Севастопольский подземник: Выход наверх

— Не спросил.

— В другой раз спросите.

Он сошёл с порога и направился к навесу. Стол стоял пустой. Инструмент Кузьма убрал в ящик, доски выскоблил и вытер насухо, а на угол положил свою линейку. Сам он сидел рядом на чурбаке и ел, держа миску на коленях.

— Занято, Арсений Фомич.

— Чем занято? Линейкой?

— Шашками. После обеда. — Кузьма подумал и прибавил: — И чтоб на нём не ели.

— Это стол.

— Это верстак, пока я пилю. Сало в дерево уйдёт, потом уголь пятнами ляжет. Мне клетки чернить.

— Каша стынет, — сказал Платонов. — Кашу едят, пока она каша. Остынет — это уже замазка. А шашкам твоим стынуть некуда.

— Им сохнуть.

Платонов стоял с миской над чистым столом и не садился. Кузьма сидел у стола и не двигался. Над миской поднимался пар и таял под навесом.

Я взял свою миску, отошёл к пристройке и сел на чурбак. У стены там стоял пустой ящик из-под гвоздей, крепкий, с выжженным клеймом на боку. Я поставил миску на него и стал есть.

Платонов постоял ещё. Потом выкатил из-под навеса второй чурбак, подкатил к ящику и сел. Миску поставил рядом с моей.

Кузьма снял линейку с угла и положил её посередине стола.

Ели молча, пока не съели половину. Каша была горячая, сало стекало к нижнему краю миски.

— На столе миска ездит, — сказал Платонов.

— Стол ровный, — отозвался из-под навеса Кузьма. — Я его сам ровнял.

— Для шашек ровный. Для каши — нет.

— А для каши какой нужен? — спросил я.

Платонов зачерпнул с края, где остыло, и показал ложкой на ящик.

Я доел с того же края.

Наши выходили из отсека по одному, с мисками. Белов ел стоя, привалившись плечом к столбу навеса, и засыпал между ложками. Мохов сел на порог спиной ко всем, а доев, вынул из-за пазухи свои дощечки, перевязанные бечёвкой, подержал и при мне развязывать не стал. Анисимов пристроился у края Кузьминого стола, не касаясь его, и держал миску на новых розовых ладонях.

После обеда Кузьма разобрал угол под навесом. Всё, что годилось в крепь, он оттащил к рогоже и прикрыл ею, а сверху положил свой топор. Себе оставил кучку обрезков от укрытия, кривых, сучковатых, годных разве что в печь, и перенёс их на стол.

Я хотел пройти мимо и остановился.

Кузьма выбрал обрезок доски, гладкий с одной стороны, и провёл по нему ладонью. Взял рубанок. Стружка шла тонкая, завитком, и пахла смолой сильнее, чем можно было ждать от обрезка. Он обстругал доску, приложил линейку и шилом наколол вдоль края первые точки.

— Доска будет складная, — сказал он, не поднимая головы. — На ремешке, вдвое. Петли кожаные, на медных гвоздиках, чтоб не ржавели. Углы скруглю, чтоб за пазухой не драло. Шашки внутрь, закрыл — и за пазуху. Белые как есть, чёрные закоптить над свечкой. Чтоб в перерыв достал — и играй, хоть в рукаве.

— В рукаве?

— Где перерыв, там и играй.

Он выбрал из кучи кусок жерди, тонкий конец, приложил к пальцам и отложил: толстоват. Взял другой, прижал коленом к краю стола и повёл пилу ровно, без нажима. Первый кругляш упал на стол чистый, без задира. Кузьма поднял его, посмотрел на срез, поскрёб ногтем и положил отдельно, на угол, где утром лежала линейка.

Смотреть на работу, за которую я не отвечал, оказалось отдельным удовольствием, и я его давно не пробовал. Хотя и тут меня тянуло. Такой рукой да клинья бы под крепь тесать. Или колышки. Я уже открыл рот, чтобы сказать про колышки, и закрыл его. На той стороне я и в отпуск возил с собой рулетку.

