Алиса Владимировна. Автобиография

Я была счастливая в тот период времени, несмотря на трудные обстоятельства моей жизни, потому что я была влюблена в Него и чувствовала Его Любовь. Да и вообще, я не помню в своей жизни реального счастья: все моменты сильной эйфории, которые припоминаются, были лишь погружением в самообман. Видимо, само по себе счастье иллюзорно. При достижении любого материального объекта, сулящего удовольствие, приходит пресыщение и разочарование — об этом буддизм. Буддизм призывает находить счастье внутри себя, а не в окружающих вещах. Натренировать свой мозг так, чтобы всегда пребывать в нирване, то есть научиться вырабатывать самостоятельно эндогенные опиаты и умело использовать свойство своего организма.

Таким образом, нет разницы, от чего ты счастлив: от материальной или внутренней иллюзии, ведь эффект один и тот же. Но внутреннюю иллюзию легче поддерживать: она всегда с тобой, и в любой момент, независимо от обстоятельств, ты можешь вызывать у себя чувства эйфории. Тогда почему же над верующими смеются? Ведь они выработали это свойство быть счастливыми. Они — эндогенные наркоманы и кажутся со стороны дурочками, как и любой другой наркоман: ведь сильное счастье всегда опьяняет и дурманит, делает человека чудаковатым, неадекватным и смешным. Стоит ли их за это осуждать? Кто-то выбирает здравый рассудок, потому что находит в этом свою комфортность, а кто-то стремится затуманить свой мозг, вернуться в блаженное состояние неведения и не пробуждаться. Как маленькие дети, прячутся от страшной реальности и не хотят видеть её монстров.

И я была такой же: годами укрепляла свой панцирь иллюзии, и теперь мой домик достаточно прочный, чтобы при случае опасности в него прятаться. Верующие люди выбирают смыслом жизни именно абсолютное счастье, а не познание мира. И не стоит их осуждать за это: ведь неизвестно, что было бы, если отобрать у них способность к искусственной стимуляции дофаминовых рецепторов — возможно, они бы подсели на другие наркотики, антидепрессанты или покончили с собой. Каждый выживает как может, и если тебе больше повезло и не известно состояние депрессии, то тебе не понять их отчаянных попыток найти абсолютное счастье.

Брат приходил иногда вместо отца повидаться и передать продукты и деньги на проезд, сам немного себе прикарманив на сигареты.

На перемене студенты решили приколоться. Поднесли игрушечный гробик и просили нажать на него. Я отказывалась, пока один из них не уверил, что ничего страшного не произойдёт. Я нажала на гроб, крышка раскрылась, и поднялся эрегированный пенис скелета, который лежал внутри. Вся группа хохотала, а я не могла понять, что тут смешного. Мне показалось, что меня все считают непорочной монахиней, будто я никогда не видела подобных вещей.

На предмете конфликтологии всем раздали тесты на выявление темперамента, мой тест показал преобладание меланхолического типа. Когда же преподавательница объясняла характеристику каждого темперамента, дошло до меланхолика, и кто-то крикнул из группы, указав на меня. Учительница истории, крупная блондинка с правильными чертами лица и грустными глазами, после пар попросила меня остаться. Мы сидели вдвоём в кабинете, и она со мной заговорила: «Ты хорошо отвечаешь письменно, и видно, что не глупая, но устно я вижу, тебе трудно отвечать. Почему, как ты думаешь?» Её попытки выяснить причины ни к чему не привели, и она меня отпустила.

Учитель физики ко мне относился особенно плохо, когда узнал, что я верующая. Но не мог почему-то догадаться, что не вера виной странному поведению, и что скорей я позорю собою церковь, пытаясь ею спастись от агрессии и замаскировать свою асоциальность и неадекватность, и церковь тут совершенно ни при чём. Они обсуждали меня с пожилой женщиной-химиком в коридоре, и та, в свою очередь, тоже меня невзлюбила. «Вот и началось гонение за веру», — думала я, хотя на самом деле это было гонение не за веру, а за особенность психики. И физик, и химичка мне занижали незаслуженно оценку только потому, что я верующая. Требовалось не понимание предмета, а лишь зубрёжка конспектов, что я добросовестно выполняла, как и вся группа. Две девушки-хорошистки, которые сидели на передних партах, стоило им только начать пересказывать выученный конспект, на полуслове преподаватели их останавливали и ставили пятёрки, но когда я делала то же самое, мне ставили тройки. То есть из-за предвзятого отношения мне не давали совершенно никакой возможности и надежды хорошо учиться.

