Репортаж с невидимого фронта. Улица без рассвета

Курепа не ожидал этого, смутился, замолчал.

– Ну? – наконец, спросил офицер, после минутной паузы.

– Что? – не понял Курепа.

– Его фамилия, приметы, адрес.

– Лесь Кравец. Высокий, блондин. Живёт на хуторе недалеко от деревни Маринив.

– Кравец? – в глазах офицера промелькнуло неуловимое выражение жестокости и злобы. Очевидно, эта фамилия была ему знакома.

«Ага, – подумал Курепа, – проняло тебя, всё-таки».

Но взор контрразведчика принял прежнее безразлично скучающее выражение.

– Хорошо, мы проверим, – сказал он. – Откуда вы узнали это?

– От его брата, которого встретил в Кленове.

Офицер встал, показывая, что беседа закончена.

– Ваши патриотические и верноподданнические чувства, – лицо офицера ясно показывало, что он ни на грош не верит ни в патриотизм, ни в верноподданничество своего собеседника, – делают вам честь, господин Курепа. Вы получите соответствующее денежное вознаграждение. Надеюсь, мы ещё встретимся.

Эти слова оказались сказанными не даром. Через неделю Курепу вызвали в контрразведку.

На этот раз он вошёл в кабинет бодро и немного развязно, как старый знакомый. Но офицер сразу испортил настроение Курепе.

– Нам известно, что вы тоже принимали участие в кружках, где проводилась вредная для нашего правительства агитация, и даже были по этому поводу предупреждены полицией, – сказал он. – Вы, конечно, понимаете, что поступки, на которые мы не обратили внимания тогда, могут быть совсем иначе расценены сейчас…

Офицер сделал небольшую паузу, как бы давая возможность Курепе полностью оценить значение сказанных им слов.

– Вы во многом исправили свою ошибку, указав нам на преступника, – продолжал контрразведчик. – Кстати, он не шпион, говоря между нами, и будет сурово наказан только для устрашения других. Дело не в этом. Вы должны составить список тех, кто бывал вместе с вами и Кравецом на собраниях в тех кружках.

С этого часа Курепа стал штатным агентом австрийской контрразведки, и этот час определил всю его последующую жизнь.

…Об этом рассказывала папка, которую держал на коленях «майор Генрих Штафф», белые страницы её, казалось, набухли кровью, пролитой в многочисленных преступлениях, столько лет хранившихся в глубокой тайне.

…Курепа оказался одним из таких людей, которые требовались начальнику «особой службы» австро-венгерской армии капитану Максу Ронге. Без малейших колебаний Курепа отправил под расстрел Леся Кравеца, на смерть от голода, холода, побоев в Талергофе – всех, кого только смог оклеветать более или менее правдоподобно. Порвав со старыми знакомыми (друзей у него никогда не было), Курепа стал человеком без привязанностей и без родины.

Первое время ему давали мелкие провокаторские поручения, заставляли вести слежку за кем-нибудь из тех, кто интересовал контрразведку. Курепа бродил по кафе и ресторанам, вслушивался в беседы окружающих, часто сам принимал в них участие, чтобы ругнуть «проклятую немчуру», рассказать новый неприличный анекдот об императоре Вильгельме II. Если собеседник шёл на удочку и поддерживал Курепу, последний старался войти к нему в доверие, познакомиться с ним поближе, надеясь напасть на след тайной организации и прославиться её раскрытием. Как на грех, «крупная рыба» не попадалась. Антивоенные настроения распространялись всё шире и шире среди самых различных кругов населения, и отыскивать свои жертвы Курепе не доставляло особенного труда. Арестованных по доносам Курепы расстреливали, заключали в тюрьмы, но всё это была «мелкая сошка», поимка её не приносила Курепе желанной популярности среди коллег и славы у начальства.

Тем не менее он был на хорошем счету. Капитан Бинке – непосредственный руководитель Курепы – отмечал его беспощадность, злобность, неразборчивость в средствах. И капитан Бинке порекомендовал Курепу в школу диверсантов в Берлине.

Имя, прошлое, национальность – всё исчезало для тех, кто жил в небольшом трёхэтажном доме на одной из окраинных берлинских улиц. Даже внешность будущих шпионов старались сделать безликой, серой, ничем не выдающейся. Их учили одеваться в костюмы наиболее распространённого цвета и фасона для той страны и того города, где придётся находиться; носить усы, если вокруг много усатых; бриться, если окружающие предпочитают не иметь растительности на лице. «Вы должны выглядеть так, чтобы могли двадцать раз пройти за день мимо одного и того же человека, не обратив на себя его внимания», – говорил своим ученикам один из инструкторов школы шпионажа, Ганс Роттер.

