Репортаж с невидимого фронта. Улица без рассвета

– Я подумаю, – уклончиво сказал Василь, и перевёл разговор на другую тему…

Дрига рассчитывал повидаться вечером со Всеволодовым. Общение со Стефой и её братом вызвало в нём много вопросов, на которые он хотел получить ответы от полковника.

На первый стук в дверь кабинета полковника Дрига не получил ответа. Только когда он постучал вторично, раздалось: «Войдите».

Всеволодов сидел не за письменным столом, а в углу, в кресле. В опущенной руке полковник держал листок бумаги, исписанный неровным почерком.

Может от того, что Всеволодов расположился не на постоянном своём месте, или от взгляда, который полковник бросил на вошедшего офицера – взгляда задумчивого и рассеянного, Дриге его начальник показался не таким, как всегда. Перед Ростиславом сидел не полковник разведки, а начинающий стареть мужчина, утомлённый напряжённой работой и множеством забот, ушедший в свои мысли. Но это продолжалось какую-то долю секунды, и Дрига даже не успел по-настоящему осознать своё впечатление.

Полковник встал, протягивая Ростиславу руку, пригласил его сесть. Теперь это был обычный Всеволодов – решительный, строгий, собранный как пружина, в любое мгновение готовая к действию. Глядя на него, Дрига понял, какой железной волей обладает этот человек – волей и верой в правоту, величие выполняемого им долга.

– Получил письмо, – сказал Всеволодов тоном, в мягкости которого сохранились отзвуки мыслей, только что занимавших полковника. – От дочки. В пятый класс перешла. Большая совсем, просится ко мне приехать.

– А что же вы ответите?

– Нынче нельзя – учиться ей надо. Летом, на каникулы, пусть является. Соскучился я, признаться, без семьи. Но сейчас – невозможно. Неделю-другую в школе пропустит, потом ой-ой как трудно нагонять будет. Я ведь сам педагогом был. Феликс Эдмундович направил меня однажды заведывать детской колонией…

– Значит, товарищ полковник, – сказал Дрига, – война кончится – в отставку, снова педагогом станете?

Всеволодов ответил не сразу.

– Нет, Ростислав Петрович, – заговорил он после некоторого молчания. – Чекисты никогда не бывают в резерве. Берлин возьмём, все по домам пойдут, а для нас война не кончится, и в отставку уходить нельзя. Всегда надо помнить о том, чему учит нас товарищ Сталин. Пока будет оставаться капиталистическое окружение, враги будут пытаться засылать к нам шпионов, диверсантов и прочую мразь. Из этого указания мы и должны исходить во всей своей деятельности… Ведь тот, за которым вы охотитесь, не гитлеровцами прислан, правда?

– Конечно, – согласился Дрига.

– Новая мировая война начала готовиться задолго до того, как стал виден конец этой. И надо быть очень бдительными, Ростислав Петрович, очень сильными, чтобы разрушить планы тех, кто снова пытается грозить нам. Один из залогов этого – успешные действия нас, солдат невидимого фронта.

Дрига, наконец, вспомнил о цели своего сегодняшнего прихода к Всеволодову.

– Я вот что хотел спросить, товарищ полковник. Как мне держать себя с… с штатскими людьми. Есть одна девушка…

– Девушка? – резко перебил полковник. – Фамилия? Она с вами познакомилась или вы с ней? Когда? Почему не доложили сразу?

Дрига не ожидал таких вопросов и смутился. Сбивчиво он начал говорить о Гнатышиных.

Суровый взгляд Всеволодова потеплел. Он пригласил Дригу пересесть на стул возле себя.

– Рассказывайте…

– Я буду откровенен, товарищ полковник, – сказал Дрига. – Эта девушка – Стефа – она очень славная девушка и она… она мне очень нравится.

– Ну так что же? Если вы уверены в том, что это действительно хорошая девушка, то кто вам мешает быть её другом? Вы оба молоды, я вас понимаю. Нелюдимому, как говорят, «сухарю» трудно жить на свете. – Полковник немного помолчал. – Я имел счастье знать Феликса Эдмундовича Дзержинского. Это был прекрасный товарищ, человек исключительного обаяния и кристально чистой души. Председатель ЧК, от одного имени которого бледнели враги, находил время для того, чтобы заботиться о судьбе беспризорных детей. Не одна тысяча тех, кто из малолетних преступников стал врачом, инженером, агрономом, с глубокой благодарностью вспоминает о Феликсе Эдмундовиче. С него надо брать пример нам всем… Мой начальник, – в глазах у полковника запрыгали озорные огоньки, – был у меня посажёным отцом на свадьбе. Учтите это, капитан, – Всеволодов хлопнул Ростислава по колену.

