Драконьи дети. Папа прилагается

Лиана Вейл

Драконьи дети. Папа прилагается

Глава 1. Двое в бельевом сарае

Госпожа Редер приехала в «Ласточки» с двумя сундуками, дорожной клеткой и намерением поселиться в комнате, которую я сдала ещё весной. Пока её муж расплачивался с извозчиком, она объясняла мне, что западные окна вызывают головную боль. В клетке сидел толстый серый кот и цеплял когтем мой счётный журнал.

— В вашем письме была указана третья комната, — сказала я. — Она выходит в сад. Западные окна в пятой.

— Но третья на втором этаже.

— Как и было указано в письме.

Я переставила чернильницу подальше от кота и предложила прежде выпить чаю, а потом посмотреть комнату. После шести часов на горной дороге у гостей обычно болели ноги. Муж госпожи Редер, вошедший в эту минуту, согласился так охотно, что она перестала возражать.

Я попросила Грету, нашу кухарку, подать чай, вручила постояльцам ключ и предупредила, чтобы кота не выпускали в коридор. В июле под карнизом жили ласточки, и мне не хотелось спасать их выводок от чужого любимца.

На вывеске ласточки тоже имелись. Семь лет назад я сама прибивала её, а Борис держал лестницу и говорил, что буква «о» кривая. Теперь синяя краска выцвела. Борис собирался подновить её, если я опять не доберусь до кисти раньше него.

На крючке у задней двери не было ключа от бельевого сарая. Утром его брала Неля, наша горничная, сейчас менявшая постели наверху. К ужину требовалась скатерть; я отправилась за ней и за ключом, который опять могли оставить в замке.

Во дворе пахло нагретым камнем и смородиновыми листьями. Солнце ещё лежало на верхушках гор, но за домом уже собиралась прохлада. Я прошла мимо скамейки, на которой сушились вымытые подушки, подхватила сползшую наволочку и затолкала её под локоть. Дверь сарая была прикрыта, ключ действительно торчал снаружи.

Изнутри донёсся осторожный скрип. Я остановилась, придерживая дверь. Половица у дальней стены качалась; Борис собирался заменить её вместе с порогом, когда закончатся июльские заезды. Крыса могла пробежать по доске, но вслед за скрипом я услышала шёпот:

— Не трогай. Упадёт.

Я открыла дверь настолько, чтобы видеть проход между полками.

На полу, за корзиной с простынями, сидела девочка. Колени у неё были подтянуты к подбородку; на одной ноге туфля, на другой грязный носок. Она держала мою деревянную прищепку и пыталась приколоть ею к рубашке оторванную пуговицу. Когда вошёл свет, девочка выронила прищепку.

Мальчик вскочил рядом с ней, ударился плечом о полку и успел подхватить стопку полотенец раньше, чем она рухнула. Был он лет девяти, худой, с тёмными волосами, прилипшими ко лбу. Рукава слишком большой рубахи закрывали кисти. Он смотрел на дверь за моей спиной, а я — на его босые ступни: на пятках засохла кровь.

— Полотенца удержишь? — спросила я.

Он кивнул. Я медленно подошла, забрала верхние полотенца и переложила на соседнюю полку. Мальчик не отступил, только втянул голову в плечи. Когда я освободила ему руки, девочка спросила:

— Это твои?

— Полотенца? Мои.

— Мы не украли.

— Вижу. Они все здесь.

Маленькое махровое полотенце лежало у девочки под боком, свёрнутое валиком. Я отступила к двери, оставляя детям проход.

— Меня зовут Марта. Это мой дом. Вы одни пришли?

Мальчик перевёл взгляд с двери на окно. Окошко было высоко и едва приоткрывалось; пролезть в него мог кот госпожи Редер, но не ребёнок.

— Мы уйдём, — сказал он. — Только она посидит немного.

