Любовь и так далее

– Почему именно сейчас? – спросила я в четверг, когда Оливер собирался в бар на встречу со Стюартом.

– Что значит «почему именно сейчас?». Уже шесть часов. А мы договорились на полседьмого.

– Да нет: почему сейчас? Почему Стюарт прорезался именно сейчас? После такого долгого отсутствия. Десять лет спустя.

– Думаю, помириться хочет. – (Не иначе как я вытаращилась на него с недоуменным видом.) – Как говорится, прощения ищет.

– Оливер, это мы перед ним виноваты, а не он перед нами.

– Да ладно, – безмятежно сказал Оливер, – много крови утекло с тех пор.

Потом он издал нечто похожее на клекот и захлопал крылышками-локтями, как цыпленок, – таким способом он обычно сообщает: «я полетел». Однажды я позволила себе заметить, что цыплята не летают, но он сказал, что в этом отчасти и заключена соль шутки.

СТЮАРТ: Я небольшой поклонник тактильных контактов. Нет, разумеется, одно дело – рукопожатие и совсем другое – секс: противоположный край спектра. Есть еще предварительные ласки, которые мне тоже по нраву. Но хлопки по плечу, приветственные объятия, удары по бицепсам, вся эта интерактивная сфера поведения человека – которая, если вдуматься, ограничивается мужским поведением, – увы, не по мне. Впрочем, в Штатах это не играло роли. Окружающие принимали меня за своего соотечественника, но стоило мне произнести: «К сожалению, я просто зажатый бритт», как они сразу въезжали, начинали хохотать и с новой силой хлопать меня по плечу. И это было нормально.

А Оливер вечно норовит положить тебе ладонь на запястье. Использует любую возможность пройтись под ручку. При встрече расцелует в обе щеки, но самое милое дело – это облапить с обеих сторон, поближе к вискам, женское лицо и сплошь облобызать – от такого зрелища меня просто воротит. А он в этом видит себя. Будто хочет доказать, что он тут самый раскованный, этакий герой-любовник.

Так что в момент нашей встречи после десятилетнего перерыва меня совершенно не удивила его реакция. Встав со стула, я протянул руку, он ее пожал, но отпускать не спешил и левой рукой поглаживал мне предплечье. Легонько стиснул локоть, чуть сильнее – плечо, добрался до моей шеи, на которую тоже надавил, и под конец взъерошил мне затылок, словно акцентируя мою седину. Увидев такое приветствие на киноэкране, вы бы заподозрили, что Оливер – мафиозо, который усыпляет мою бдительность, чтобы его сообщник беспрепятственно подкрался ко мне сзади с удавкой.

– Что тебе взять? – спросил я.

– Пинту «Череполома», мой старый друг.

– Знаешь, я не уверен, что здесь подают «Череполом». Но у них точно есть «Белхейвен Ви Хеви». Или ты предпочитаешь «Пелфорт Эмберли»?

– Стю-арт. Шутка. «Череполом». Шутка.

– Ну ладно, – сказал я.

Он спросил у бармена, какие вина продаются по бокалам, несколько раз покивал и заказал большую порцию водки с тоником.

– А ты ничуть не изменился, дружище, – сообщил мне Оливер.

Да, в самом деле, разве что на десять лет постарел, поседел, избавился от очков, сбросил десять кило по специальной методике и, кроме того, перешел на американскую одежду и обувь. А так – да, все тот же старина Стюарт. Может, конечно, он имел в виду внутреннюю сущность, но для таких выводов ему еще далеко.

Вам, кстати, тоже.

– «Non illegitimi carborundum»[27], – посоветовал он, но мне показалось, что его-то как раз и потоптали некие выродки.

Волосы у него были прежней длины, такого же черного цвета, но лицо несколько увяло, а льняной костюм (один в один, что характерно, с тем, который он носил десятью годами ранее) пестрел от пятен и клякс: десятилетие назад в этом, наверное, просматривалась некая богемность, но теперь – только неряшливость. На ногах у него были лакированные черно-белые штиблеты. Сутенерские туфли – правда, стоптанные. Так что выглядел он именно как Оливер, только опустившийся. Но с другой стороны, изменился, наверное, я сам. А он, весьма вероятно, остался прежним – просто виделся мне теперь иначе.