– Что вы, товарищ полковник. Вы уже сразу и о свадьбе. Она меня и не замечает совсем.

– Ну, смотрите, смотрите. А не позовёте на свадьбу – обижусь… Теперь перейдём к гораздо менее приятным делам. У меня разработан план, выполнение которого поручаю вам…

Глава шестая. Удар в темноте

Дасько тоже разрабатывал свои планы. Вызвав к себе в комнату Кундюка, шпион читал ему долгую и нудную нотацию.

– Вы исключительно бездарный человек. За всю жизнь я не имел худшего подчинённого, – говорил Дасько.

– Вы сами не знаете, чего хотите, – огрызался Кундюк. – Я же вам сказал, что найти сейчас единомышленников нам трудно, почти невозможно.

– «Единомышленников»! – сморщился Дасько. – Слово-то какое подобрали! На кой чёрт мне нужны ваши единомышленники. Мне нужны люди, которые согласны получать доллары. Вы понимаете – доллары. А за доллары можно сделать всё, можно привлечь каждого.

– Вы не знаете здешних условий, – не соглашался Кундюк.

– Я знаю человеческую натуру, – ответил Дасько. – Она везде одинакова.

– Мне тоже кажется так, но иногда я начинаю думать, что мы с вами ошибаемся.

– Если кто и ошибается, то вы, а не я. Перестаньте рассуждать и слушайте. Вы должны искать. Искать людей с тёмным прошлым, недовольных советской властью, уголовных преступников. Будете говорить с ними сами и только после того, как убедитесь в их надёжности, приведёте ко мне. Не сюда, конечно, в другое, условленное место. Скажете им, что сейчас от них ничего не требуется, им придётся ждать своего часа – начала новой войны. Плату обещайте щедрую. Поняли?

– Да, – кивнул головой Кундюк.

– Тогда приступайте к делу. А то вы всё ноете и слоняетесь из угла в угол.

– Вы тоже как будто не особенно заняты, – не вытерпел Кундюк.

Дасько окинул его своим холодно-презрительным взглядом. Каждый раз этот взгляд пугал Кундюка. «Прикончит меня Дасько когда-нибудь, – думал Кундюк. – Заставит сделать всё, что ему нужно, и прикончит».

– Занят я или нет – не ваше дело, – произнёс тем временем Дасько. – Если хотите знать, то самые трудные участки работы я оставляю за собой.

Говоря так, Дасько врал. Он вовсе не собирался подвергать себя риску, а заниматься вербовкой среди незнакомых людей, значило рисковать быть проваленным. Это он возлагал на Кундюка. Если Кундюка арестуют, Дасько успеет скрыться. Для чего же ещё существуют такие, как Кундюк, если не для того, чтобы распоряжаться ими без всякой пощады и снисходительности?

Для себя Дасько оставлял другую роль. После того как Кундюк сумеет кого-нибудь завербовать, Дасько даст завербованному инструкции. Сам он будет обращаться только к надёжным людям. Это гораздо безопаснее и проще. Для свиданий со своими будущими подчинёнными Дасько облюбовал пивную Тыскива. Надо сходить туда ещё раз, удостовериться, что этот прохвост не выкинул чего-нибудь.

Лишний раз показываться днём на улице Дасько не хотел во избежание какой-нибудь случайности. Только поздно вечером отправился он на площадь Рынок.

Кабатчик слегка вздрогнул и изменился в лице, когда заскрипела дверь и на пороге появился Дасько. За эти несколько дней Тыскив уговорил себя, что, может, всё обойдётся благополучно, надо только содрать с этого субъекта побольше денег. В соответствии со столь несложным планом Тыскив и приготовился действовать.

Дасько подошёл к стойке и попросил кружку пива. Тыскив чуть кивнул головой, сделав предостерегающий жест. В углу за столиком сидели два человека.

– Кто это? – шёпотом спросил Дасько.

– Не знаю, – также шёпотом ответил Тыскив. – Зашли недавно, сидеть, наверно, будут долго – заказали ужин.

– Хорошо. Я приду завтра.

Расплачиваясь за пиво, Дасько протянул Тыскиву тридцатирублевую бумажку. Кабатчик пробормотал что-то насчёт отсутствия сдачи, но Дасько так злобно выругался, что Тыскив сразу спустил белую потную руку под стойку и вытащил оттуда необходимое число кредиток.