Девочка попыталась встать, опираясь на корзину. Её потянуло вбок. Мальчик шагнул к ней, и оба застыли в неловкой позе: он держал её за ворот, она цеплялась за его рукав. Я успела подставить ладонь под девочкино плечо. Сквозь тонкую ткань почувствовала холод, какой бывает у человека, слишком долго просидевшего в мокрой одежде.

— Сидеть удобнее на стуле, — сказала я. — А ещё у меня есть суп.

— С мясом? — Девочка подняла голову.

— С курицей. И хлеб.

Мальчик сглотнул, но спросил другое:

— Кто там?

— В доме? Гости, которые платят за комнаты. Мои работники. Кот, которого пока не выпускают из клетки.

Девочка посмотрела на него. Ожидание в её лице было таким открытым, что он нахмурился сильнее.

— Мы можем заплатить, — произнёс он и неловко полез под ворот рубахи.

На шнурке висела медная пуговица с остатком синей нитки. Он зажал её между пальцем и рукавом, не решаясь снять.

— За суп не надо. А хорошие пуговицы сейчас трудно найти. Прибереги.

Он сразу спрятал её обратно. Девочка потянулась за валиком из полотенца, но я предложила оставить его до возвращения.

— Его заберут?

— Нет. Сарай закрою, ключ возьму с собой.

Я показала ключ, прежде чем вынуть из замка. Девочка некоторое время смотрела, как я поворачиваю его в пальцах, потом позволила поднять себя на руки. Она оказалась легче, чем я ожидала, и тут же уткнулась носом в мой воротник. Мальчик вышел первым. На крыльце он присел, будто хотел проверить двор из-под перил, а потом обернулся ко мне.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Ник.

— А тебя?

Ответ девочки был заглушён тканью моего платья. Ник сказал за неё:

— Юла. Ей шесть.

— Я сама умею, — проворчала Юла и отодвинулась от меня ровно настолько, чтобы повторить своё имя.

Я понесла её через заднюю дверь, стараясь не задеть холодной ногой дверной косяк. Ник шёл рядом, всё ещё поглядывая на калитку. Чужих детей я кормила и прежде: у меня останавливались семьи, племянники постояльцев, однажды заблудившийся пастушок. Но никто из них не проверял, можно ли спрятаться за бочкой с дождевой водой, пока я отпираю дом.

***

На кухне готовились к ужину. На столе остывали пироги, Грета резала укроп, а Борис, сидевший у окна, чинил ручку медного ковша. Увидев детей, он положил инструмент и поднялся, чтобы убрать со стула свой жилет.

— Найди Лидию Фосс, — попросила я. — Скажи, двое детей, очень слабые. Пусть возьмёт всё для осмотра. Если её нет дома, спроси в аптеке.

Он глянул на Юлину ногу и вышел во двор. Приёмная Лидии находилась на соседней улице; обычно я отправляла к ней гостей с растянутой лодыжкой или после неудачных попыток выпить недельную норму минеральной воды.

— Я могу на стул, — сказала Юла.

Я посадила её за край стола. Она немедленно поджала под себя босую ногу, пряча носок. Ник выбрал место так, чтобы видеть обе двери. Я принесла миски и отрезала хлеба; Грета молча подвинула мне половник. По тому, как она вытирала уже чистую столешницу, было понятно, что вопросов у неё не меньше моих. Но при детях она их не задавала.

Юла взяла ложку прежде, чем перед ней появилась миска. Когда я поставила суп, она наклонилась так низко, что кончики кудрей едва не попали в бульон.

— Горячий. Подожди.

Она послушно остановилась. Ник придвинул к ней свою миску — в ней супа было чуть меньше, и он успел остыть. Себе взял её порцию. Движение получилось привычным, почти незаметным; только по тому, как он после этого посмотрел на меня, я поняла, что он ждёт возражения.

— В твоей тоже есть курица, — сказала я.

Он опустил глаза. Есть принялся осторожно, сначала две ложки, потом кусочек хлеба. Юла проглотила несколько ложек подряд и спросила:

— Можно без зелёного?