— А тебе-то они зачем, Кузьма?

Он покрутил второй кругляш в пальцах.

— Казённого у меня полный ящик. А своего — ложка да кисет. — Он поставил кругляш на ребро и катнул по столу. — И чтоб белыми ходил тот, кто делал.

— Белые ведь первыми ходят.

— А то, — сказал Кузьма и прижал к столу жердь для третьего.

Платонов доел, вытер ложку о колено и сунул за голенище. Он сидел на чурбаке и глядел на калитку. Я догадывался, о чём он думает: взяли ли сменщики фонарь и туда ли сыплют землю.

— Платонов, если от входа… — начал я и остановился.

Бригадир на моей первой шахте в ту пятницу повесил каску на гвоздь и ушёл домой в четыре. Я тогда думал, что уйти ему было легко.

— Ничего, Арсений Фомич. Каша была хорошая.

Он посидел ещё, потом поднялся и ушёл в отсек. На калитку он больше не оглянулся.

Егор сидел на пороге отсека, поджав ноги, с дощечкой на коленях. На дощечке была женщина в платке, надвинутом низко на лоб, с тем же лицом, что он показал мне три дня назад: широкие скулы, тяжёлые веки. Теперь карандаш у него ходил по платку, складка за складкой. Когда я проходил, Егор прикрыл лист ладонью, и левое ухо у него покраснело. Я прошёл мимо.

К калитке я сделал было шаг — глянуть, как там сменщики, — и повернул к пристройке. У себя снял сапоги и лёг на койку в сухом углу у перегородки, на левый бок. Последнее, что я слышал, — как Кузьма под навесом мелко, не по-казённому, ширкает пилой.

Проснулся я в сумерки, когда за перегородкой уже стучали ложками. Разогнулся я с первого раза и посидел на койке, не веря своей спине.

Во дворе было сыро и тихо. Из отсека тянуло дымом, кто-то там смеялся, коротко и сонно. На столе под навесом лежала Кузьмина тряпица, и под ней что-то бугрилось. Платонов стоял у пристройки, умытый, с расчёсанной бородой. От калитки шёл Меркушев.

— Как наряд, Лунёв?

— Не знаю, господин поручик. Не ходил.

Меркушев поднял брови.

— Я ходил. Землю выносят, сменных приняли. — Он раскрыл книжку. — Выспались?

— Выспались.

— Тогда слушайте. Внутри работа идёт за развилку, а ход к ней один. Вы Дроздова выводили: легло начало рукава — и четверо сидят, пока к ним не придут с другой стороны. Ляжет ход — с другой стороны не придёт никто. Мне нужен второй выход от развилки.

На той стороне участок без второго выхода просто не открыли бы.

— Новую галерею я вам за ночь не прорублю, господин поручик.

— За ночь я и не прошу.

— И за неделю не обещаю. Есть сухой рукав. Платонов говорит, его вели от ниши к развилке.

— Вот и хорошо. — Меркушев оживился. — Рукав готовый, вам его только открыть.

— Кто в нём был последним, господин поручик?

Меркушев подумал.

— Не знаю.

— Я тоже. Сначала осмотрю, что от него осталось: что цело, что держит, что надо исправить. Тогда скажу, что нужно.

— Платонов?

— Сухой он по имени, ваше благородие, — сказал Платонов. — У поворота, сразу за жердями, в нём всегда мокло.

— Осматривайте. — Меркушев писал. — Готовность — к двадцать девятому. Материал назначу отдельной выдачей: на покрытие выхода, где бы он ни вышел, и на работу в рукаве.

— И на ложе.

— Какое ложе?

— Низкое, чтобы лежачего тянуть по низу. Носилки в рукав не войдут, если он не выше хода. Петелина мы тянули за руки.

— Сани, что ли?

— Вроде того. Каким оно будет, скажет Ведерников. От вас — дерево.

Меркушев подумал и дописал.