Жили будущие шпионы каждый в отдельной комнате. Разговаривать и вообще общаться между собой им строго воспрещалось. День за днём проходили в изучении радиодела, фотографии, шифров, техники диверсий.

Школу бывший кленовский студент Курепа оставил с паспортом коммерсанта из Монреаля Петра Безюка – канадского гражданина украинского происхождения. Из Германии его переправили в нейтральную Швецию, а оттуда в Канаду. Из Канады он уехал в Америку.

В Нью-Йоркском порту Курепа стал клерком одной из торговых фирм. Он следил за отплытием пароходов, за грузами, которые они везут в Европу. Сведения, им собранные, проходили много рук, но в конце концов попадали в германский военно-морской штаб, а оттуда – командирам подводных лодок.

Курепе везло. «ФБР» – американская контрразведка – догадывалась о его существовании, но где и как он работает, узнать не могла.

За эти годы у него выработалось профессиональное умение и изворотливость шпиона. Он был хладнокровен, быстро ориентировался в обстановке и от всей души презирал сыщиков. В той незримой войне, которая велась между ним и контрразведкой, он считал себя в более благоприятном положении. Имея деньги, он всегда мог найти в любом городе тайный приют, покровителей, сообщников. Опыт научил его предугадывать действия противников. «Они делают своё дело, а я своё, – говорил о контрразведчиках Курепа, – широкой публики это не касается и, если нужно, доллары всегда помогут мне скрыться».

Поражение кайзеровской Германии застало Курепу врасплох, но не надолго. В те времена о студенте-недоучке знал уже сам «таинственный полковник» Вальтер Николаи – руководитель немецкой разведки. Через доверенных людей Николаи дал Курепе приказ: возвратиться в Германию, жить на установленную ему пенсию, ждать дальнейших распоряжений.

Дальнейшие распоряжения не замедлили последовать с приходом к власти Гитлера. О Курепе не забыли. Он побывал на Балканах, в Чехословакии, Франции, Турции. Менялись его имена, профессии, которыми он якобы занимался, страны, в которых он жил. Не менялось одно – всюду, куда попадал Курепа, сын лавочника из-под Кленова, он приносил с собой измену, преступления, смерть. Путь предателя отмечался кровью. Кровью пассажиров сброшенных под откос поездов. Кровью рабочих, погибших при взрывах на военных заводах. Кровью лётчиков, чьи самолеты внезапно разваливались на высоте в тысячу метров над землёй. Кровью прогрессивных политических деятелей, убитых из-за угла.

Когда Германия напала на СССР, Курепа вернулся в город, давно переставший быть для него родным. Здесь он стал одним из крупных секретных работников гестапо. Не многие знали, что он занимается организацией сети мелких и крупных провокаторов для борьбы с партизанами, поддерживает непосредственную связь с украинскими националистами.

…И вот теперь, из-за нелепой гибели самолёта, из-за того, что не удалось вовремя прикончить лётчика, пришла пора расплаты за всё. Сведения, собранные в папке, были точны и неумолимы, как обвинительное заключение. Курепа ещё и ещё раз перечитывал их, а толстый человек в штатском, не отрываясь, смотрел на него, спокойно посасывая сигару.

Однако постепенно Курепа начал успокаиваться и более хладнокровно обдумывать своё положение.

Зачем его вызвали? Чего от него хотят? Если бы его собирались судить, то не стали бы разговаривать, а этот неизвестный субъект упомянул о «дальнейшей беседе». Военный суд короток, – это Курепа знал на множестве примеров. Нет, здесь что-то другое. Надо только узнать – что? Узнать и не промахнуться.

– Я прочёл, – коротко сказал Курепа, возвращая папку.

– Тогда мы начнём говорить. Я могу дать вам послушать радио и просмотреть газеты. Вы убедитесь, что игра ваших хозяев проиграна. С ними не стоит больше связываться. А я вам предложу новый бизнес, гораздо более выгодный, чем тот, который вы имели до сих пор.

– Ну? – Курепа стал догадываться, в чём дело, и наглел.