— Можно. — Я выловила укроп с края её миски. — Картошку оставляем?

— Картошку оставляем.

Ник впервые посмотрел на сестру так, будто вспомнил что-то обычное, не связанное с этим двором и чужой кухней. У него чуть дрогнули губы. Я поставила перед ним второй ломоть хлеба и отошла к умывальнику: дети ели, и мне не хотелось стоять над ними.

— Они чьи? — негромко спросила Грета.

— Пока не знаю.

— Из города?

— Узнаем, когда поедят.

Она обернула пироги чистой тканью. До ужина оставалось меньше часа, и моё отсутствие скоро заметили бы, но сейчас я не могла заставить себя вернуться к журналу. На краю Юлиной рубашки, чуть выше колена, поблёскивало высохшее пятно. Сначала я приняла его за слюду — мальчишки часто находили такую в горах. Однако мелкие светлые точки тянулись по шву ровной полосой, словно ткань опускали в раствор. На рукаве Ника был тот же налёт.

— Далеко пришлось идти? — спросила я, вернувшись к столу.

Он помедлил и пожал плечами.

— Ты туфли потерял?

— Они не мои были. Большие.

Юла на секунду перестала есть.

— Вторая у воды.

— В ручье?

Ник протянул ей хлеб, хотя у неё ещё лежал свой. Юла взяла его и замолчала. Я оставила вопрос без ответа. От сарая до ближайшего ручья было недалеко, но ниже по склону имелись и водосборные канавы, и открытые желоба от купален. Искать туфлю без них было бесполезно; с ними — ещё и жестоко.

— Есть кому сообщить, что вы здесь? — Я села напротив, поставив локти на край стола. — Кто-то ведь вас ищет.

Мальчик перестал жевать. Внезапно мне захотелось взять вопрос обратно: уж слишком быстро он оглядел кухню, задержавшись взглядом на двери, через которую ушёл Борис.

— Ты послала за ними?

— За лекаркой. Она посмотрит ваши ноги и проверит, почему Юла такая холодная.

Ник встал, задев ложку. Металл звякнул о миску, и Юла выпрямилась, прижимая хлеб к груди.

— Не надо лечить! Мы больше не будем.

— Что не будете?

Он открыл рот, но так и не ответил. Воздух возле его лица дрогнул. Я заметила это краем глаза — короткую рябь, словно над разогретой плитой, — и успела отодвинуть Юлину миску, прежде чем Ник резко втянул носом воздух.

Он чихнул. Узкий язык пламени ударил по краю стола. На полотенце, которым были накрыты пироги, вспыхнула маленькая рыжая дырка.

Грета вскрикнула и попятилась к плите. Я схватила мокрую тряпку у умывальника и накрыла загоревшийся край. Пироги уцелели; обугленная ткань прилипла к столу. Ник стоял, прижав ладони ко рту. Из-под пальцев просочился дымок.

— Не держи так, обожжёшься. — Я потянулась к его запястью, но остановилась, когда он отшатнулся. — Ник, убери руки. Пламя уже погасло.

Юла сделала маленький судорожный вдох. По внешней стороне её миски поползла белая корка. Я увидела, как она охватывает керамику, покрывает каплю бульона и доходит до Юлиных пальцев. Девочка выпустила хлеб. Её ложка осталась в другой руке.

— Прости, — сказала она. — Я не хотела.

Миска треснула с сухим щелчком. Я отодвинула её мокрой тряпкой, вытирая растёкшийся суп, а Грета, придя в себя, убрала подальше оставшуюся еду. Ник сел и спрятал руки между коленями. Он даже не посмотрел на ожог у собственного большого пальца; смотрел на дырку в полотенце.

Драконы у меня останавливались, но взрослые. Один торговец даже спал на полу, уверяя, что матрасы слишком мягкие. О своих привычках он предупредил при заселении. Что делать с испуганными детьми, я не знала.