— И на ложе. Сначала, после вашего осмотра, привезут на покрытие и небольшой запас. Что на рукав и на ложе — полежит на складском дворе, пока не скажете, что брать. — Он повернулся к Платонову. — Смена ваша — как сдадут сменщики. Осмотр в неё же.

— Слушаю, ваше благородие.

— Путь ваш, Лунёв. Готовите вы, отвечаете вы. Остальной участок держит наряд.

До двадцать девятого было десять дней. Последние из них уйдут на доделку, а в такие дни вечеров не бывает.

— Платонов. Двадцать седьмого, после дневной работы, вечер свободный. Без поручений. Своим передай.

Платонов помолчал.

— Двадцать седьмого, — повторил он и положил ладонь на шинель, на грудь, туда, где у него за пазухой лежало письмо.

Меркушев закрыл книжку и ушёл. Из отсека выглянул Егор, дожёвывая.

— Егор. В нашу смену осмотр сухого рукава. Прежний лист — к нему.

— С гвоздя сниму, ваше благородие. Утром сниму, вечером обратно повешу. — Он помедлил. — А вниз мне с вами?

— С нами.

Глава 7

Жерди в устье сухого рукава сидели туго. Их вогнали между стойками враспор, и от сырости дерево набухло. Кузьма подбил нижнюю обухом, раскачал и выдернул, верхнюю вынул уже рукой. Белов принял обе и поставил к стенке ниши, под копчёную доску. Из устья потянуло холодом и стоячей водой.

Двадцать первого с утра вход снова был наш. Сменщики сдали его на рассвете, Платонов остался у фонаря пропускать сменных, а мы вчетвером забрались к нише. Егор держал на коленях дощечку с двумя листами: сверху прежний, снятый утром с гвоздя, под ним чистый. На прежнем в правой стенке ниши стоял крест, и за крестом бумага была пустая. Меркушеву к двадцать девятому нужен был второй выход от развилки. Начинался он за этим крестом.

— Первым иду я, — сказал я. — Белов, фонарь.

Белов подал фонарь, подвинул к устью ящик с инструментом и сел возле него. Дальше устья он не тронулся.

Сразу за жердями рукав поворачивал, и пол в повороте уходил вниз. Там стояла вода, чёрная и неподвижная, в ладонь глубиной. По стенкам на ту же ладонь тянулась тёмная полоса: вода держалась здесь не первую неделю. Ползти пришлось по ней. Я лёг на левый локоть, рукав шинели намок до плеча, и холод пошёл вверх по руке.

Стойки в повороте были темнее прочих. Я ткнул ножом ближнюю у самого низа, и нож вошёл, как в сырой хлеб. У следующей рамы нижний конец стойки сгнил совсем, её отжало внутрь, и раму перекосило. Гнилые доски обшивки за ней разошлись, сквозь щели в воду наползла глина. Пролезть в повороте было можно, только боком и по самой воде.

Вода собирается в самом низком месте, и там же обычно кладут отвод. Я повёл пальцами под водой вдоль стенки и нащупал край доски. Под полом шла крытая канавка: две доски на ребро, третья поверху. В самом низу поворота верхняя доска переломилась, обломок съехал внутрь и встал поперёк, а вокруг него набился ил. Я запустил в ил пальцы. Он был плотный, будто утоптанный, и вода над ним не шевелилась.

Засор был под рукой. Вытащи обломок, разгреби ил — и вода уйдёт. Куда, я не знал. Канавка вела назад, под порог ниши. Об отводе Платонов ни разу не обмолвился, а кто был в рукаве последним, не знал и Меркушев. Ниже по ходу, сбоку, был ближний рукав, из которого мы выводили Дроздова. Если отвод когда-то вывели туда или в брошенную пустоту, вода уйдёт к соседям, под чужие рамы.

На шахте воду не открывали, пока своими глазами не видели, куда она сбросится. Правило было старое, и записали его после тех, кто не посмотрел.

Я выполз в нишу. Егор успел провести от ниши короткую линию и остановил её там, где кончался мой свет. Кузьма сидел на корточках у самого устья.