– В Кленове у вас за последнее время появились широкие связи. Скоро этот город будет взят русскими. Как только его возьмут, вы поедете туда и проверите, кто из ваших старых знакомых остался на месте, выберете людей, на которых можно положиться.

Курепа ухмыльнулся:

– Хотите иметь возможность делать пакости вашим нынешним союзникам?

– Вы умный человек и понимаете, что война с Гитлером – ошибка. Но раз ошибка сделана, её надо исправлять, пока не поздно. Западная Украина много лет была пистолетом, направленным в грудь Киеву и Москве. С Западной Украины начинал свой путь со Лжедмитрием гетман Жолкевский. Оттуда наступали армии Гинденбурга и Пилсудского. Оттуда посылал в Советскую Россию своих агентов небезызвестный вам митрополит Шептицкий…

– Вы, я вижу, неплохо осведомлены в русской истории, – вставил Курепа.

– Конечно, – кивнул, не прерывая своей речи, лысый, обрюзгший человек. – Кленов всего два года был советским. Там остались люди, которые могут быть нам полезны: есть колеблющиеся, есть прямо недовольные советской властью, есть скомпрометировавшие себя сотрудничеством с фашистами и боящиеся советского суда. Таких, кого не найти дальше к востоку, вы встретите в Кленове. Ваша задача – привлечь их к себе. Вот почему, я говорю откровенно, вы нам нужны. Так согласны?

– Мне надо подумать.

Курепа кривил душой. Долго думать он не собирался. Чем, в конце концов, новые хозяева хуже старых? Платить они будут больше, если этот тип не врёт. Они смогут обеспечить будущее Курепе. Не так уж плохо скопить денег и открыть свой бар где-нибудь в Штатах. Сразу соглашаться, однако, не следует. Надо набить себе цену.

– Окончательный ответ я дам послезавтра.

– Не возражаю. Хочу только добавить одно. Вы достаточно опытны в этих делах и понимаете, что мы примем меры, которые обезопасят нас от какой-нибудь вашей выходки там, на советской территории.

Курепа молча кивнул головой.

…Вот какой путь совершил невысокий, приземистый длиннорукий человек, одетый в элегантный коричневый костюм, прежде чем высадиться ранней осенью 1944 года в советском порту с документами представителя ЮНРРА.

Пароход прибыл утром. В полдень дверь одного иностранного консульства захлопнулась за этим человеком.

Четырнадцатью часами позже – около двух часов ночи – тёмная фигура появилась в глубине консульского сада. Вокруг было тихо. Город спал. Только из порта доносился неумолчный грохот лебёдок, да где-то вдалеке протяжно и печально прогудел паровоз.

Человек перебросил солдатский вещевой мешок через невысокую решётку ограды, осмотрелся ещё раз и быстрым движением перелез через ограду, тяжело спрыгнув на тротуар. Улица была всё так же пустынна и тиха. Широкими, небыстрыми шагами неизвестный направился к вокзалу. Он не торопился – поезд в Кленов уходил через час.

Глава вторая. Первая встреча

Всё было так, как ему говорили. Вот с перекрёстка начинается улица Елижбеты. Маленькая, кривая, она пустынна. Тёмные дома средневековой постройки закрывают её от солнца. Верхние этажи нависают над нижними, и от этого на улице даже летом всегда царит сырой полумрак. Улица похожа на глубокое, мрачное ущелье. Это впечатление усиливается зелёными пятнами плесени, лежащими на стенах, затхлым запахом, тянущимся из открытых отдушин подвалов.

Днём отсюда не видно солнца, а ночью, наверно, звёзд. Хорошо, что хоть фонари есть – такие же старые, как сама улица, покосившиеся.

…Первый от угла фонарь, второй, третий…

Здесь к Дасько должен подойти мужчина в зелёной шляпе и сказать…

– Я прошу извинения, который час?

Дасько даже вздрогнул от неожиданности. Чёрт возьми, откуда взялся этот субъект! Должно быть, прятался где-то в подворотне. И вышел оттуда тихо, незаметно, как выползает мокрица…

– На моих часах ровно двадцать одна минута пятого.

– Я ещё раз прошу извинить меня, а у вас верные часы?

– Да. Я купил их перед войной. Они отстают не больше чем на тридцать секунд в сутки.

– Значит, я могу поставить свои часы по вашим?

– Да, и не ошибётесь.

Дасько протянул незнакомцу руку.

