Подземный Демиург

Алекс Сити

Подземный Демиург

Глава 1

Все мы в одной связке. Люди труда. И не важно, что именно ты делаешь. Хлеб или слово.

Пролог

Он уставился на меня и улыбнулся. Едва заметно, уголками губ.

— Хорошо, — сказал он. — Но сначала я хочу вам показать свой винный погреб. У меня удивительная коллекция вин. И я очень хочу, чтобы мы с вами выбрали бутылочку для предстоящего разговора.

— Ну что же, я не против, — я пожал плечами. — Ведите!

Он открыл дверь на кухне. За ней была тёмная лестница вниз.

— После вас, — сказал этот гад.

Я начал спускаться, он шёл за мной. Я слышал его шаги за спиной — медленные, ровные. Я не мог посмотреть назад. Сердце яростно стучало, видимо, уровень адреналина зашкаливал. Помню, прыгал с тарзанки в молодости. Ощущение было похоже на первые секунды падения.

Он щёлкнул выключателем. Тусклая лампочка на проводе загорелась.

Чугунная ванна с облупившейся эмалью, большие канистры с предупреждающими знаками. Тёмные пятна на полу, которые я не хотел рассматривать.

— Ну вот, — сказал он. — Винный погреб.

Я стоял у стены и не двигался.

— Не то, что ты ожидал? — спросил он.

— То, — сказал я. — Именно то.

Он замолчал. Я услышал, как он достаёт с полки что-то. Медленно, не спеша.

В его руке сверкнул нож. Необычной формы — три ниспадающих листа. Клинок расширялся вверх от рукоятки. Этот урод держал тесак спокойно, как держат вещь, к которой привыкли.

— Достопочтимый сэр, — сказал он. — Вот он, ваш сюрприз. Это я, собственной персоной.

Он сделал шаг вперёд. Я — шаг назад. Спиной почувствовал стену, дальше некуда.

— И что ты будешь делать? — мне не надо было изображать страх. Сердце выпрыгивало из груди, нож наглухо приковал мой взгляд.

— Я знал, что ты припрёшься ко мне рано или поздно. Следил за этой сукой, твоей подружкой, а тут и ты нарисовался. С того дня я старался держать тебя в поле зрения. Если уж следователь прокуратуры просит у кого-то помощи, то это должен быть умный парень как минимум.

Я сглотнул, в горле стремительно пересохло. Голос опять дрогнул.

— И что теперь? — повторил я.

— А теперь, мой юный друг, мы постараемся закрыть эту маленькую проблемку. Ты мне расскажешь, каким образом ты вышел на меня. Всё-всё, что успел накопать. Расскажешь, кто и что знает о твоих расследованиях. И дальше... поглядим, что дальше.

— Знаешь, так не пойдёт, — вдруг заорал я. — Я провёл расследование! Я должен его завершить! Рассказывай! Без вранья!

Говнюк расхохотался мне в лицо:

— Какие же вы борзые! Одной ногой в могиле, а туда же — условия диктует. Ну ладно, поиграем.

Он подошёл ближе. Поиграл своим ножом — я бы назвал его скорее саблей. — Отлично, хороший мальчик. Поговорим? Что хочешь знать?

— Скажи, сколько было жертв?

Он усмехнулся. — Это просто. Семь.

Я знал, что это ложь. Пять. Я знал каждое имя. Но он сказал «семь». Как будто хотел, чтобы я поверил.

— Зачем? — спросил я. — Зачем ты это делал?

Он опустил руку с ножом.

— Власть! Они уже твои вещи, понимаешь? Что ты делаешь со своими вещами, ну когда сломались, устарели, больше не нравятся? — отчеканивал этот ублюдок. — Правильно, дружок, ты несёшь их на помойку и выбрасываешь.

Я не смог сдержать гримасы омерзения от его гнусных речей.

— Когда ты держишь в руках чью-то жизнь, — продолжил этот паук, — ты чувствуешь себя богом. Это ты все за них решаешь. Ты. Никто другой. Не судьба, не случай, не ваши законы. Ты.

Он сделал шаг назад. Посмотрел на ванну, потом на меня.

— Они смотрели на меня. Все. Сначала — со страхом. А потом — с мольбой. И это... это лучшее, что есть в жизни. Лучше секса. Лучше денег, лучше всего.

Он наконец заткнулся, этот урод.

Но я хотел спросить ещё. Про Катю, про Марию. Про то, почему они.