Мало того, физик, мужчина лет пятиидесяти, похожий чем-то на Высоцкого, публично старался унизить и высмеивать меня, делая замечания. К примеру, однажды он вызвал меня к доске: «Ты не можешь понимать моего предмета, поэтому даже не старайся. И что это у тебя на лице, штукатурка?» В группе повисла тишина, всем казалось, что я сейчас расплачусь, но я и не такое выдерживала. Тогда Андрей, который сидел на самых последних рядах, нарушил тишину: «Зачем вы так?!» Впервые в жизни за меня заступился парень, и я готова была в тот момент в него влюбиться. Физик мог бесцеремонно подсесть ко мне рядом или стоять надо мной и гладить по голове во время написания контрольной работы. Его странное ко мне отношение не оставалось незамеченным.

Однажды я пришла на пары в чёрном бархатном платье, было холодно, и я в нём замерзала. Когда шла в техникум по улице, мужчины на меня смотрели. Может, я выглядела нелепо, а может, сексуально — я не знала, отчего столько взглядов. Но именно в тот день мне от физика досталось унижений больше обычного. Я ненавидела его предмет, но боялась прогуливать, потому что списать конспект было не у кого, а он заставлял каждую пару рассказывать конспекты прошлого занятия.

А когда дело дошло до сдачи сессии, он не хотел у меня принимать предмет, ставить зачёт, хотя всем остальным поставил. Он выставил меня за дверь, закрыл кабинет, спросил уже на улице: «Знаешь 10 заповедей? Перечисли». Я ответила, что знаю, и стала перечислять, тогда он раздражённо: «Ничего ты не знаешь!» — и ушёл. Но без зачёта по физике я не смогу перейти в следующий семестр, и потому мне пришлось жаловаться отцу. Отец не мог его выловить, физик в буквальном смысле убегал от отца и не хотел с ним разговаривать. Тогда папе пришлось идти к директору жаловаться. В итоге всё же мы добились, что он принял зачёт: не спрашивая, с раздражением поставил подпись и молча ушёл. Такая вот странная ситуация сложилась у меня с этим преподавателем, и до сих пор непонятная.

В церкви было запрещено читать книги без одобрения пастором, а одобрялась лишь протестантская литература пятидесятников и баптистов. Такие книги ходили по рукам и читались по очереди всеми членами церкви, и одна из них была «Доброе утро, Дух Святой!» Бенни Хинна. Как раз в тот день, когда заданием стало написать о своей любимой книге, я находилась под впечатлением от этой небольшой книжки и писала сочинение, когда та лежала рядом со мной на парте. Я уже не помню, о чём писала, но старалась выразить свои мысли как можно более образно и художественно. После проверки сочинений только одна я из всей группы по литературе получила четвёрку, остальным же за нехватку фантазии поставили тройки. Видимо, учительница литературы была верующей и поэтому мою работу выделила из группы как лучшую, сказав: «Единственное сочинение, которое мне понравилось!» — что всех удивило.

Начались заморозки, и земля уже отвердела. Было сложно теперь выкапывать картошку, заново перекапывая поле. Лопатой разбить ледяную землю почти невозможно. Гремел гром над головой, и я замёрзшими руками била лопатой по земле в попытках добраться до картошки. Я подняла глаза к небу: серые тучи, сверкающая молния над головой — стало страшно и одиноко. Казалось, Бог гневается за что-то на меня, а это значит, что не только все меня бросили, но и Он — Тот, ради кого я ещё продолжаю жить и бороться за своё существование. Поглотило сильное отчаяние.

Я пошла в домик и стала плакать, молиться и каяться. Потом успокоилась и решила что-то сделать с тыквой, которую родители почему-то не забрали с дачи, а оставили лежать на веранде. Готовить тыкву я не умела, поэтому почистила её, порезала, закинула в кастрюлю и залила водой, посолила и отварила. Пожарила лук и смешала с тыквенным пюре, и от сильного голода это блюдо показалось самым вкусным, что я пробовала на свете. Так я доедала тыкву с веранды.