– Рад встретиться с вами, Денис Кундюк. Вы по-прежнему живёте на улице Льва? Как ваша жена и сыновья? Ведь сыновей у вас трое, не так ли? Их зовут Юрко, Кость и Михайло. Жена хорошо перенесла тяжёлые военные годы? Ей было трудно, наверно, она же урождённая пани Свидзинская и привыкла к роскоши. Именно из-за неё вы решились в 1935 году на растрату. Так, кажется, вы объясняли следователю криминальной полиции на допросе?

Это был излюбленный приём Дасько – с первой же минуты ошеломить подчинённого, показать, что о нём известно всё, что Дасько держит его в руках. Как правило, этот приём действовал успешно, но на Кундюка не произвёл особенного впечатления. Кундюк тряхнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания, и сердито ответил:

– Бросьте. Это дешёвый эффект. Я знаю, что вы скажете дальше. В тюрьме я стал провокатором, выдал пять коммунистов. Потом работал в «двуйке» – контрразведке Пилсудского, и тоже выдавал коммунистов. Пришли фашисты, – стал служить в гестапо. И поэтому теперь я должен выполнять все ваши приказания, иначе вы сообщите обо мне советским властям и меня будут судить как военного преступника.

– Вот именно, – не без удовольствия в голосе, с ехидной ласковостью подтвердил Дасько. – Как видите, эта короткая беседа не прошла без пользы для вас. Со своей стороны могу сказать, что вы очень понятливы и хорошо ориентируетесь в обстановке.

Несколько шагов они прошли молча.

Каблуки тяжёлых, окованных железом солдатских ботинок Кундюка глухо стучали об истёртые временем каменные плиты тротуара. Звук возникал резкий, отрывистый и сразу угасал, как бы сдавленный плотной сыростью ущелья – улицы.

Дасько, чуть отстав, приглядывался к Кундюку.

«Выполз из подворотни, как мокрица, и похож на мокрицу, – думал Дасько. – Неважный у меня помощник».

У Кундюка были короткие ноги, с которых брюки свисали мешком, длинное, вихляющееся на каждом шагу тело, маленькая, приплюснутая у висков голова с бледным, почти бескровным лицом. На этом бледном лице особенно резко выделялись ярко-красные губы, как две чёрточки. Они блестели влажным блеском – Кундюк чуть ли не ежесекундно облизывал их.

Одет Денис был в серый изрядно потрёпанный костюм. Под пиджаком пёстрая рубашка с крахмальным воротничком («воротничок – довольно грязный», – отметил про себя Дасько). На голове – дешёвая зелёная шляпа с коричневым шнурком вместо ленты.

– Я должен выполнять все ваши приказания, – после минутной паузы сказал Кундюк. – А я даже не знаю, кем вы посланы и кто вы такой. Кажется, я где-то вас видел.

– Таких людей, как я, – напыщенно ответил Дасько, – не видит никто, но они – видят всех.

Кундюк насмешливо скривил свои красные губы, но ничего не сказал.

– Зовут меня, в настоящий момент, Роман Дасько. Я учитель, приехавший с Волыни, чтобы отыскать своего брата, которого фашисты заключили в Кленовский лагерь за помощь партизанам. С вами мы разговорились случайно, в парке, я попросился пожить у вас несколько дней. Плачу вам за это тридцать рублей в сутки. Ясно? Всё остальное вы узнаете позже.

– Хорошо… – Кундюк хотел добавить ещё что-то, но его прервал встречный прохожий, неожиданно обратившийся к Дасько.

– Слушай-ко, где здесь пройти на Госпитальную? – прохожий говорил по-русски, делая округлые ударения на звуке «о».

Дасько резко остановился. Правая рука его незаметно опустилась в карман.

Несколько долгих секунд шпион пристально всматривался в незнакомца. Перед ним стоял старик лет шестидесяти, немного сгорбленный, но, видимо, ещё сильный и здоровый. Большие чёрные глаза его смотрели открыто, бесхитростно, стараясь поймать ускользающий, вёрткий взгляд Дасько.

– Не разумеешь? – старик попытался перейти на украинский язык. – На Гошпитальную, Шпитальную, по-вашему сказать, улицу, спрашиваю, как пройти?

– Не знаю, – отрезал Дасько, и, повернувшись на каблуках, зашагал прочь.

Старик остался стоять на месте. Вид у него был обескураженный и немного обиженный.

– Напрасно вы с ним так грубо обошлись, – сказал Кундюк, когда они завернули за угол и старик скрылся из вида. – Можно навлечь на себя подозрение. Большинство кленовцев, особенно простолюдины, очень вежливо и доброжелательно относятся к русским.