Дасько вышел.

Часы на ратуше пробили три четверти двенадцатого. Улица была пустынна. На секунду Дасько показалось, что под колоннами Ратуши мелькнула тёмная фигура. Он присмотрелся лучше. Никого. Дасько подумал, что ошибся, но на всякий случай решил проверить – не следят ли за ним. Медленными шагами он пересёк площадь и углубился в лабиринт узких, кривых улочек, окружающих район возле армянской церкви.

Эти улочки полны крутых поворотов, неожиданных тупиков, и Дриге, который крался вслед за шпионом, стоило большого труда не упустить его из вида в ночной темноте.

Они прошли несколько кварталов. Дасько поворачивал то в ту, то в другую сторону, переходил с одного тротуара на другой. Ростислав никак не мог определить, каково же истинное направление его пути.

Пристально вглядываясь в ночной мрак, Дрига видел приземистую длиннорукую фигуру впереди, тихую заснувшую улицу, яркие звёзды над ней, – звёзды, тепло и дружески подмигивающие капитану. Дрига думал о том, что наступит время, когда будут уничтожены такие люди, как тот, за которым сейчас следил Ростислав, и капитан разведки сможет вернуться к мирной деятельности. Он вырастит яблоневый сад над Бугом, там, где был сожжённый панский фольварк. Весной яблони покроются бело-розовыми нежными цветами.

Эти думы были в глубине сознания, главная мысль Дриги была о деле: не выпустить из поля зрения преследуемого. Дрига весь превратился в зрение и слух, шагал тихо и незаметно. Ненависть вела капитана, ненависть к тем, кто хотел, чтобы над родной землёй Дриги вновь вспыхнуло зарево пожаров. Эта ненависть делала особенно зорким взгляд Дриги, твёрдой – руку, сжимавшую пистолет, осторожно-бесшумными – шаги. В этот тихий ночной час Дрига чувствовал себя бойцом передовой линии фронта, защитником тех, кто мирно отдыхал в нескольких шагах от Дриги – за стенами домов. А ещё дальше – за Кленовом, далеко-далеко на восток, во всю ширь необъятной страны, миллионы людей, которые никогда не слышали и, может быть, никогда не услышат имени Ростислава Дриги, верили в него, желали ему успеха.

Капитан Дрига думал о любви и ненависти. Дасько – только о ненависти. Заметив, что за ним следят, Дасько лихорадочно изобретал способ избавиться от своего преследователя, подстроить ему коварную и жестокую ловушку. Как затравленный одинокий зверь, он находился в состоянии злобного бешенства. В припадке такого бешенства загнанная в угол крыса прыгает что есть силы, стараясь впиться своими кривыми острыми зубами в горло человека, который приближается к ней. Глаза крысы горят красным ядовитым огнём, зубы оскалены, она хрипит и мечется из стороны в сторону. Крыса бессильна против человека, и всё же может наделать бед.

Дасько не замечал ни мягкой тишины уснувшего города, ни весёлых, точно умытых звёзд. Он думал только об одном – как спасти свою жизнь, как уйти от преследования.

Они приблизились к самой армянской церкви. Неожиданно для Дриги Дасько нырнул в какой-то закоулок и исчез из вида. Капитан пошёл быстрее, почти побежал. Он свернул в тёмный проходной двор, куда, как показалось Дриге, зашёл Дасько.

И тут жестокий удар по голове заставил капитана потерять сознание.

Глава седьмая. Цена ошибки

Вор-взломщик, носивший среди своих коллег по профессии не совсем благозвучную кличку «Шимек-язва», был задержан около шести часов утра.

Перед этим Шимек совершил ограбление магазина. Он подкрался сзади к старику-сторожу, сперва зажал ему рот рукой, а потом заткнул его тряпкой и связал незадачливого охранника. Когда главное было сделано, Шимек-язва без особого труда сорвал маленьким ломиком висячий замок и проник в магазин, втащив за собой для безопасности сторожа.

В магазине Шимек быстро убедился, что все его хлопоты пропали зря – на полках ничего не было подходящего, кроме куска сукна. Ругая на чём свет стоит заведующего, не догадавшегося привезти в магазин побольше ценных товаров. Шимек-язва взял сукно подмышку, пнул ногой сторожа, посоветовав ему лежать смирно не менее часа, и удалился в неизвестном направлении.

Направление это не долго оставалось неизвестным. Сторож не внял совету Шимека, кое-как освободился от верёвок, которыми его связал бандит, вынул изо рта тряпку и поднял крик.