Я присела у Юлы и осторожно разогнула пальцы на её свободной руке. Кожа была белая, ногти синеватые. Она следила за мной, не моргая.

— Холодно?

Девочка кивнула.

— Сейчас завернём тебя. Ложку можешь оставить.

— Нас выгонят? — спросил Ник.

Он произнёс это тихо, с такой готовностью встать и уйти, что я посмотрела на свои руки: я всё ещё держала мокрую тряпку и обломок миски. Для него именно так, должно быть, выглядел конец гостеприимства.

— Сначала уберём осколки, — ответила я. — Потом найдём, где вам лежать. На кухне жарко и тесно.

— Я умею убирать.

— У тебя ноги поранены. Посиди.

Я принесла из шкафа шерстяной платок и закутала Юлу. Ник полез под рубаху, снова нащупывая свою пуговицу. Я не стала ждать, когда он предложит её за разбитую миску, и попросила его придержать платок на сестриных плечах, пока я вытираю пол. Он послушался. Девочка прижалась к нему, уже не глядя на дверь; ложка торчала из-под шерсти, как тонкая серебристая веточка.

***

Из восьми комнат свободна оставалась одна, нижняя: две кровати, широкое окно, умывальная за перегородкой. На завтра её заказала вдова аптекаря. Я начала искать для вдовы другое место, но остановилась. Сегодня детям требовалась именно эта комната.

Я сняла с кроватей кружевные покрывала, попросила Грету принести простые одеяла и убрала со столика сушёные цветы. Когда их дарили, я не представляла, сколько пыли может удерживать один букет. Сейчас меня больше беспокоило, как быстро он вспыхнет от детского чиха. Стул поставила возле двери, второй — у кровати Юлы; на столик принесла чашку воды. Ник проверил, открывается ли окно. Я показала щеколду и предложила оставить створку приоткрытой: из сада пахло мятой, а прохладный вечерний воздух уже вытеснил духоту.

— Здесь можно закрыться? — спросил он.

— Да. Но Лидии надо будет войти. Пока засов не трогай.

Ник опустился на край кровати, сложив на коленях платок, который я сняла с Юлы, когда укрывала её одеялом. Я подставила под его ноги таз и попросила разрешения смыть грязь. Он отдёрнул левую ступню; правая уже стояла в воде. От движения по полу расплескалась лужица.

— Больно?

— Холодно.

Я согрела воду прикосновением пальцев. После дня на ногах даже от двух литров заныло в висках. Три нагрева подряд — и мне требовался отдых; поэтому воду для стирки мы грели на плите.

— Ты тоже можешь, — сказал Ник, глядя в таз.

— Немного воду погреть. Ковши не чиню, суп не варю, полотенца сами в шкаф не возвращаются.

— Но ты умеешь остановиться.

Я посмотрела на него. Он осторожно поставил вторую ногу в воду и склонился, разглядывая пятки. У меня не нашлось честного ответа, который помог бы ему прямо сейчас. Моя магия с детства была мелкой, удобной, иногда досадной: вот и всё, что я могла бы рассказать ребёнку, боявшемуся собственного дыхания.

— Лидия знает про такие вспышки больше меня, — сказала я. — Сначала пусть посмотрит, хорошо?

Дверь в коридор открылась прежде, чем он ответил. Господин Вельт, занимавший пятую комнату, остановился на пороге и посмотрел на таз, затем на кровати. Он был в домашнем халате, но ворот застегнул под самое горло. Из окна его комнаты можно было видеть вход в кухню; должно быть, к кухаркиному вскрику он добавил всё, что успел заметить сам.

— Мне сообщили, у вас происшествие, — сказал он.

— На кухне подпалили полотенце. Уже убрали.

— Это драконьи дети?

Ник опустил ноги глубже в таз. Юла, почти задремавшая, открыла глаза. Я поднялась со стула и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Чем я могу вам помочь, господин Вельт?