Он поведал, что произошло с ним за минувшее десятилетие. На первый взгляд представил все в розовом цвете. Джиллиан после их возвращения в Лондон вполне преуспела. У них две дочери – родительская гордость и радость. Квартира в престижном, динамичном районе. Да и у самого «в работе пара кинопроектов».

Что, впрочем, не позволило ему в свой черед заказать выпивку для нас обоих (уж простите, что заостряю внимание на таких подробностях). Не скажу, что он засыпал меня вопросами, но в какой-то момент полюбопытствовал, как там моя «Зеленая бакалея». Я сказал, что она… приносит доход. Меня не с ходу осенила такая формулировка, но я хотел, чтобы Оливер услышал именно это. Можно ведь было сказать «увлекательное занятие», или «непростая штука», или «трудоемкое дело», или «порядочная холера» – да что угодно, однако вопрос его был поставлен так, что я выбрал слово «доход».

Он покивал, но с некоторой обидой, будто узрел прямую связь между теми, кто добровольно отдает свои деньги за лучшие органические продукты «Зеленой бакалеи», и теми, кто не желает отдавать свои деньги Оливеру на поддержку «пары кинопроектов». Как будто мне, поборнику принципа доходности, впору стыдиться такой несправедливости. А я, видите ли, не стыжусь.

И еще кое-что. Вы замечали, что в некоторых случаях дружеские отношения застревают в той точке, где начались? К примеру, в семье, где женщина в глазах старшего брата остается «младшей сестренкой», хотя давно вышла на пенсию. Так вот, между нами с Оливером такого не случилось. Ну, то есть в пабе он по-прежнему обращался со мной как с младшей сестренкой. Для него все осталось как раньше. Но для меня-то – нет.

Через некоторое время я перебрал в уме кое-какие вопросы, которых он не задал. В былые годы меня бы это немного задело. Сейчас – нет. Нисколько. Интересно, заметил ли он, что я не спрашиваю о Джиллиан. Рассказ его я выслушал, но сам с вопросами не лез.

ДЖИЛЛИАН: Софи делала уроки – и тут домой пришел Оливер. Он был нетрезв – не то чтобы вдрызг пьян, но, видимо, пропустил пару стаканчиков на пустой желудок. Сценарий не нов: мужчина возвращается домой и ожидает, что за одно это ему поставят памятник. Потому что в подкорке у него сидит холостяцкая жизнь, когда приятный вечер мог беспрепятственно длиться до утра. От этого он начинает проявлять некоторые признаки… даже не знаю чего… агрессии, досады, которые вызывают у тебя ответную досаду: ведь ты, в конце-то концов, не запрещаешь ему ходить по барам и даже не стала бы возражать, приди он еще позже, хоть к ночи, поскольку тебе порой хочется спокойно провести вечер наедине с детьми. Обстановка мало-помалу накаляется.

– Папа, где ты был?

– В пабе, Соф.

– Ты пьяный?

Оливер стал шататься, изображая пьяного, и дышать на Софи, которая ладошкой разгоняла тяжелый дух и делала вид, что падает в обморок.

– А с кем ты напился?

– Да есть один старый приятель. Старый хрыч. Из американских плутократов.

– Кто такие плутократы?

– Те, которые зарабатывают больше меня.

«Иначе говоря, все остальные», – подумала я.

– А он тоже напился?

– Напился? Еще как – у него даже контактные линзы из глаз выпали.

Софи засмеялась. Я ненадолго расслабилась. И напрасно. Как вы думаете, у детей в такие минуты действительно прорезается некое чутье?

– А как его зовут?

Оливер покосился на меня:

– Да так… Стюарт.

– Какое смешное имя: Датак Стюарт.

– Он и сам смешной. Во всех отношениях, притом что ничего смешного в нем нет.

– Ну, папа, ты совсем пьяный.

Оливер снова на нее дыхнул, Софи опять захихикала, но вроде бы собралась вернуться к своим тетрадкам.

– А кто он такой, откуда взялся?

– Кто?

– Датак Стюарт Плутократ.

Оливер снова покосился в мою сторону. Я так и не поняла, заподозрила Софи что-то неладное или нет.

– Кто такой Датак Стюарт? – Оливер переадресовал вопрос мне.

Вот спасибо, подумала я. Хочешь остаться чистеньким. И еще мне подумалось: сейчас не время выяснять отношения.