Но не успел.

Он нажал на что-то рядом с полкой. И я услышал шипение, резкое шипение.

Я рванул вперёд, но поздно. Я знал, что надо задержать дыхание.

Но не успел.

Успел сделать два шага, а потом ноги стали ватными, и я вырубился.

..................................................................................................................................................................

Чужой взгляд

2 июля

Кладбище старое.

Могилы стоят плотно, ограды почти соприкасаются, липы смыкаются над головой — и даже в полдень здесь темно. Я приехал не потому, что хотел, а потому, что так было надо.

Наташа сказала, что будет с братом, с родителями Кати.

За четыре дня до этого я был у патологоанатома, взглянуть на тело Кати и послушать специалиста. В то же утро нашли того, кого посчитали убийцей. Он якобы покончил с собой.

Наташа привезла меня, представила как коллегу и уехала:

«Я не могу на неё смотреть. Такую. Выслушай всё сам, потом расскажешь».

Что увидел и услышал — отдельный разговор.

Я шёл по главной дорожке, мимо покосившихся крестов и венков с выцветшими лентами. Мать похоронили здесь шесть лет назад. Оградка покрашена — свежей серой краской, ровно, без потёков.

А я не красил.

Остановился. Посмотрел.

Краска свежая, но не сегодня. Дня два, может, три. Кто-то приходил. Кто-то красил. Я не знал кто и не понимал зачем. Но что-то в этом было.

Что-то, что напрягало.

Посмотрел на фотографию под стеклом. Мать улыбалась как всегда. Я смотрел и ничего не чувствовал. Будто это не она, будто это чужая могила, чужая фотография. Я не знаю, почему так. И я не стал об этом думать. Пошёл дальше.

Мимо других могил, других имён. Смотрел на даты. Кто-то жил долго, кто-то — нет. Молодые, совсем молодые.

Как Катя.

Как Настя.

Как Марина.

Я уже знал эти имена, знал их лица. Они были в папке. И теперь они были здесь. Или не здесь.

У входа, на скамейке, сидел сторож — сгорбленный, в телогрейке, с ключами на поясе.

Он долго смотрел на меня и потом сказал:

— Хороните?

— Нет. Пришёл на похороны как друг.

— А. — Он кивнул. — Много сегодня.

— Много, — согласился я.

— Пятая, — сказал он. Не спросил. Просто сказал. — За три месяца. Пятая.

— Знаю, — сказал я.

— Мать твою помню, — сказал он вдруг. — Шесть лет. Оградку кто-то покрасил. Не ты?

— Не я.

И я побрел туда, где сейчас должны были хоронить Катю.

Я вспомнил кафе «Синичка». Она сидела напротив, кофе не пила.

Крутила чашку и тихо говорила про девушек. Про то, что никто не видит системы. Про то, что она одна.

Я слушал и думал: не моё. Не хочу, не буду.

А потом она сказала:

«Больше некому».

И я согласился. Не потому что поверил. А потому что надо было ей помочь. Ну или хотя бы попытаться.

Катю Мурашову я не знал. Девятнадцать лет, студентка педагогического, племянница Наташи. Но Наташу знал с первого класса. И её брата. Поэтому я сейчас здесь.

Народу много. Больше, чем ожидал. Стояли плотно, от ограды до дорожки.

Родители Кати, Сергей и Нина, впереди.

Сергей — крупный, обрюзгший, с залысинами и красными глазами — держал жену за руку и смотрел в землю. Нина, маленькая, сухая, в чёрном платке, не отводила глаз от гроба.

Рядом — тётка Вера, полная, с заплаканным лицом, то и дело вытирала нос платком. Дядя Костя, брат Сергея, высокий, седой, стоял в стороне и курил, хотя на кладбище не курят.

Дальше соседи.

Старуха Ананьева из пятого дома, в старом пальто, с авоськой.

Молодая пара с третьего этажа, держались за руки, девушка всхлипывала.

Мужики с автобазы, где работал Сергей, — трое, в одинаковых куртках.

Однокурсники Кати — стайка девушек в тёмном.

Преподавательница, пожилая, в очках.

Школьная подруга, которая плакала громче всех.

Все пришли. Все, кто знал. Все, кто любил. И все, кто боится. Это не просто похороны. Погибла молодая красивая девушка.

Похищена и убита.

В толпе шептались.

Женщина в сером платке качала головой:

«Пятая. Пятая за три месяца. Господи, когда это кончится».