— Вы можете позаботиться о спокойствии своих гостей. Моя жена опасается за наши вещи. Мы платили за отдых в человеческом пансионе.

— Вы платили за комнату, питание и чистое бельё. Это я обеспечиваю.

— А если они подожгут дом?

Он повысил голос. Я приблизилась, вынуждая его отступить от двери. За его плечом висели гостевые правила, в которых я обещала постояльцам спокойствие. Я сама выбирала каждое слово и теперь сердито разглядывала дощечку, словно та должна была подсказать, как выполнить обещание.

— Лекарку уже позвали. Дети будут здесь под присмотром. Если вы решите уехать, я верну плату за оставшиеся дни.

— Вы готовы потерять постояльцев ради неизвестно кого?

— Сейчас я готова закончить разговор. Здесь собираются спать.

Он ушёл. Наверху госпожа Редер смеялась, её муж говорил про кота. Пятую комнату Вельтов можно было отдать вдове аптекаря, но возвращаемая плата за две ночи уже была внесена в расчёт на жалованье. Я начала складывать суммы и прервалась, услышав Юлу:

— Марта, я не разбила вторую.

На столике у её кровати стояла чашка с водой. Девочка держала ладони у себя на животе, подчёркнуто далеко от чашки. Я вошла, вытерла лужицу возле Ника и села между кроватями.

— Вторую не разбила. Первую я убрала. Отдыхай.

Юла хотела ещё что-то сказать, но веки опустились прежде, чем она успела. Ник сидел над тазом, слушая звуки наверху, и не позволял себе лечь.

***

Лидия пришла с Борисом, когда в столовой уже подавали ужин. Она положила чемодан на стул, сняла дорожную накидку и первым делом попросила меня поставить чистую воду. Нику дала подержать маленькую лампу, пока раскладывала инструменты. Юла проснулась от скрипа застёжки и спрятала руку с ложкой под одеяло.

— Не заберу, — сказала Лидия, заметив её движение. — Сама держи. Мне нужны другая рука и немножко терпения.

Она говорила с детьми так же, как с моими постояльцами: спрашивала, ждала ответа, объясняла, прежде чем прикоснуться. Осмотрела Юлины пальцы, послушала дыхание, затем села перед Ником. На порванном рукаве мальчика белела жёсткая полоска. Лидия повернула ткань к окну и попросила Бориса принести пустую стеклянную банку.

— Одежду придётся сменить, — сказала она мне. — Эту не стирай пока. Я возьму образец налёта.

Я хотела спросить, что она нашла, но Ник напрягся, следя за её руками. Лидия закрыла чемодан, оставив снаружи лишь мягкий бинт и небольшой флакон.

— На пятках царапины. Обработаю, чтобы завтра меньше болели. А большой палец ты обжёг только что?

Он кивнул.

— Долго вода в тазу была тёплой? — спросила она у меня.

— Несколько минут.

Лидия велела налить прохладной в отдельную чашку и опустить туда палец. Я подчинилась, не споря, хотя минуту назад чуть не потянулась вытереть ему ладони полотенцем. Усталость делала меня торопливой. Лекарка заметила это и подвинула мне свой стул, когда закончила перевязку.

Грета принесла из кладовой забытые гостями вещи. Нику подошла рубаха с оборванной завязкой, Юле — ночное платье с вышитым гусём. Девочка спросила, кусается ли он. Кухарка ответила, что этот воспитанный, а вот живой гусь у её сестры совсем другой. Пока Юла слушала, я убрала грязную одежду в мешок. Пуговицу на шнурке Ник оставил на шее.

Когда оба легли, Лидия вышла со мной в коридор. Борис остался у открытой двери, держа на коленях ковш, который принёс с кухни: ручка всё ещё болталась, и он мог чинить её, не отходя от детей.