— Гнилое там, ваше благородие?

— Две рамы внизу. И отвод забит. Погоди, сперва посмотрю, куда он ведёт.

Порог ниши у правой стенки был из толстой доски. Левой рукой я поддел её топором из ящика, Белов подхватил и отвалил. Под порогом шла та же канавка, сухая, с серым налётом ила по дну. На её досках темнела полоса: вода здесь когда-то бежала, и бежала к выходу.

Старым ходом я пополз назад и через каждые несколько рам поднимал доску у стенки. Белов полз следом и клал доски на место. Канавка шла под полом ровно, не сворачивая. У ближнего рукава я поднял две доски подряд. Мимо его устья она прошла, как мимо чужой двери: ни отвода вбок, ни щели. У входа канавка нырнула под порог рамы.

На площадке Анисимов у фонаря отмечал сменных, а Платонов пропускал внутрь двоих с пустыми корзинами. Вода с самой площадки, я помнил, стекала в правый угол, к укрытию. Отвод вели в другую сторону, под стенку из мешков. Я вышел через проход наружу. Вдоль подхода тянулась канава с ледком по краям, и в её откосе, под мешками, торчал конец деревянного жёлоба, серый и разбухший. Под ним на дне лежал веер старого ила.

Выпуск был наружу, в канаву, где вода никому не мешала. Оставалось убедиться, что дорога от поворота до этого жёлоба одна.

— Белов. Назад, к нише. Зачерпни ведро в повороте и вылей в канавку под порогом. Разом.

Белов показал рукой вглубь хода, будто поворот был виден отсюда:

— За жердями? У края?

— У края. Дальше не лезь.

Он ушёл в ход. Платонов пропустил корзины и подошёл ко мне, не отходя от прохода дальше чем на шаг. Ждали мы долго. Сначала в жёлобе зашуршало. Потом из него поползла мутная вода, сперва ниткой, потом струёй, и пошла по дну канавы поверх старого ила. Шла она ровно, без перебоев, пока я не перестал сомневаться.

— Сухой рукав, — сказал Платонов. — А течёт из него.

В нишу я вернулся мокрый по пояс.

— Кузьма. Расчищаем этот отвод, в повороте. Нового не роем: вода уйдёт в канаву у входа, я видел. Потом дерево в двух рамах.

— Проходимым-то докуда делать, ваше благородие? До поворота или весь рукав?

— От ниши за поворот, до целых рам. Чтоб человек прошёл с киркой и ничего не задел.

— А дальше?

— Дальше я ещё не был. Весь выход — не сегодня, Кузьма. Сегодня — этот кусок.

Кузьма почесал тяжёлую челюсть и заглянул в устье.

— Тогда так. В двух рамах стойки новые, на подкладках, чтоб в грязь не ушли. Обшивку внизу перебрать, где сгнила. Дерево у меня во дворе под рогожей, с укрытия осталось годное, Белову скажу какое. — Он помолчал. — Только сперва воду уберите. В воду я стойку не поставлю. Мне видеть надо, на что она встаёт.

— Уберём.

Подавать дерево предстояло через нишу, а через нишу ходили сменные. Наружу я вылез второй раз за утро, вслед за Беловым, которого Кузьма отправил во двор.

— Платонов. У сменных какой порядок?

— С корзинами, ваше благородие. У развилки набьют — несут, пустые назад. Ну и за инструментом ходят.

— Пока корзины идут, у ниши наших нет и в ходу ни доски. Пронесли пустые к развилке — пока там набивают новые, ниша наша, подаём. Кто полезет не в очередь, хоть за инструментом, хоть так, — держи здесь.

Платонов поглядел в ход, будто считал корзины.

— Удержать удержу. Только у развилки старший своё время держит. Ему не скажешь, когда набивать.

— И не надо. Пусть набивают в своё время. Мы подстроимся.