Вечерами читала Библию — это единственная книга, которая мне была интересна, остальные шли на растопку печи. Их специально для этих целей складировали родители, и я не относилась к ним серьёзно, даже не смотрела их содержание. К концу осени выключили электричество, и камин стал бесполезен, дрова для растопки печи и приготовления еды кончились. Стало очень холодно, и я лежала под одеялом, пытаясь согреться. Практически не вставала с кровати. Я заболела, поднялась температура. Лежала в кровати и фантазировала о том сероглазом парне, который на меня смотрел на парах. А что мне оставалось делать парализованной холодом, слабостью и болезнью целый день в кровати? Стремилась коротать время сексуальными фантазиями, потому что уже в этот момент я стала отходить от своей духовности из-за свалившихся неожиданно на меня проблем.

Есть у меня такая защитная реакция — сексуализация страданий: когда становится очень плохо, психика пытается в этом увидеть что-то приятное и перевести это в другую плоскость. Бог наказывает за грехи, потому что любит; если бы не любил — не наказывал. Если Ему нравится наказывать, значит, мне должно нравиться страдать, иначе так можно свихнуться. Но Бог настолько свят, что к Нему нельзя даже мысли допускать о сексуальном желании, поэтому переключаемся на самый ближайший и доступный объект, который проявил, как кажется, ко мне хоть малейший интерес. В следующих главах в моём дневнике будет наглядно и ярко показана вся прелесть такой психической защиты.

Приехал отец на дачу и, видя меня лежащую в постели, голодную и с температурой, сказал: «Одевайся, едем домой!» Таким образом я вернулась домой, но ненадолго. Потому что уже через некоторое время брат снова начал включать музыку громко и мешать спать, мама — кричать, чтобы убиралась из дома. Я однажды не выдержала и, когда брат ушёл, взяла его магнитолу и хотела выбросить в окно, как мама, зайдя в комнату, меня схватила и стала её отбирать. Я пыталась объяснить, что брат меня уже замучил этой музыкой, она же кричала, чтобы не трогала магнитолу и что мне самой нужно убираться из дома. Стала бить, таскать за волосы, я схватила канцелярский нож и поцарапала маму. Мама вцепилась мне зубами в ухо, и я услышала хруст, закричала: «Отпусти меня!» Мама отпустила и ушла на балкон курить. Я со слезами, с трясущимися руками провела по волосам — и клок волос упал на пол. Одела куртку, собрала вещи и выбежала из дома. Из уха лилась кровь всю дорогу, пока я ехала к Вере и смотрела в окно. Вечером за тёмным окном мелькали огни домов, города, фар, я держала кровоточащее ухо рукой, капала кровь на куртку, и весь рукав испачкался. Когда приехала к Вере, кровь почти остановилась. Я ей рассказала о произошедшем и что больше не хочу возвращаться домой, потому что меня родные в прямом смысле изживают из квартиры.

Вера предложила пожить пока у неё, а потом будет видно. Меня поместили в холодный чулан, где стоял диван и коробки. Вера дала тёплое пуховое одеяло, и я чувствовала себя счастливой, потому что пребывала в святом доме самого Бога. Я хотела в туалет, но не могла выйти из чулана, боялась раздражать Веру лишний раз. Хотела также кушать, но сказать об этом стеснялась. А умыться или пройти в ванную совершенно не решалась из-за социофобии. Поэтому я страдала молча, всё терпя и выдерживая, как умела, пока однажды не лопнуло терпение.

Утром Вера давала только один раз мне покушать — одну маленькую курочку и несколько ложек плова. За целый день я ничего больше не ела. А Маша, как говорила Вера, на диете, чтобы похудеть, и такой рацион для них нормальный, потому как они всегда в посте пребывают и в молитве. Хотелось очень есть, и я после пар стала попрошайничать еду в техникуме. Заходила в ближайшую столовую и, притворившись студенткой этого училища, просила дать что-нибудь поесть, якобы нет денег. И несколько раз мне так удалось раздобыть себе бесплатно еду.

Я настолько ощущала себя недостойной Веры, такой святой и доброй женщины, что не хотела её обременять собою, своими проблемами, так как чувствовала, что не очень я желанна в её квартире. Она тяготилась моим присутствием, и я решила больше не возвращаться к ней, а покончить с собой. Таким образом, прожила я у Веры не больше трёх дней. На мне была кожаная осенняя куртка, красный шарф, шерстяная юбка и блузка, заправленная в неё. Блузку я сделала из маминого платья, которое она носила в молодости, отрезав от него длинную юбку. Те самые сапожки на платформе, на которых был сломан замок, и я каждый раз замок затягивала чёрными нитками, чтобы не расстёгивался. Жалела лишь об одном, что вместе со всеми вещами я оставила Библию в чёрном пакете и умирать мне придётся, не попрощавшись с ней. А хотела её прижать к сердцу и прыгнуть с крыши 9-этажа, чтоб даже умирая, с Ним мысленно не расставаться.