Другая, худая, с авоськой, перекрестилась:

«Говорят, её в лесу нашли. Собака привела. Страшно подумать, что он с ней делал».

Первая вздохнула:

«Теперь дочку в школу провожаю. И встречаю. Каждый день».

Вторая кивнула:

«Все так. Весь город так. Мужики вон злые ходят».

Я посмотрел на мужчин. Стояли молча, сжав кулаки. Лица тёмные. Кто-то сплёвывал под ноги. Никто не разговаривал. Только желваки ходили. Я знал это чувство. Сам так стоял. Когда не можешь ничего сделать, но и уйти не можешь. Только ждёшь, злишься на всех. На себя.

Женщины продолжали шептаться.

«Говорят, это он. Тот, что повесился. Дело закрыли».

Другая качала головой:

«Не верю, не он это. Это кто-то другой. Он ещё в городе».

Первая вздрогнула:

«Тише ты, услышит».

Вторая усмехнулась:

«Кто услышит? Его здесь нет».

И всё равно оглянулась. Все оглядывались.

Каждый чувствовал: страх не отступил и повис над ними, над всем серым городом.

Наташа стояла рядом с братом, чуть позади родителей. В тёмно-синей рубашке, без погон, с коротко стриженными волосами. Бледная как мел. Глаза красные, но сухие. Она не плакала при людях. Никогда. Кольцо бабушки на пальце — серебряное, с бирюзой. Крутила его медленно, туда-сюда. Привычку эту знал с детства. Она нервничала.

Я смотрел на неё и видел: она винит себя. Думает — если бы не позвала меня. Если бы не начала копать. Может, Катя была бы жива. Я ничего не мог сказать. Сам думал то же самое.

Вокруг могилы ждали трое рабочих. Двое с лопатами, третий — высокий, в тёмной куртке, руки в карманах. Смотрел на гроб. Долго, без выражения. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на остальных. Не потому что заметил что-то. Просто он не отводил глаз. Такое мне не понравилось.

У ворот стоял Багров — владелец клуба «Ночной». Я был у него в клубе недавно. Дорогие часы, ровная спина. Он не смотрел на могилу. Смотрел на людей. Рядом — ещё один, повыше, в тёмной куртке. Он посмотрел на Наташу. Потом на меня, коротко и быстро отвернулся.

В стороне курил Фрол — муж Марии. Я тоже с ним говорил на днях. В рабочей куртке, усталый. Стоял один, не уходил.

Мое внимание привлек молодой парень в куртке, с телефоном. Держал его на уровне груди и снимал. Медленно, обводя толпу. Видимо оперативник, фиксировал лица. Наташа что-то говорила об этом.

Священник читал, голос тонул в ветре. Я смотрел на других людей. Кто с кем, кто один, кто смотрит на могилу, а кто отводит взгляд. Ждал, что-то зацепит, но ничего не цепляло.

Лица, горе, растерянность, страх.

Рабочие взялись за верёвки и опустили гроб. Верёвка скрипнула, гроб глухо коснулся дна. И на секунду стало тихо.

И в этой тишине Сергей сорвался.

Он отпустил руку жены. Шагнул вперёд. Лицо перекосило. Глаза белые.

— Это ты! — крикнул он. Ни на кого конкретно. На всех. — Ты её не уберегла! Ты! — повернулся к Наташе. Пальцем в неё. Рука дрожала.

— Ты должна была! Ты следователь! Это ты виновата! Ты её не спасла!

Нина схватила его за руку. Он вырвался. Шагнул к Наташе. Она не двинулась, стояла бледная. Её рука с кольцом замерла, пальцы сжались в кулак. Кольцо врезалось в кожу, больше не крутила.

— Уходи! — крикнул он. Голос сорвался. — Уходи отсюда! Ненавижу тебя! Это ты привела его! Ты во всём виновата!

Дядя Костя подошёл, взял его за плечи. Мужики с автобазы — тоже оттаскивали. Сергей всё кричал. Уже не словами, зверем. Пока не обмяк и не осел на руки мужиков. Заплакал, громко, по-детски.

Наташа стояла не двигаясь. Не сказала ни слова, только смотрела на брата. В глазах — слёз нет, что-то хуже. Будто внутри что-то сломалось, медленно и не слышно.

Она повернулась и пошла. Мимо рабочих, мимо ограды, мимо толпы. Села в автомобиль, дверь хлопнула. Машина завелась и уехала.