«О, да он и трус в довершение всего, – окончательно раздражаясь, подумал Дасько. – Неужели мне не могли подобрать более надёжного человека?»

– Чьё же подозрение я могу на себя навлечь? – процедил он сквозь зубы. – Милиции? И меня оштрафуют за нарушение правил социалистического общежития. Так, кажется, у них это называется?

Кундюк не обратил внимания на пренебрежительный тон своего собеседника. Понизив голос и склонившись на ходу к уху Дасько, он сказал:

– Подозрение чекистов.

Дасько улыбнулся снисходительно, даже ласково, и в то же время презрительно дёрнул плечами. – Я работал в Англии и меня не поймала «Интеллидженс Сервис». Десятки раз я обводил вокруг пальца ту самую «двуйку», которой вы служили верой и правдой. В Америке я оставлял в дураках лучших агентов Федерального бюро расследований. И вы хотите, чтобы я боялся русских чекистов!

– Вы должны знать, как быстро и умело они ликвидировали вражескую агентуру у себя в тылу.

– Так то были гитлеровцы. Они оказались глупы. И я глуп, что связывался с ними. Теперь я сумею это исправить.

Кундюк вздохнул и ничего не ответил.

Разговаривая, они вышли в центр города. Дасько с любопытством оглядывался вокруг.

Всего лишь два месяца назад советские войска вступили в Кленов. Фронт ушёл на запад, но город жил суровой и напряжённой боевой жизнью.

Среди прохожих было много военных. С горечью и злобой отмечал Дасько взгляды гордости и уважения, которыми провожали штатские каждого военного. На бульварах не было праздных гуляк, которые в прежние годы заполняли улицы, как только солнце начинало идти к закату. На стенах домов ещё розовели не успевшие потемнеть от непогоды оспины выщербленной пулями и осколками снарядов штукатурки. Всё говорило о том, что ещё совсем недавно была здесь война. Но в то же время не ощущалось той свинцовой тяжести, предчувствия мрачного будущего, что наблюдал Дасько в городах фашистского тыла. Кленов начинал жить напряжённой, трудовой, но полной радости и надежд жизнью.

Под опадающими каштанами кричали дети, сбивая с веток большие, покрытые иглистой кожурой плоды. Девушки задорно улыбались офицерам. Из репродукторов лилась лихая мелодия украинской песни.

Дасько помрачнел ещё больше. Не в первый раз, – всегда было так, – зрелище чужой радости будило в нём злобу. Если смеялись, ему казалось, что смеются над ним – над его нескладной фигурой с длинными болтающимися руками, тупым шишковатым носом, узкими, всегда насторожёнными глазами. И тогда Дасько хотелось ударить того, кто смеётся, оскорбить его, увидеть, как вместо радости лицо человека исказит обида и боль.

Сейчас, шагая по залитым тёплым осенним солнцем улицам, Дасько думал о том, что если удастся дело, которому он решился служить, то в городе всё станет по-прежнему. Эта челядь уйдет к себе на окраины, где ей и место, он – Дасько – будет опять разъезжать на удобной чёрной автомашине, его имя будет наводить на всех ужас, перед ним будут заискивать, как перед хозяином жизни.

Кундюк тоже погрузился в свои мысли – очень невесёлые, судя по тому, как он мрачно покачивал головой и ещё чаще, чем обычно, облизывал тонкие красные губы.

Так они миновали центр, спускаясь вниз, к Подзамчью.

– В одном вы ошиблись, – с тщательно скрытой насмешкой сказал Кундюк. – Я живу уже не на улице Льва. Вот мой дом, вернее дом, где я живу, – сказал он, вводя Дасько в грязноватый, выкрашенный масляной краской до высоты человеческого роста, вестибюль. Серый потолок с едва заметными от толстого слоя пыли следами росписи нависал над головой. Каменная лестница с железными перилами вела на второй этаж. В воздухе стоял тяжёлый, затхлый запах.

– Ну и ароматы у вас, – не утерпев, заметил Дасько.

– Мы с женой варим мыло и продаём на базаре, – виновато ответил Кундюк. – Не пойду же я работать на их завод, а как-то существовать надо?!

Дасько пожал плечами. Кундюк уже успел заметить, что это его любимый жест, по мере надобности выражавший все оттенки настроения – от гнева до весёлости, если только можно было представить Дасько весёлым.