– Просто знакомый, – туманно ответила я.

– Это само собой разумеется, – не по возрасту здраво рассудила Софи.

– Иди поешь, – бросила я Оливеру. – Иди спать, – точно так же бросила я дочке.

Они оба знают за мной такой тон. Я тоже знаю и стараюсь им не злоупотреблять. Но что еще остается в подобных случаях?

Повозившись на кухне, Оливер вернулся в комнату и принес огромный сэндвич с картошкой фри. Когда-то он купил себе фритюрницу, которой до смешного гордится, потому что в нее встроено некое подобие фильтра для поглощения запаха. Разумеется, совершенно бесполезное.

– Секрет хорошего сэндвича с картошкой фри, – завел он, причем далеко не в первый раз, – состоит в том, чтобы от горячей картошки таяло масло на булочке.

– Зачем?

– Чтобы по рукам текло.

– Ну-ну. Так что там Стюарт?

– Ах да, Стюарт. Цветет и пахнет. Суров. При деньгах. Не дал мне заплатить за спиртное – плутократия в голову ударила, ты же понимаешь.

– Нет, думаю, нам с тобой этого не понять.

По словам Оливера, Стюарт все тот же, разве что стал плутократом и порядочным занудой, который за пивом разговаривает почти исключительно про свиней.

– Вы еще будете встречаться?

– Не договаривались.

– Ты взял у него телефон?

Глядя на меня, Оливер слизнул с тарелки масло.

– Он не дал.

– То есть отказался дать?

Оливер пожевал и театрально вздохнул:

– То есть я ни разу не удосужился спросить, а он ни разу не удосужился предложить.

У меня отлегло от сердца. И ничего, что Оливер пришел в раздражение. Как видно, Стюарт приехал всего на пару дней.

А вот хочу ли я с ним встретиться? – возник у меня вопрос после этого разговора. Ответа я до сих пор не знаю. Как правило, решения принимаются мною легко – должен же хоть кто-то в доме обладать таким умением, – но в сложных ситуациях мне всегда хочется, чтобы за меня решил кто-нибудь другой.

Просто неохота думать, что возникнет такая ситуация.

ТЕРРИ: У меня друзья живут на Заливе. Они рассказывали, как работают ловцы крабов. На промысел выходят затемно, примерно в полтретьего ночи, и возвращаются только под утро. Натягивают леску, до четырехсот с лишним метров длиной, через каждые несколько метров – грузило, к нему крепится приманка. Приманкой обычно служат кусочки угря. Потом начинают выбирать леску – тут требуется глазомер и значительная сноровка. Крабы впиваются в угря, но краб не дурак: он не допустит, чтобы его почем зря взметнули в воздух и бросили в корзину, правда же? Поэтому, когда краб уже оказался у поверхности воды, но еще не успел отцепиться, ловец должен незаметно опустить в воду сачок и захватить добычу.

Как говорит моя подруга Марселль: ничего не напоминает?

СТЮАРТ: Как вы расцениваете поведение Оливера? Только честно? Я сам не знаю, чего ожидал. Наверное, чего-то такого, в чем сам не могу себе признаться. Но скажу так. Я не ожидал ничего. Я не ожидал: «Привет, Стюарт, дружище, чертяка, сколько лет, сколько зим, да, конечно, можешь меня угостить, а затем повторить, премного благодарен, мил-человек, и еще стаканчик, а в паузах я буду учить тебя жизни – начну там, где остановился». Собственно, это я и подразумеваю, когда говорю «ничего». Но видимо, я проявил некоторую наивность.

В жизни есть много такого, о чем напрямую не скажешь, вы согласны? Например, что твои друзья тебе чем-то неприятны. Точнее, что они тебе приятны и в то же время неприятны. Естественно, Оливера я исключил из числа друзей. Хотя он, по всей вероятности, до сих пор считает меня другом. Понимаете, да, в чем загвоздка: А считает Б своим другом, тогда как Б не считает А своим другом. С моей точки зрения, дружба зачастую оказывается сложнее брака. Притом, что для большинства вступление в брак – это серьезный рубеж, правда? На кону вся твоя жизнь, ты говоришь: вот он я, вот моя судьба, я отдам тебе все, что у меня есть. Имея в виду не земные блага, а душу и сердце. Иначе говоря, мы ставим цель – сто процентов, так? А на деле, скорее всего, столько не получим; или же получим все сто процентов, но лишь на время, а потом согласимся на меньшее, хотя первоначальная цифра будет маячить в полный рост. Раньше это называлось «идеал». В наши дни, как я понимаю, говорится «намеченный показатель». А потом, когда произойдет сбой, когда показатель опустится ниже намеченного уровня – скажем, ниже пятидесяти процентов, – придется обсуждать такую меру, которая называется «развод».