— Очень слабые, — сказала лекарка. — Сегодня без купален, прогулок и расспросов. Пить понемногу. Если появится дрожь, позовёшь меня сразу. Ночью я останусь здесь.

— Это обычные вспышки?

— Вспышки бывают. А вот почему они так истощены, надо выяснять. Я возьму пробы утром. Пока не знаем, кто их лечил, ничего из чужих назначений им не давай.

Лидия сняла очки и вытерла их платком. Я услышала, как Грета накрывает мой ужин крышкой, и захотела хотя бы на пять минут вернуться к тёплому пирогу.

— Они не назвали фамилию, — сказала я. — Про родных молчат.

— Всё равно сообщай. Возраст, приметы, где нашла. Если ищут, узнают.

Мы с Борисом заполнили два извещения. Одно он отнёс в городскую стражу, второе — в контору королевской почты, где принимали сообщения о найденных людях и сверяли их с розыскными списками. Я описала одежду, волосы, цвет глаз; возле строки об особых приметах задержалась и указала драконьи вспышки. Ник стоял в дверях, опираясь на косяк. В постель он опять не лёг.

— Кто прочитает? — спросил он.

— Люди, которые ищут ваших родных.

— А другим скажут?

Я положила перо. Обещать, что никто чужой не увидит извещения, было бы легко, а выполнить невозможно. Мальчик смотрел прямо на меня, и я чувствовала, как хочется дать ему именно этот лёгкий ответ.

— Не знаю, кому придётся показать, — сказала я. — Но просто так вас отсюда не уведут. Сначала я проверю, кто пришёл. И Лидия тоже.

Он поглядел на лекарку. Та кивнула, не добавляя ничего. Ник вернулся к сестре, а я проводила Бориса до задней двери и попросила принести отметки о приёме обоих извещений. После разговора с Вельтом мне почему-то важно было иметь две разные подписи.

Я успела съесть половину пирога и вспомнить про полотенце в сарае, когда зазвонил колокольчик у парадного входа. За стеклом стояли мужчина и женщина в одинаковых светлых плащах. Женщина держала сложенное одеяло; мужчина — кожаную папку. Пока я отпирала, он развернул документ так, чтобы я сразу увидела печать: серебряная капля между двумя горными вершинами.

— Пансион «Ласточки»? — спросил он. — Нам сообщили, что у вас двое детей. Пациенты клиники «Серебряные ключи».

Всю жизнь я слышала, что лучшая лечебница Велина стоит выше по склону, среди сосен. Гости копили деньги на её процедуры и годами хранили открытки с белыми корпусами. Теперь её посланцы стояли на моём крыльце, а внизу коридора Ник осторожно закрывал дверь комнаты изнутри. Я удержала ладонь на створке, оставляя пришедших снаружи, и попросила мужчину сначала показать документ целиком.

Глава 2. Детский тариф на неприятности

Мужчина подал мне лист, придерживая его за верхний угол. Пока я читала, он смотрел через моё плечо в коридор, а женщина рядом поправляла одеяло на руках. От её плаща пахло лавандой и чем-то резким, аптечным. У меня вдруг возникло неприятное ощущение, что они уже решили, на какую сторону завернуть Юлу, чтобы не мешала нести.

Документ разрешал господину Роллу, старшему распорядителю «Серебряных ключей», сопровождать пациентов клиники. Имена детей были вписаны внизу, возле номеров палат. Ни имени отца, ни подписи родственника на листе не оказалось.

— Где разрешение родителей? — спросила я.

— Хранится у нас. Вы же понимаете, это частные сведения.

— Понимаю. Привезите документ, в котором вам разрешают забрать именно этих детей.

Он взялся за край листа, но я ещё держала его.

— Госпожа Эльнер, мы отвечаем за их здоровье. Ночное переохлаждение, эмоциональное возбуждение, непредсказуемые магические выбросы… Они страдают серебряной лихорадкой. Здесь нет условий для таких больных.