— Тогда Анисимову скажу: кто внутрь без корзины — ко мне. — Он подумал. — А Белов ваш с деревом — тоже через меня, ваше благородие. Чтоб в одну сторону.

— Через тебя.

Первое окно вышло скоро. Мимо ниши прошуршали к развилке сменные с пустыми корзинами, и в ходу стихло. Следом Платонов пустил одного Белова. Дерево он волок за собой по полу связкой, на верёвке.

Дерево шло тяжело. Порог ниши стоял выше пола рукава, устье было узкое, и доска пролезала в него только концом вперёд и наискось. Белов толкал из ниши лёжа, Кузьма принимал за порогом и тянул на себя. Всё дерево я велел подать за одно окно и сложить за поворотом, где пол поднимался и было сухо. Тогда корзины Кузьме не мешали бы: он работал бы в рукаве, а ниша оставалась пустой.

— Сразу так сразу, — сказал Кузьма и разложил доски вдоль стенки по порядку, в каком они ему понадобятся.

Потом взялись за воду. Обломок я велел пока не трогать, а ил брать с краю, понемногу. Сначала узкая щель, пусть вода идёт тонко. Хлынет разом — потащит ил за собой и забьёт канавку ниже, под полом старого хода, где её не достанешь, не поднимая весь ход.

Белов снял шарф, сложил и сунул за пазуху. Потом лёг у края воды и запустил руки в ил по локоть. Выгребал горстями и клал в ведро. Кузьма держал фонарь. Я нацарапал ножом метку на стойке, по самой воде.

Сначала ничего не менялось. Потом у стенки чмокнуло, щепка на воде повернулась и поплыла к щели. Вода отошла от метки на палец.

— Не шире, — сказал я. — Пусть так идёт.

Метка выходила из воды медленно, на палец, потом на два. В канавке журчало ровно, без всхлипов, и журчание уходило под порог, к выходу, той самой дорогой, которую я утром прополз на локте. Когда из-под воды показался пол, Белов вытянул обломок доски, весь в чёрной слизи, разобрал щель на всю ширину канавки, и лужа ушла совсем.

Корзины до конца работы проходили мимо ниши дважды. Оба раза в нише было пусто, а Кузьма работал: дерево лежало у него под рукой. Под перекошенную раму он сперва подбил временную подпорку, потом тремя ударами обуха выбил гнилую стойку. На вычищенный пол лёг обрезок доски, на него новая стойка, над ней клин. Вторую раму он сменил так же. Гнилые доски обшивки выдирал руками, они ломались, как размокший сухарь, а на их место заводил новые, за стойки, одну к другой. Глину, наползшую сквозь щели, Белов выгребал в ведро и в окна выносил наружу.

Мне хотелось взять у Кузьмы топор. Он делал всё так, как сделал бы я, только быстрее, а руки у меня скучали. Правую я держал при себе, левой светил туда, куда он показывал подбородком.

Когда он отложил топор, я прополз поворот сам. Постучал по новым стойкам костяшками — дерево ответило плотно. Надавил на клинья — сидели. Подкладки легли на твёрдое, не на ил. Под ладонью хлюпало, стенки блестели. Сырым этот поворот останется, видно, навсегда, но лужи в нём больше не было, и рамы стояли прямо.

— Отсюда досюда, — сказал Кузьма и показал от порога ниши до последней новой стойки. — Это сдаю. Дальше не трогал и не смотрел.

— Принимаю.

Белов взял лопату с пустым ведром и прополз поворот туда и обратно. Ни за одну стойку не взялся, лопатой не чиркнул. У последней новой рамы он остановился и показал рукой вперёд, в темноту:

— Туда?

— Туда — со мной. Сперва Егор сходит к Платонову. Егор, скажешь: от ниши за поворот проходимо, только нашим и только в окно. Сменные ходят старым ходом, как ходили.

Егор повторил и уполз. Всё, что Белов принёс со двора, стояло теперь в двух рамах и за ними, на полу не валялось ни доски. Гниль Белов вынес к выходу. Егор вернулся в следующее окно, мокрый до колен.