Сергей был прав. Не в том, что она виновата. А в том, что кто-то должен был сказать это вслух. И это сказал он. На похоронах своей дочки.

Рабочие закончили и разошлись. Один сел в «газель», второй — в «Ниву», третий, высокий, — в большую чёрную машину. Двигатели заурчали и автомобили уехали. Стало тихо.

Я стоял у могилы, смотрел на фотографию. Девушка улыбалась.

Собственно говоря, дело закрыто, можно наконец уезжать. Тот, кого подозревали в похищении и убийстве мёртв.

Якобы сам. Всё сходится, его трофеи на столе. Я не знал почему, но чувствовал: это подстава.

Кто-то другой убрал его, кто-то повесил на него все преступления. И этот кто-то — до сих пор в городе, на воле, живой и довольный своей победой.

Что-то вдруг щёлкнуло у меня в голове.

Не мысль, ощущение.

Этот человек — здесь. Здесь. Среди могил. Среди тех, кто приходил сюда сегодня. Он был здесь, смотрел на меня, на Катю, на всех скорбящих. Надо будет внимательно посмотреть запись похорон. Я не уеду пока не найду эту мразь.

Племянница — не случайность, он выбрал её намеренно. Потому что она — Наташина. Это удар по Наташе и нашему расследованию. Он хотел, чтобы все поняли: можно достать любого. Даже самого близкого.

А значит, следующая — Наташа. Не потому что он её выбрал. А потому что она — тот, кто ищет. Пока ищет — она цель. Если я уеду — она останется одна. С этим убийцей, который, возможно, уже следит за ней.

Мне можно уехать завтра или сегодня. Работа, привычная жизнь. Если я уеду, то предам не только Наташку, точно предам самого себя. Я уже ошибся однажды.

И Катя умерла.

Теперь — второй шанс. Если упущу — это конец. Не для жертвы. Для меня.

Я остался. Не героически, но зато зная, что теперь я — тоже цель. Что я рискую всем.

Только если уеду — потеряю больше.

В голове всё ещё стоял крик Сергея пока я двигал в сторону своей машины.

И лицо Наташи — белое, без слёз.

Издалека увидел, что под дворником — клочок бумаги. Вот она, сложенная вдвое, белая записка. Посмотрел по сторонам. Кладбище пустое, только сторож на скамейке.

Взял записку, развернул. Печатные буквы, ровные, без подписи.

«Возвращайся к себе. Даю неделю. Или она умрёт».

Я стоял и смотрел на эти буквы. Долго. Руки трясло, не от страха, от злости.

Он всё знал. Знал, что я остался ради неё, что не уеду. И теперь даёт мне неделю. Семь дней. Чтобы я собрал вещи и исчез. Или чтобы она умерла.

Я скомкал записку, но потом разгладил и убрал в карман. Пальцы не слушались. Я заставил их. Один за другим. Потому что если я сейчас расклеюсь — всё зря.

Достал из кармана потертую монетку. Старую, чешскую, в двадцать крон.

Святой Вацлав на коне — с одной стороны. Лев — с другой. У меня такая привычка - катать по костяшкам эту золотистую монетку. Туда-сюда. Проверять, что руки ещё мои. Что я ещё держу ритм.

Монетка пошла. С указательного на средний. Потом на безымянный. Потом обратно. Ровно. Я смотрел на неё и дышал. Медленно. Считал. Один. Два. Три. Руки слушались. Значит, я ещё здесь. Значит, ещё могу. Ускорял движение постепенно, плавно, пока не дошел до своего максимума.

Она соскочила с мизинца и звякнула о бордюрный камень.

И тогда — не сдержался. Всё, что копилось — крик Сергея, лицо Наташи, записка, страх, злость, беспомощность — поднялось и ударило. Я развернулся и со всей силы пнул колесо ногой:

— Сука!

Боль прострелила ногу, настоящая. Я стоял, опершись на дверцу, и дышал. Через зубы. Колесо даже не вздрогнуло. Машина — тоже. Только я с ноющей ногой. С этой запиской в кармане, с пустотой и отчаянием.

Я сел в машину и выехав с территории свернул на дорогу. Большая чёрная машина стояла на обочине. В салоне темно и тихо.

Я проехал мимо и почувствовал: оттуда смотрят, долго не отводя взгляд.

Кладбище осталось позади.

Неделя.

Ехал домой и думал: это не конец. Это начало.

КОНЕЦ ГЛАВЫ