— Вы их сегодня осматривали?

— Мы наблюдаем их гораздо дольше одного дня.

Женщина с одеялом переступила с ноги на ногу. На дороге за её спиной стояла закрытая повозка с белой каплей на дверце. Слово «лихорадка» заставило меня вспомнить обледеневшую миску: если они правы, я удерживаю больных детей там, где могу им навредить. Я оглянулась на коридор. В двери нижней комнаты поворачивался ключ; Ник всё-таки нашёл его с внутренней стороны.

Лидия подошла, убирая очки в карман. Я протянула ей бумагу. Она прочла её дольше меня, проверила подпись распорядителя и только после этого взглянула на него.

— Перевозка сегодня исключена. Я их осмотрела.

— Это пациенты доктора Сайра.

— Завтра он может направить мне сведения о лечении. Сегодня дети остаются лежать. Я подпишу заключение для дежурного стражника.

Ролл повернулся ко мне. Он терпеливо объяснял про ответственность, а его спутница держала чистое одеяло; я уже сомневалась, правильно ли сделала, пустив детей в дом. Представила Юлу в повозке, Ника рядом, с забинтованными пятками, и вновь поискала на листе имя того, кто имел право за них решать.

— Завтра, — повторила я, возвращая документ. — С врачебными записями и разрешением родственников.

На заднем крыльце заскрипели ступени. Борис вошёл не один: вслед за ним появился стражник, у которого из-под фуражки торчал светлый вихор. На поясе у него висели дубинка и маленькая чернильница. Он снял фуражку, выслушал Лидию и записал её заключение в свой блокнот. Ролл сразу сообщил ему название клиники. Стражник кивнул, но попросил назвать собственное имя и должность.

Пока они разговаривали, я разглаживала складку на юбке и обнаружила засохший бульон. Стала тереть его ногтем. Борис покосился на мои руки, и я опустила их.

Стражник решил оставить вопрос до утра. Он не обещал мне, что клиника ошибается, и записал, на каком основании я отказываюсь от передачи детей. Лидия подписала рядом. Ролл забрал копию и предупредил, что за последствия отвечает хозяйка.

— За лечение — я, — сказала Лидия. — Моё имя вы тоже записали.

После отъезда повозки Борис положил на стойку два извещения с отметками о приёме. На одном чернила ещё не высохли. Второе пахло воском: почтовый служащий запечатал его прямо перед ним. Я провела пальцем по краю бумаги и поблагодарила Бориса. Он потёр затылок, посмотрел на меня внимательнее и спросил, успела ли я поесть.

— Половину пирога.

— Тогда вторую съешь. Я у комнаты посижу, пока Лидия руки моет.

Я вернулась к детям с маленьким полотенцем из сарая. Пришлось разговаривать сквозь дверь, пока Ник не поверил, что это я, и не отодвинул засов. Он стоял возле кровати сестры. Юла не спала, хотя глаза закрыла; я заметила, как шевельнулись ресницы, когда полотенце легло рядом с подушкой.

— Уехали? — спросил Ник.

— Да. Завтра вернутся с бумагами. Лидия ночью будет здесь.

— Они сказали, что мы больные?

Я села на его кровать. Он остался стоять, и мне пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в лицо.

— Сказали. Но Лидия хочет сначала сама проверить.

Ник долго молчал, потом провёл ладонью по завязке новой рубахи. Медная пуговица на шнурке скрылась под тканью. Он сел рядом со мной, так близко, что я почувствовала жар от его плеча, и спросил, можно ли утром не выходить на завтрак. Я сказала, что принесу еду сюда. После этого он наконец лёг и повернулся к Юле. На обоих столиках стояли чашки, окно я оставила приоткрытым, а сама просидела у двери, пока Лидия не сменила меня. В кухне остывший пирог оказался пресным. Я съела его, не зажигая большой лампы, и впервые за день перестала проверять, сколько осталось времени до следующего дела.