Но дружба-то не поддается регламентации, правда? Познакомились, прониклись взаимной симпатией, нашли общие занятия – и вы уже друзья. Никакие ритуалы не нужны – ни клятвы, ни определения показателей. Подчас люди становятся друзьями в силу того, что у них есть общие друзья. Случается, что друзья расстаются на годы, потом встречаются – и разлуки как не бывало, а иным приходится выстраивать дружбу заново. И разводов здесь не бывает. Нет, разрыв, конечно, возможен, но это совсем другое. А Оливер просто-напросто решил, что мы сумеем начать с того, на чем завершили… нет, не так: с той далекой точки, которая предшествовала завершению. Что до меня – я хотел присмотреться, что да как.

И увидел, если коротко, следующее. Предложил, что возьму нам выпить, и он попросил «Череполом». Я спрашиваю: может, «Белхейвен Ви Хеви» подойдет? Он смеется мне в лицо за такую педантичность и отсутствие чувства юмора. «Шутка, Стюарт, шутка». А суть вот в чем: Оливер даже не знает, что есть такой шотландский эль – «Скаллсплиттер», то есть «Череполом». Производится на Оркнейских островах, обладает прекрасной бархатистой консистенцией. Кто-то сказал, что этот эль по вкусу напоминает сдобный кекс. С изюмом. Именно поэтому я и предложил заменить его «Белхейвеном». Но Оливеру это невдомек, он даже мысли не допускает, что я могу знать больше, чем он сам. Что нынче я могу знать чуть больше, чем десять лет назад.

ОЛИВЕР: Ну, как вы расцениваете моего солидного дружбана? К ответу на этот вопрос, как и на многие другие, можно прийти верхами, а можно – низами, и в один прекрасный день вы застукаете Оливера, когда тот будет затягивать липучки на своих кроссовках с пружинистой подошвой, чтобы влиться в стремнину демоса. La rue basse, s’il vous plaÎt[28]. Мы сейчас не обсуждаем нравственный облик вышеупомянутого индивида – мы лишь бесцеремонно запрашиваем информацию. Скажи-ка, Стюарт: не богат ли наш зеленщик на «зелень»? Когда мы с ним зашли промочить горло и утолить жажду, я, исключительно из соображений такта, не стал вытягивать из него всю подноготную касательно его пребывания в Стране Доходов, но про себя, не скрою, подумал, что такой прилив оборотного капитала, какой, подобно венецианскому паводку, плещется у его ног, вполне позволяет ему – поменяем местами города-государства – уподобиться щедрому семейству Медичи и направить ручеек бабла в мою сторону. В жизни творческого человека бывают такие периоды, когда он не стыдится обнаружить свою извечную роль благополучателя. Искусство оплачивается страданием; золоченый шнур связывает по рукам и ногам. А у некоторых все своим чередом: что ни день, «долларес» в дом.

И я сознаю, что в мире, которым правят блокнот полицейского, свидетельское место в неоготическом зале и корявая рука на Библии, то есть в мире доблестных поборников истины, Стюарт не выглядит, строго говоря, солидной фигурой. Напротив, его телесные очертания наводят на мысли о затхло-подмышечной тесноте спортзала или о духовном бесплодии домашнего тренажера-велосипеда. Не исключено, что он вдобавок жонглирует булавами, когда подпевает йодлем своей излюбленной пластинке Фрэнка Айфилда. Вы меня не спрашивайте. Сам я жонглирую только словами.

А кроме того, если вы заметили, я апеллирую только к субъективной истине – она куда реальнее и надежнее другой, и, согласно ее критерию, Стюарт был, есть и, главное, будет фигурой солидной. У него солидная душа, солидные принципы и, полагаю, солидный банковский счет. Не ведитесь на маломерную оболочку, которую он нынче являет миру.

