным недоумением.

- Тебе чего, пацан? Прописка не та? Иди, матери скажи, разберётся.

- Здравствуйте, Валентина Ивановна. Меня зовут Артем. Я по поводу работы дворником, - выпалил он, стараясь говорить максимально низко и чётко.

Валентина Ивановна закатила глаза.

- Работы? Ты с дуба рухнул? Глаза-то открой - тебе на работу ещё лет пять расти! Да по документам ты никуда не пройдёшь. Иди уроки учи.

В её голосе не было злобы, лишь привычное раздражение от ежедневной суеты. Она уже хотела закрыть дверь.

- Я это понимаю, - не отступал Артем, делая шаг вперёд. - Поэтому предлагаю компромисс. Вы платите мне ровно половину от ставки дворника. Остальное берёте себе. А как это провернуть, вы наверняка знаете лучше меня.

Он произнёс это не как просьбу, а как деловое предложение. В его глазах не было ни капли детской наивности, только холодный расчёт. Валентина Ивановна замерла, придержав дверь. В её взгляде промелькнул интерес, быстро сменившийся опаской.

- Да я-то знаю… - пробормотала она. - А вот проверка с районной управы может в любой день нагрянуть. Так не пойдёт. Слишком рискованно.

Артем почувствовал, как почва уходит из-под ног, но отступать было некуда. Он вспомнил обрывки разговоров, подслушанных у подъезда, и сделал свою последнюю ставку.

- Вы можете оформить кого-нибудь из знакомых, - тихо, но чётко сказал он. - Я слышал, некоторые даже за это доплачивают, чтобы стаж шёл.

В глазах Валентины Ивановны что-то щёлкнуло. Артем попал в точку. Она вспомнила свою тётку, которой до пенсии не хватало двух лет стажа, и которая готова была платить, лишь бы её куда-то «пристроили». А потом - соседку-инвалида, которая и ходила-то с трудом. «Оформить на них, а работать будет он. Стаж идёт, пенсия копится, они довольны, я с их же выплат ему отстегну… Да и себе процент останется». В её голове, привыкшей к мелким хозяйственным аферам, сложился чёткий, прибыльный план. Она отодвинула дверь и внимательно, уже без раздражения, оглядела мальчишку. Перед ней стоял не ребёнок. Стоял странный, не по годам острый деловой партнёр. В его сжатых кулаках и прямом взгляде читалась такая взрослая, выстраданная решимость, что ей стало почти не по себе.

- Ладно, - выдохнула она, и в её голосе появились нотки деловой сухости. - Договорились. Буду платить тебе двести рублей в день. Зимой, когда снег, - триста. Платить буду раз в неделю, в субботу, за выполненную работу. - Валентина Ивановна сделала паузу, подсчитывая свою выгоду. Ставка дворника 500 рублей обычая ставка и 800 зимняя, она имела выгоду с каждого. - Начнём с понедельника. Приходи в четыре утра. Ровно. Инвентарь в подвале, ключ у консьержки, Софьи Михайловны. Я ей скажу. Деньги будешь получать у меня. - Она пристально посмотрела на него, и её взгляд стал ледяным. - И чтобы чисто было, слышишь? Ни одной бумажки. Иначе - ни копейки. И всё, конец договорённостям.

Артем почувствовал, как камень спадает с души. Внутри всё дрожало от облегчения и торжества, но на лице он сохранил ту же деловую серьёзность. Он кивнул, коротко и твёрдо.

- Хорошо. Я не подведу. Спасибо.

Он развернулся и пошел прочь. Он не побежал и не запрыгал от радости. Он шел ровно, чувствуя, как с каждым шагом внутри него затвердевает что-то новое, прочное, стальное. Он только что заключил свой первый в жизни договор. Он только что получил свою первую работу.

Голод в животе никуда не делся. Но теперь у него был план, как его утолить. И не только его. Теперь у него была цель. И первая, самая главная победа.

Глава 3: Стая

Идея пришла к нему так же внезапно и практично, как все остальные. Ранним утром, закончив подметать, он увидел, как из подъезда вышла взволнованная женщина в дорогом халате, с трудом удерживая на поводке маленькую, трясущуюся от возбуждения таксу.