На втором этаже они остановились. Кундюк прислушался, нет ли кого внизу, и медленно постучал три раза. Потом ещё дважды – быстро.

Ждать пришлось долго. Терпение Дасько истощалось, когда, наконец, в круглом дверном отверстии – «глазке» – поднялась заслонка и кто-то внимательно стал осматривать пришедших.

– Это я, Анеля, открой, – сказал Кундюк.

Загрохотал засов, щёлкнул дверной замок, за ним другой. Дверь чуть приоткрылась, сдерживаемая цепочкой.

– Ничего, ничего, – снова заговорил Кундюк. – Со мной гость.

Только после этих слов дверь отворилась окончательно. Как ни было темно в вестибюле, здесь, в передней квартиры Кундюка, оказалось ещё темнее. В первый момент Дасько не увидел ничего. Только когда глаза немного привыкли, он начал осматриваться.

Маленькая передняя создавала такое впечатление, будто сюда снесли из разных комнат мебель, свалили кое-как и оставили.

У стен, оставляя узкий проход, в который еле-еле мог протиснуться человек, стояло три шкафа. На одном из них лежал вверх ножками ломберный стол под красное дерево, с покоробившейся от сырости лакировкой. На другом шкафу хозяева поместили несколько рыжих чемоданов. Возле двери поблескивали тусклым золотом две большие рамы без картин. Всё это было старое, грязное, ветхое. На вещах – чемоданах, шкафах, рамах – лежал толстый слой пыли. Видно было, что этот хлам лежит здесь давно, им никто не пользуется.

Осмотрев переднюю, Дасько перевёл взгляд на хозяйку, женщину лет сорока пяти, старавшуюся казаться «дамой без возраста». Высокая, худая, она держалась прямо и чуть надменно, причём чувствовалось, что в случае надобности эта надменность может смениться самым откровенным подобострастием. Острые черты лица, мелкие зубы, длинный хрящеватый нос придавали Анеле сходство со злобным и пронырливым животным. Пёстрая повязка скрывала её грязноватые волосы. Одета жена Кундюка была в серое летнее пальто, перепоясанное тонким засаленным кожаным ремнём.

– Познакомься, Анеля, – сказал Кундюк. – Это господин Дасько с Волыни, мой старый знакомый. Он поживёт у нас немного.

Анеля бросила на Дасько недружелюбный взгляд и, не вымолвив ни слова, ушла в боковой коридорчик. За коридорчиком помещалась кухня – Дасько догадался об этом потому, что оттуда пахло газом и слышалось громыхание передвигаемых Анелей кастрюль.

– Однако бывшая пани Свидзинская не из любезных, – криво усмехнувшись, сказал Дасько.

– Время сейчас, знаете какое, – извиняющимся тоном ответил Кундюк. – Каждого приходится бояться. К тому же она не знает, кто вы.

– А, кстати, как вам сообщили, что я приеду?

– Перед самой эвакуацией города ко мне явился человек и приказал каждое пятнадцатое число в продолжение двух лет быть в двадцать минут пятого на улице Елижбеты. Он мне и дал пароль.

– В продолжение двух лет! Как видите, я не заставил вас ждать так долго. Вы должны ценить мою вежливость и относиться ко мне хорошо.

В последних словах Дасько прозвучала открытая угроза. Хотя Кундюк понял и оценил эту угрозу, он сделал вид, что ничего не заметил и посчитал слова Дасько шуткой. Кундюк даже засмеялся. Смех у него был хриплый, невесёлый, короткий.

– Пройдёмте в столовую.

Эта комната была довольно светлой и широкой, но казалась тесной из-за большого количества мебели. В центре стоял накрытый кружевной скатертью овальный обеденный стол, на нём лежали большая раковина-пепельница и полинявший бархатный альбом для фотографий. Чуть ли не половину комнаты занимал широкий клеёнчатый диван со спинкой. Обивка дивана порвалась, из спинки вылезал волос и куски мочалки. Справа от дверей выстроились несколько кресел, маленький круглый столик, опять-таки с бархатным альбомом, кушетка, покрытая небольшим ковриком украинской работы, вышитыми гарусом подушками, пыльными пуфиками. Впрочем, пыльными были не только пуфики. Когда уставший Дасько, не ожидая приглашения хозяина, опустился на заскрипевший диван, над ним поднялось целое облако пыли, такое густое, что Дасько чихнул.