Я слезою обращусь, Упаду и разобьюсь, И на голубом сугробе След останется из крови. Если рядом Ты не будешь, То тоску в душе разбудишь. Сердце с золотой иглою Перед Тобою я открою. Огоньки души телесной Окуну в холодной бездне. Бог страдания судьбы вяжет, И клубок сернистый ляжет Там у ног Твоих прекрасных, Развеется нить напрасно…

Специально дождалась вечера, когда уже стало темно, и направилась к девятиэтажке. Я почти уже подходила к ней, навстречу шли два парня в приподнятом настроении, и один из них меня окликнул: «Девушка, можно с вами познакомиться? Почему вы такая грустная? Куда идёте?» Я в тот момент находилась в очень подавленном состоянии, безразличия, и фобия от отчаяния почти пропала: «Умирать иду». Один из них сразу оживился, подумав, что это шутка, но, вглядываясь в моё грустное лицо, понял, что я на полном серьёзе иду умирать. Его выражение лица изменилось: «Как же мы позволим вам умирать? Что случилось, рассказывай». «Из дома выгнали», — тихо сказала я. Один из них, который выглядел моложе и симпатичнее, предложил сначала с ним посидеть на лавочке во дворе и всё рассказать. Я не хотела, потому что решительно была настроена, но он обещал, что потом отпустит, если решить мою проблему иным образом не удастся.

Мы сели на лавочку, и он стал рассказывать о том, что знает, где могут меня приютить и принять и где я смогу пожить. Мне в тот момент было настолько на всё плевать, что я решила: «А что мне терять? Меня всё равно скоро не станет, рисковать нечем. Пойду я в эту квартиру, вдруг и впрямь что-то изменится к лучшему. Умереть я всегда успею. Вдруг случится так, что этому парню я стану нужна. Может, мне Бог его послал как спасителя?» И я согласилась.

Мы пришли в квартиру к женщине лет сорока пяти. За её спиной в комнате пряталась маленькая девочка пяти лет, как позже я узнала, её звали Вика. Женщина Ира была уже подвыпившая, и парни объяснили ей ситуацию. Она согласилась: «Пусть поживёт». Сергей, так звали симпатичного парня, предложил раздеться и пройти в комнату к Вике. Пока я знакомилась с неугомонной и болтливой девочкой Викой, они пили втроем на кухне. Женщина зашла проведать нас и предложила к ним присоединиться, и я ответила, что не пью. Мы с Викой рисовали в альбоме-раскраске. Я ей рассказывала сказку, спрашивала, о чём она мечтает. Она ответила, что мечтает о длинных ресницах. На кухне стали кричать, разгорелся скандал. Вика взяла меня за руку и испуганно потащила в ванную: «Пойдём! Пойдём! Я боюсь!» Я пошла с ней, и мы закрылись в ванной. Я вытащила из своей сумки некоторую косметику, и Вика попросила её накрасить. Тогда я немного накрасила ей губы, а потом себе. Мы сидели так некоторое время в ванной и выжидали, пока ссора утихнет на кухне, потом вышли и спрятались обратно в зале. Самый длинный парень (имени его не помню) зашёл, шатаясь, в зал и улёгся спать на диван. Сергей остался вдвоём с Ирой, и ещё долго о чём-то на кухне спорили. А я легла с Викой на её кровати. Ей со мной было спокойнее, поэтому она и предложила лечь рядом с ней. Я её обняла, и мы уснули.

Наутро мы решили пойти погулять, и Ира под мою ответственность отпустила Вику. На улице было морозно, а у меня ни перчаток, ни шапки, и ноги голые. Вика стала капризничать: «Хочу пить!» — и я не знала, где взять воду, ведь у меня нет денег. Я просила её меня понять, что воду взять нам негде, нужно возвращаться домой, только там можно попить, но Вика не хотела домой. Я сделала попытку найти воду в другом месте, и мы зашли в кафе, где я попросила воды для девочки, но мне отказали. Мы вышли из кафе, а Вика расплакалась. Тогда меня стало всё это ужасно раздражать, и я сказала: «Идём домой, или я одна пойду, а ты тут оставайся!» Вика испугалась, когда я стала от неё удаляться, и побежала за мной.