- Ну, Белка, ну потерпи же, мамочка сейчас... - она беспомощно оглядывалась, пытаясь и удержать собаку, и найти для нее подходящее место.

Артем наблюдал за этим несколько минут. Потом его взгляд перешел на другие подъезды. Вот пожилой мужчина, с трудом передвигающийся, выводит старого сеттера. Вот деловая женщина, нервно поглядывая на часы, пытается заставить овчарку сделать свои дела побыстрее. Время. Им всем не хватало времени. А у него оно было. Ровно с шести до семи утра, между уборкой и школой, образовывался час. Час, который можно было монетизировать.

Он подошел к женщине с таксой. Она смотрела на него с опаской - незнакомый подросток в рабочей одежде.

- Извините, - сказал Артем, стараясь говорить максимально спокойно. - Я вижу, вы торопитесь. Я могу погулять с вашей собакой. Час. Сто рублей.

Женщина скептически покачала головой.

- Спасибо, нет. Она незнакомых не любит. Да и вообще...

Но «Белка», словно желая доказать обратное, вдруг рванула с такой силой, что поводок выскользнул из рук хозяйки. Вместо того, чтобы убежать, такса подбежала к Артему и впилась зубами в его поношенную штанину, яростно рыча.

Боль была острой и внезапной. По коже поползли звездочки. Но Артем не оттолкнул ее, не закричал. Он замер. Он смотрел на это дрожащее, перепуганное существо, понимая, что ее агрессия - это лишь маска страха.

- Видите? - с обреченностью сказала женщина. - Она у нас такая нервная.

Артем медленно, очень медленно присел на корточки, не делая резких движений.

- Ничего, - тихо сказал он, глядя в блестящие глазки-бусинки. - Ничего страшного. Бояться - это нормально.

Он не пытался ее погладить. Он просто сидел и ждал. Спустя минуту собака разжала челюсти. Она отступила на шаг, все еще рыча, но уже без прежней ярости. Артем достал из кармана кусочек заранее припасенного хлебного мякиша и положил его на асфальт перед собой. Белка настороженно обнюхала, потом схватила и проглотила.

- Я буду гулять с ней каждый день в шесть утра, - поднявшись, сказал Артем женщине. - Если что-то случится - я живу в семнадцатом доме, меня все знают. Вы ничего не теряете.

Женщина, пораженная его терпением, вручила ему поводок. Так у него появился первый клиент. И первый шрам.

Эта первая прогулка стала для него университетом. Белка тянула, путалась под ногами, лаяла на каждую птицу. Он понял: одного желания заработать мало. Нужна система.

Он завел тетрадь. Не школьную, а свою, деловую. На первой странице он вывел: «Кинология. Наука о выживании».

Система Артема:

Карта маршрутов. Он составил в уме три разных маршрута по дворам и ближайшему скверу, чтобы собаки не привыкали к одному и тому же и не скучали.

Классификация поводков. Рулетка - для трусливых и непослушных, чтобы контролировать дистанцию. Короткий кожаный поводок - для крупных и спокойных. Длинный - для тех, кого можно отпустить на пустыре, предварительно убедившись в безопасности.

Снаряжение. Он сшил себе просторный жилет с множеством карманов. В одном - лакомства (теперь не хлеб, а специальные косточки из ближайшего зоомагазина, купленные оптом). В другом - пустые пакетики и перчатки. В третьем - запасные карабины и аптечка с перекисью и бинтом, купленные на первые деньги.

Психология. Он начал изучать характеры. Белка - «Истеричка». Сеттер Марс - «Философ». Овчарка Рекс - «Охранник». Он давал им имена в уме, не те, что дали хозяева. Эти клички отражали их суть. Он узнавал, кого нельзя подпускать к кошкам, кто боится машин, кого нужно первым подводить к другим собакам для социализации, а кого - выгуливать строго в одиночку.

Через месяц у него было уже пять постоянных клиентов. Выгуливать их поодиночке он уже не успевал. И тогда он совершил свой самый рискованный шаг.