— Платонов сказал: слушаю. И ещё сказал: в канаве бежит. Сам ходил смотреть.

За исправленным поворотом рукав шёл вверх, едва заметно, и с каждой рамой становилось суше. Вода сбегала к повороту со всей его длины, и тот, кто клал отвод, это знал. Полз я первым, за мной Белов с фонарём, за ним Кузьма и Егор. Крепь стояла старая, тёмная. Местами из щелей обшивки просыпалась мелкая земля и лежала на полу кучками. Кое-где стойки отошли от верхняков, под них просились клинья. Кузьма трогал каждую, мимо которой полз, и молчал. Рукав был цел от ниши до развилки, только им никто не ходил.

На середине в стенке открылся подъём. Я посветил вверх: круто уходили рамы, и темнота наверху была серее здешней. Подъём я оставил на обратный путь.

В развилку мы вылезли с той стороны, откуда я её ещё не видел. Старый ход чернел теперь слева, оба слуховых — напротив. Устье рукава держала целая рама, пол у неё был сухой. Старым ходом от ниши сюда было ближе, и сменные его знали. Им он и оставался.

Слуховые я осмотрел с Беловым, оба до торцов: он полз за мной с фонарём. Старое за небольшим поворотом упиралось в доску поперёк, боковое — в доски внахлёст. Что за ними, никто из нас не видел, и трогать их я не стал.

Егор сидел у развилки, развернув дощечку боком: из рукава всё стояло иначе, чем на прежнем листе, и он сверял лист с тем, что видел.

К подъёму вернулись рукавом. Белов с Егором остались внизу, Кузьма полез за мной. Подъём шёл круто, рамы в нём стояли по уклону, пол был выбит уступами. Я лез на коленях, хватался левой за стойки, правую держал у груди. Наверху посветлело: сквозь щель у края покрытия сочился серый день.

Над устьем лежали два верхняка, на них настил. Оба почернели. Ближний треснул вдоль и провис, в трещине застряли комья земли. Доски настила над ним разошлись, у края светилась щель в два пальца. Я тронул верхняк снизу, и мне на лицо посыпалась земля.

Кузьма втиснулся рядом, плечом к стойке, и вдавил в верхняк ноготь большого пальца. Ноготь ушёл весь.

— Труха, — сказал он. — И тот, и этот.

— Что сделаешь?

— Новое положу. Два верхняка из бруса, по ним настил, доска к доске. Чтоб над головой было дерево, а не что от него осталось. — Он помолчал. — Только не отсюда.

— Откуда?

— Сверху. Снаружи землю с настила снять, настил разобрать, гнилые вынуть, тогда класть. Отсюда менять — я под ними и стою. Первый вынутый на меня ляжет, а с ним всё, что сверху.

Так менял бы и я.

— Пока ты наверху, внизу никого, — сказал я.

— Никого. И в подъём не лезть. Что сорвётся, всё сюда покатится.

— Из чего положишь? Под рогожей что осталось?

— Обрезки. Годное я сегодня в поворот поставил. — Кузьма упёрся ладонями в стенки устья, прикинул на глаз до края настила, достал из кармана бечёвку и завязал на ней два узла. — Верхняк должен лечь на всю ширину и ещё по краям в землю зайти. Доски длинные, чтоб на оба верхняка хватало. Из обрезков покрытие не сведёшь. Будет заплата.

— На покрытие поручик назначил.

— Вот это и надо. Брус на два верхняка, доски длинные. И запасу немного, на подкладки да клинья. Больше мне тут ничего не надо.

До двадцать девятого оставалось восемь дней. Меркушев спросит срок, и спросит сегодня.

— Сколько тебе на покрытие, если дерево будет завтра?

— Будет — посмотрю, какое будет. Тогда скажу.

— Поручик спросит сегодня.

— А я, ваше благородие, сегодня одну труху видел. — Кузьма постучал костяшками по верхняку, и сверху опять посыпалось. — Скажу вам день, а привезут сырое или с сучком поперёк — вы с меня этот день и спросите. Я лучше сперва дерево в руках подержу.