На место происшествия привели милицейскую собаку. Она обнюхала платок, забытый Шимеком, и быстро взяла след. Через каких-нибудь тридцать минут сотрудники уголовного розыска были возле дома, где безмятежным сном труженика спал Шимек-язва.

При обыске у Шимека, кроме сукна, нашли ручные часы с выгравированной на крышке надписью «Младшему лейтенанту Р. П. Дриге за отличную боевую подготовку от командования училища».

То, как к нему попали эти часы, Шимек объяснял довольно неправдоподобно. Он говорил, что попросту нашёл их. Они, дескать, лежали на мостовой. Возвращаясь с «дела» на рассвете, Шимек увидел часы и подобрал.

Следователь, допрашивавший Шимека, отнёсся к рассказу с явным недоверием. Зная характер деятельности Шимека-язвы, следователь имел все основания предполагать, что часы достались Шимеку гораздо более сложным путём.

Вскоре Шимек-язва попал в кабинет полковника Всеволодова. Дрига находился уже там. На душе у капитана лежала гнетущая тяжесть. Он понимал, что совершил непростительную ошибку. К душевным страданиям капитана прибавлялись физические. Нестерпимо продолжала болеть рана на голове.

– Вы сами установите себе меру взыскания, – говорил Дриге полковник, – я не хочу этим заниматься. Как старший офицер могу сказать, что всё произошло от того, что вы ещё недостаточно серьёзны. Что это вам, забава? Это боевое задание, капитан. Вы чуть не погибли сами, дали шпиону знать, что за ним следят. Вот цена вашей ошибки. Советую вам подумать о своём поведении.

– Слушаюсь, – тихо ответил Дрига.

Всеволодов понял состояние Ростислава.

– Кто вас нашёл?

– Рабочий с обувной фабрики, – угрюмо ответил Дрига. – Натолкнулся на меня в подъезде, внёс в свою квартиру и вызвал врача.

– И в карманах у вас всё цело?

– Всё, кроме портмоне, что лежало в брюках. Там было рублей сорок. Да ещё сняли с руки часы.

– Странно, очень странно…

Всеволодов снял телефонную трубку и приказал ввести Шимека.

– Ну, – сказал полковник, когда вошёл Шимек, – как же всё-таки попали к вам эти часы?

Маленький, юркий, с тонкими чёрными усиками на бледном испитом лице, Шимек-язва завертелся на стуле под пристальным, спокойным взглядом полковника.

– Да, пане полковник, разве ж я могу что-нибудь такое нехорошее сделать! Пане полковник знает мою специальность. А чтобы людей грабить – никогда этого со мной не было. И отец мой порядочный человек был, может, слышали: Шимек-сатана? Магазин – да, моё дело. А человека я пальцем не трону.

– Как же часы к вам попали?

– Нашёл, пане полковник. Клянусь памятью моего отца, сердцем пресвятой девы Марии – нашёл.

По лицу Шимека-язвы текли крупные слёзы. Вся его лисья, вытянутая физиономия выражала последнюю степень отчаяния. Чувствовалось, что Шимек не врёт.

– Ладно, – сказал, наконец, полковник. – Успокойтесь и расскажите подробнее, где вы их нашли.

Прерывая речь всхлипываниями и клятвами в своей невиновности, Шимек-язва рассказал, как он возвращался домой и на мостовой, возле люка подземной канализации, увидел что-то блестящее. Это были часы. Обрадованный находкой, которая хоть немного могла возместить усилия, затраченные впустую при ограблении магазина, он схватил часы и ещё быстрее зашагал своим путём. На улице больше никого не было. Шимек был в этом уверен, так как хорошо огляделся вокруг, прежде чем поднять часы, боясь какого-нибудь подвоха.

Вот и всё, что мог сообщить Шимек-язва в своих показаниях.

Шимека увели. Всеволодов зашагал по кабинету.

– Несомненно это так, – говорил Всеволодов, скорее рассуждая сам с собой, чем обращаясь к Дриге. – Дасько хотел выдать себя за простого грабителя, чтобы направить нас по ложному пути. Правильно? – с живостью, несвойственной его летам и массивной фигуре, повернулся Всеволодов к Дриге.

– Да, скорее всего так и есть, – согласился капитан.

– А потом часы выкинул, чтобы как-нибудь не попасться с ними. Хотел бросить в канализационный люк, да промахнулся, не удалось, помешал кто-нибудь – может, тот же Шимек.