Кстати, он поведал мне один интересный факт, который, возможно, связан, а возможно, и не связан с вышеизложенным. Он мне рассказал, что у свиней бывает анорексия. Вы такое знали?

ДЖИЛЛИАН: Я задала Оливеру вопрос:

– Стюарт спрашивал обо мне?

Он напустил на себя рассеянный вид. Собрался было ответить, но прикусил язык, опять изобразил рассеянность и сказал:

– А как же.

– И что ты ему ответил?

– В каком смысле?

– В том смысле, Оливер, что ты, услышав вопрос Стюарта обо мне, наверняка дал ответ. Что именно ты ему сказал?

– А, обычную… чепуху.

Я молча выжидала – на Оливера, как правило, это действует. Но он опять впал в прострацию. Отсюда можно заключить, что либо Стюарт обо мне не спрашивал, либо Оливер забыл свой ответ, либо не захотел его повторять.

А вы как считаете, к чему сводится «обычная чепуха» в мой адрес?

7

Ужин

ДЖИЛЛИАН: Я тут упомянула, что к ночи мы падаем в постель, когда нам уже не до секса, – вы, надеюсь, поняли, что это шутка? Думаю, секс у нас бывает с такой же регулярностью, как в среднем по стране, хотя точными данными не располагаю. Наверное, и у вас так же… И порой это среднестатистический секс. Вы, конечно, меня понимаете. Уверена, что и у вас так бывает. Ну или скоро будет, ближе к завершению.

Организовано это следующим образом. Не так часто, как прежде (а когда Оливеру нездоровилось, то и вовсе никак). Все чаще и чаще – в одни и те же дни недели: пятница, суббота, воскресенье. Нет, это я, кажется, прихвастнула. В один из этих трех дней. Обычно в субботу: по пятницам я слишком устаю, а по воскресеньям в мыслях только понедельник. Так что остается суббота. Немного чаще – в жаркую погоду, немного чаще – в отпуске. Нельзя исключать воздействие эротического кино, хотя нынче, если честно, эффект зачастую оказывается обратным. Когда я была моложе, экранный секс будоражил кровь. А теперь сижу и невольно думаю: такого не бывает… не только у меня – вообще ни у кого. То есть кино больше не действует как афродизиак. Впрочем, нет, на Оливера действует, и в связи с этим иногда возникают сложности.

Невольно думаешь: можно ведь отложить до следующего раза, но это самообман. Момент желания становится все более… хрупким, что ли. Смотришь какую-нибудь телепередачу, размышляешь, не лечь ли спать, потом переключаешь каналы, смотришь еще какую-нибудь ерунду, и минут через двадцать оба начинают позевывать – момент упущен. Или же одному хочется почитать, а второму нет, и второй (или вторая) лежит в полутьме и ждет не дождется, когда погаснет свет; тем временем ожидания и надежды оборачиваются легкой обидой, а момент улетучивается, вот и все. Бывает, проходит несколько дней (больше обычного), и ты обнаруживаешь, что время имеет оборотную сторону: вроде бы тебе не хватает секса, но вместе с тем он мало-помалу забывается. Подростками мы считали, что все монахи и монахини втайне сексуально озабочены. А теперь мне думается: наверняка они в большинстве своем ни о чем таком не помышляют, наверняка желание просто уходит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Как такового (лат.).

2

Король-солнце (фр.).

3

Наблюдение, размышление (фр.).

4

Бельгийцев (фр.).

5

Завершения (фр.).

6

День гнева, Судный день (лат.).

7

И ты? (фр.)

8

Миропонимание, мировоззрение (нем.).

9

Великие страсти (фр.).

10

Чистой таблички (лат.).

11

Моя вина (лат.).

12

Свершившийся факт (фр.).

13

Оба выражения означают «право первой ночи» (фр. и лат.).

14

Связь втроем (фр.).

15

Пустошь (фр.).

16

Моей возлюбленной (фр.).

17

Отец семейства (лат.).

18

На манер (фр.).

19

Остроты (фр.).

20

Конфет (фр.).

21

Грустные развязки (фр.).

22

Запретный Лондон (лат.).

23

Косметические средства (фр.).

24

Жена (ит.).

25

Печаль (фр.).

26

Изначально (лат.).

27

Не дай выродкам тебя растоптать (лат.).

28

Низом, пожалуйста (фр.).