На второй день Вика просила её не бросать, она ко мне привязалась, а я понимала, что рано или поздно меня выгонят из этой квартиры и долго терпеть не будут. Сергей решил меня покормить и предложил на кухне с ним посидеть, пока варятся пельмени. Я смотрела на стол, боясь поднять глаза, а он пристально вглядывался в моё лицо и улыбался: «У тебя улыбка как у Моны Лизы», — и через минуту добавил: «Надеюсь, ты оставила желание умирать?» Я ответила, что нет. Он наложил пельменей и ушёл в зал.

На третий день утром друг Сергея, когда я спала на диване, улёгся со мной и стал приставать, я стала сопротивляться. Зашёл в зал Сергей, схватил его за шиворот и оттянул от меня, и они жестоко подрались. Я испуганно выбежала в коридор, где его друг с разбитым лицом, пьяный, сидел на полу. Сергей сказал мне: «Мы уходим!» — взяв мою куртку с вешалки. Вика плакала, просила её не оставлять, а пьяный друг Сергея с угрозами матерился. Я оделась, и мы вышли.

Сергей сказал, что у него мать добрая, она поймёт, а я непьющая, скромная, и поэтому меня примут в его семье. Мы пришли на его квартиру, и я села на диван, пока Сергей объяснял на кухне маме и своей сестре, у которой был годовалый ребёнок и муж, всю ситуацию. Маленький ползал по полу, были везде разбросаны игрушки, а я от страха и напряжения боялась сделать лишнее движение. Я в Сергея почти влюбилась, он мне в тот момент казался ангелом, которого мне послал Бог, чтобы спасти от смерти, и была надежда, что у нас с ним что-то получится большее. Его мама заговорила со мной, чтобы узнать подробности, но со мной, как обычно, сложно о чём-то говорить, я отвечала односложно. Мне постелили матрас на полу рядом с батареей, потому что семья большая, а комнат всего две, кроватей больше не было. Семья с ребёнком в одной комнате, а мама с Сергеем и мною в зале. Ночью пришёл Сергей, лёг рядом со мной на полу, положив мне руку на ноги, и так уснул. Утром он ушёл, и я осталась наедине с его семьёй.

Очень хотелось кушать, и голод заставил пойти на кухню, поискать еду. Запах макарон с мясным соусом стоял по всей квартире, я не выдержала и немного съела, потому что попросить боялась. Сестра Сергея увидела, что макарон стало меньше, и спросила, кто ел её макароны. Мне пришлось со стыдом признаться, что я их ела. Тогда она сказала, что надо было попросить, а не так есть их без спроса. Я чувствовала сильный страх, стыд и скованность в этой семье, как и у тёти Веры, ощущала себя лишней, и очень захотелось уйти. Но надо было сказать об этом Сергею: ведь если я уйду, могу его обидеть.

Вечером я дождалась Сергея и на кухне сказала ему, что якобы мне есть где жить, что я уеду на дачу, там есть свет и вода. Я, разумеется, врала: моё желание было одно — закончить то, что начала. Тогда Сергей позвал свою маму и ушёл в зал, и мне пришлось его маме то же самое говорить на её расспросы. Мама сказала: «Я знаю одну бабушку, ты можешь пожить у неё. Она одинокая, её бросили подросшие дети, уехали в другие города. Ей нужна забота: убираться, готовить, ходить в магазин — за это тебе будет предоставлена жилплощадь и еда».

Мы отправились к этой бабушке. Квартира была практически пустой, мало мебели, голые полы без ковров, но просторно. Мне восхитили красивые розовые обои с блёстками, переливающиеся на свету, — видно было, поклеены недавно. Но я так была полна решимости покончить с собой, что, когда ушла мама Сергея, я бабушку убедила, что мне есть где жить, и я поеду на дачу. Бабушка вытащила детские перчатки и тёплые колготки и попрощалась со мной, дала немного денег. Детские перчатки на мои маленькие руки идеально налезли, а капронки разорвались ещё при домогательствах друга Сергея, и мне их пришлось выбросить.