– Что же делать? – спросил Дрига.

– Прежде всего вам надо отправиться домой, хорошенько отоспаться, а то как бы рана не разболелась сильнее.

– Ничего, не разболится.

– Идите, – приказывая, сказал Всеволодов. – Я к вам пришлю врача.

Понимая, что дальше возражать бесполезно, Дрига отправился к себе.

Всеволодов остался один и по своей привычке зашагал из угла в угол кабинета – это помогало размышлениям.

Он чувствовал тот прилив энергии, ту особенно чёткую работу мысли, которые приходили всегда, когда, как выражался полковник, приходилось «браться за дело вплотную». Всё, чем занимался до сих пор Дрига по указаниям своего начальника, было лишь подготовительным этапом. Ячейка за ячейкой плелась сеть – незаметная, но прочная. Врага окружало созданное Всеволодовым кольцо. Оно смыкалось плотнее и плотнее. Оно должно было сомкнуться так, чтобы шпион и все его сообщники нигде не могли найти лазейки. Подобно инженеру, проверяющему свой чертёж, Всеволодов ещё и ещё раз старался представить себе возможные действия преступника, намечал свои контрудары. И эти удары должны были быть безошибочными.

Сейчас полковник рассуждал так. Очевидно, сразу же после совершённого, как он думал, убийства, шпион отправился на свою квартиру, уверенный, что больше за ним никто не следит. Вполне возможно, что он там и останется, но гораздо более вероятно другое: преступник попытается сразу же скрыться, замести следы.

Отдав приказания, нужные для того, чтобы была выполнена первая часть намеченного им плана, Всеволодов продолжал думать о том, как открыть новую неизвестную явку шпиона, на которую тот, несомненно, рассчитывал. И постепенно у полковника начала рождаться программа дальнейших действий…

Отмеривая шаги от угла к углу, Всеволодов взглянул на часы. Ого, добрые люди в это время уже готовятся к обеду, а он ещё не завтракал! За думами полковник не заметил, как прошло время. Он почувствовал голод и решил отправиться в столовую, когда дежурный доложил, что начальника разведки спрашивает девушка, назвавшая себя Стефанией Гнатышиной.

Появление Стефы в кабинете Всеволодова также было следствием событий, разыгравшихся минувшей ночью.

Стефа не знала, что её сосед не возвращался домой с вечера, и была очень удивлена, встретив его утром у входа в дом бледного, усталого, с повязкой на голове, сквозь которую просачивалось пятно крови.

– Василь! – воскликнула испуганная Стефа. – Что с вами?

– С трамвая упал, расшибся, – глухо ответил Дрига.

– Да разве можно таким неосторожным быть! На фронте жив остался, а тут мог ведь насмерть разбиться! Пойдемте домой скорее.

Дрига пытался отказываться, но спорить со Стефой было невозможно. Не слушая, что бормотал раненый, она взяла его под руку и повела наверх, в квартиру.

Здесь Стефа быстро приготовила постель, заставила Дригу лечь. Нагрев воду, она стала менять перевязку.

Когда бинт с головы был снят и обнажилась рана, Дрига почувствовал, как дрогнули пальцы девушки, прикасавшиеся к его горячему лбу. «Здорово, видно, он меня угостил, – подумал Ростислав. – Даже Стефа испугалась, увидев рану».

Дрига ошибался. Девушка вздрогнула по другой причине.

Большую часть своего пребывания в партизанском отряде Стефа была медицинской сестрой. Именно тогда она полюбила медицину и решила стать врачом.

Ран Стефе пришлось повидать и лечить много. Увидев окровавленную, содранную кожу на голове Василя, она сразу поняла, что он ей солгал. Такая рана никак не могла быть получена при падении с трамвая. «Рана нанесена твёрдым тупым орудием, скорее всего – рукояткой пистолета», – эта мысль и заставила Стефу вздрогнуть.

Девушка ничем не выдала своих чувств. Она только перестала охать и жалеть своего пациента, молча закончила перевязку, ушла к себе.

Запершись в своей комнате, Стефа почти без сил опустилась на кровать. Тяжёлые мысли овладели ею. До сих пор Стефа как-то не обращала внимания на то, что Василь каждый вечер уходил из дома, а сегодня его не было всю ночь. Почему? Где он бывает допоздна? Идёт война. Все честные люди или на фронте, или трудятся для фронта в тылу. Василь нигде не работает и, судя по всему, не собирается устраиваться на работу. На какие средства он живёт? Кто нанёс ему эту рану? Что заставило его солгать Стефе? Все эти вопросы задавала себе девушка и не находила на них ответа. Ясно ей было одно – Василь подозрительный человек.