Сроки у меня просили всю прошлую жизнь. Цену сроку, названному до того, как привезли материал, я знал: обычно её платили люди на участке.

— Так и доложу: срок — когда посмотришь дерево.

— Так и доложите. — Кузьма сунул бечёвку за пазуху. — И нести его надо не сюда.

— Как не сюда?

— Не рукавом. Брус в устье у ниши не пролезет, а в подъём и подавно. Сверху работать, значит, и дерево сверху. Снаружи, к самому устью.

— Снаружи так снаружи.

— Донесём.

Я ещё раз посмотрел на щель у края. Подбить под верхняк стойку и пустить через устье смену можно было хоть сегодня. До первого, кто заденет её киркой.

— Устье закрыто, Кузьма. Пока не покроешь, через него ни одного человека.

— И я про то.

Внизу Егор сидел под подъёмом с дощечкой на коленях. На новом листе уже стояло всё, что было на прежнем: крюк и копчёная доска у ниши, крест на ближнем рукаве, поперечина с белым изломом, солнце над выходом. От ниши шёл сухой рукав, и поворот у жердей Егор загнул коротким коленом.

— Ваше благородие. — Он поднял голову. — А что на листе должно быть видно? Вы скажите, я так и сделаю. Подъём можно с рамами, я их запомнил, а можно…

— Кто идёт со смены, должен видеть: его дорога прежняя, старым ходом. Кто идёт с нами — где рукав выходит к нише и к развилке и где от него подъём. А наверху — что выхода пока нет.

Егор помолчал, глядя на лист, и стёр пальцем начатую у подъёма раму. Подъём он провёл от середины рукава простой линией, такой же, как сам рукав, а на конце поставил крест. От развилки влево легли два коротких обрубка, у каждого поперёк торца черта. Стрелки к выходу остались только на старом ходе.

К концу смены мы вылезли рукавом до ниши и старым ходом к выходу. Во дворе под навесом ждал Меркушев, с книжкой и карандашом наготове.

— Что рукав, Лунёв?

— Отвод расчищен, первый отрезок за нишей исправлен, люди проходят. Дальше до развилки осмотрено. Верхнее устье не готово, господин поручик: покрытие сгнило.

Егор протянул дощечку. Меркушев повернул её к свету и ткнул карандашом в крест на конце подъёма.

— Это что, Чуркин?

— Верхнее устье, ваше благородие. Подъём к нему вот, от середины рукава. Выхода там пока нет.

Меркушев поглядел ещё, отдал дощечку Егору, а не мне, и раскрыл книжку.

— Что нужно?

— Дерево на покрытие, из того, что вы назначили. Брус на два верхняка, длинные доски на настил, по мерке Ведерникова. И небольшой запас, на подкладки и клинья.

Кузьма достал бечёвку с узлами и подал. Меркушев подержал её, не понимая, потом понял, намотал на палец и вложил в книжку между листами.

— А что я получу за это дерево? Выход?

— Покрытие над верхним устьем. Выход — когда ещё и рукав перекрепим, а это из того, что на складе.

Меркушев писал долго.

— Первой доставкой — покрытие и запас. Получит Мохов по моей записке. Что на рукав и на ложе, лежит на складском дворе, как лежало. Людей не прибавлю, Лунёв. Носить будут ваши.

— Не прошу.

— Срок?

— Ведерников скажет, когда увидит дерево.

Меркушев поднял глаза на Кузьму, но спрашивать не стал и дописал строчку. Потом убрал книжку за пазуху и ушёл к калитке.

Платонов пришёл от входа с фонарём, полы шинели у него были в глине.

— Завтра так же, — сказал я ему. — Сменные — старым ходом. Рукав за нишей — наши, в окно.

— Слушаю, ваше благородие. А лист у входа какой вешать?

— Прежний, — сказал Егор. — Сменным по нему дорога та же. Новый я набело перерисую.