Глубокое горе охватило девушку. Только сейчас она призналась себе в том, что старалась скрыть от других и от себя самой: она любит этого человека. Любит с первой встречи, с первой беседы тогда, вечером, когда он рассказывал о Москве. Ей нравилась его размеренная, спокойная манера говорить, его выдержка, его чёрные глаза, вспыхивающие, когда Василя что-нибудь задевало.

Девушка уткнулась лицом в подушку и горько заплакала. Так не плакала она с тех пор, как узнала от друга своего отца, что Зенон Гнатышин расстрелян в «Бригидках» – кленовской тюрьме, и что даже могилу его никогда не удастся отыскать.

В маленькой стефиной комнатке долго ещё слышались всхлипывания.

Наконец, Стефа подняла голову с подушки.

Она любит этого человека? Нет, теперь об этом нечего и думать…

Для Стефы не могло быть борьбы между чувством и долгом. Стефа сумеет найти в себе силы, чтобы и не вспомнить об этой любви, ещё не начавшейся, а уже пришедшей к столь горькому концу. Это очень тяжело, но это нужно. И нужно начать действовать.

Девушка оделась, приоткрыла дверь в комнату Василя. Он чуть пошевелился. Как бы по рассеянности, Стефа взяла ключи от входной двери с собой, чтобы без неё Василь не мог уйти, и быстро сбежала по лестнице.

На улице она остановилась. Куда идти? С кем посоветоваться?

Прежде всего, конечно, с братом. Они давно уже доверяли друг другу самые сокровенные мысли и чувства. Тем более необходимо рассказать Михаилу всё сейчас, когда дело столь важное.

Стефа села на трамвай и поехала в депо.

В большом цеху с арочной, застеклённой тёмными, прокопчёнными стёклами крышей, стоял неумолчный шум от грохота молотков, скрежетания резцов, впивающихся в металл, громкой оживлённой переклички рабочих. Ремонтируемые паровозы – без тендеров, с пробоинами от бомб в лоснящемся железном боку – выглядели усталыми, отдыхающими после долгого трудного пути.

Стефа не раз бывала здесь ещё тогда, когда приходилось носить отцу на работу завтрак. Привыкшая к обстановке депо, она шла быстро, лавируя между грудами паровозных деталей, между станками. Вот здесь, возле этого сверлильного станка всегда стоял её отец. Он ещё издали кивал Стефе, завидев дочку, пробиравшуюся к нему с аккуратным узелком в руке. Улыбка на его чёрном, запачканном сажей и маслом лице казалась особенно яркой и радостной. Сейчас на месте отца стоял незнакомый Стефе рабочий. Он внимательно смотрел на деталь, в которую погружалось сверло, и не обратил внимания на девушку.

Михаила Стефа нашла в дальнем углу депо. Он о чём-то оживлённо спорил с товарищем, размахивая руками и показывая на лежащее тут же паровозное дышло.

Увидев Стефу, Михаил быстро подошёл к ней.

– Что-нибудь случилось? – тревожно спросил он, вглядываясь в расстроенное лицо и красные, припухшие глаза сестры.

– Да, – кивнула головой Стефа. – Шостак пришёл сегодня утром с перевязанной головой, в крови. Мне сказал, что упал с трамвая. Когда я стала менять ему бинт, то увидела рану. Он ниоткуда не падал, Миша. Его ударили чем-то по голове – рукояткой пистолета, прикладом, каким-нибудь железным прямоугольником.

– Ну и что?

– Почему он мне солгал, Миша? Почему придумал эту историю с трамваем?

– Мало ли почему! Не хотел тревожить тебя. Всякое с человеком бывает – хулиганы напали, выпил и сам с кем-нибудь подрался. В конце концов мы для него – посторонние люди и он вовсе не обязан посвящать нас в свои дела.

– Я об этом тоже подумала. Но всё-таки его поведение очень подозрительно. Ведь он нигде не работает, как ты знаешь, чуть ли не каждую ночь уходит, неизвестно куда.

– Вот история! – Михаил сдвинул свою старую, засаленную рабочую кепку на самый лоб, а потом обратно на затылок. – Надо подумать, посоветоваться. Мы своими подозрениями можем ни за что ни про что человека обидеть. А если рассудить… В общем следует всё хорошенько обмозговать, чтобы и человека не обидеть, и ротозеями не оказаться.