Искусство падать в вечность

Марк всматривался в дно чаши, словно призывая образ трибуна.

- Его глаза… В них было трудно смотреть… Пустые… Трибун смотрел сквозь меня, как будто я был ширмой, за которой скрывалось что-то, видимое лишь ему. Авл Валерий был спокоен и неподвижен, как статуя, но уголки его губ периодически подёргивались, а пальцы рук рисовали в воздухе сложные узоры. Дыхание так редко колыхало эту мощную грудь, что порой я непроизвольно ловил себя на мысли - не испустил ли трибун дух на моих глазах.

- Значит, они выбрали тебя, центурион Марк, - наконец, нарушил он затянувшееся молчание. - Я не буду тебе мешать. Можешь остаться здесь. Можешь идти своей дорогой. Можешь сделать то, за чем тебя послали.

Голос был всё тот же, чужой, незнакомый.

- К чему это милосердие? Я пришёл, чтобы убить тебя. Ты знаешь это, Авл Валерий.

Он пропустил своё имя мимо ушей.

- Нет. Ты пришёл, чтобы услышать. Ступай и жди ночи.

***

В тот вечера в лагере Авла Валерия жарили на костре кабана и оленя. Максим проследил, чтобы я получил свою долю от обеих туш. Вообще, за мной присматривали, но ничем не меня не стесняли.

Голос Марка стал задумчивым, почти мечтательным.

- Я не заметил его сразу. Он сидел в тени, у самого края света, скрестив ноги на манер парфян и смотрел на огонь так, как смотрят на него жрецы — как будто он содержит в себе все ответы. Затем этот человек поднялся, медленно, как будто его тело было старше, чем он сам. Он подошёл к костру, и свет упал на его лицо — худое, с острыми скулами и глубокими глазами, которые смотрели на мир со спокойной насмешкой.

- Ты, наверное, думаешь, что я — слуга, — сказал он, и его голос был мягким, с греческим акцентом. — Или пленник. Или безумец, который прибился к лагерю, как собака к костру.

Я ничего не думал; мысли мои разбредались, как рабы, чьи хозяева бежали от войны или гнева кесаря.

- Меня зовут Клеонт. Я — философ. И я — ученик Валерия.

- А он учит философии? - безразлично отозвался я.

- Кто-то учит словом, кто-то - делами, - ответил грек. - Трибун - величайший из учителей.

Я молча пожал плечами, так как не понимал его.

- Я пришёл к Авлу Валерию год назад, - продолжал Клеонт, - и искал не убежища, а правды. Мы говорим с трибуном о Гомере, Эсхилле, Софокле…

- Это у Софокла он вычитал вешать римлян на деревьях? - бросил я. - Резать целые деревни, связывать пленных спина к спине и кидать в реку…

Те мгновения у портрета женщины заставили меня по-иному взглянуть на слова Диокла.

Клеонт лишь усмехнулся. Грек не носил оружия, ни меча, ни кинжала. Только посох, сумка с папирусами за спиной - и взгляд, который мог бы пронзить стену.

- Ты думаешь, что пришёл убить его, римлянин. Но ты пришёл, чтобы услышать правду. Я знаю это, потому что я тоже пришёл сюда с теми же мыслями, когда-то. Я думал, что трибун - просто безумец, идиотес. Я пришёл уличать его, наполненный книжной мудростью Платона, Порфирия, Ямвлиха. А остался, потому что в его безумии оказалось больше смысла, чем в любой логике, которую я изучал у стоиков. Я думал, что нашел все ответы в книгах, но их слова были лишь бледными тенями того, что я увидел здесь, в лесу.

Этого человека одарили все боги. Он воюет, как поэт, и рисует, как воин. Германцы считают его воплощением Вотана - это их варварское божество, ваш Тацит видел в нём Гермеса, но, по-моему, оно соединяет в себе Гермеса, Зевса и Ареса.

Трибун Авл Валерий учит меня тому, что наши города — это не камни и стены, а идеи. И когда идея сгорает, город сгорает вместе с ней. Рим тоже сгорит, центурион. Не от варварских факелов — оттого, что он перестанет помнить, зачем он был построен. И когда это случится, не будет никаких легионов, чтобы защитить его. Будет только лес… И тишина.

- Кто та женщина на портрете? - оборвал я его разглагольствования.

Клеонт побледнел и осёкся. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на посохе, сжались так, что побелели костяшки

- Мы зовём её просто: «Она», - почти прошептал он, голосом дав понять, что последнее слово начинается с прописной буквы.

Мы ещё говорили с Клеонтом, когда я услышал шаги. Медленные, как у человека, который знает, что время работает на него. Я поднял глаза и сквозь дым костра увидел силуэт, который отделился от тьмы между деревьями.

Валерий вышел из тени. Его огромная лысая голова чуть отсвечивала в свете костра, глубокие тени залегали под глазами. Он шёл неторопливо, будто каждое движение было отмерено заранее.

Я хотел встать. Клеонт, похоже, неплохо изучивший своё божество, положил мне руку на плечо и покачал головой. Я остался сидеть. Трибун сел на землю напротив меня. Не на свой трон из щитов, не на бревно — просто на землю, как равный. Протянул руки к огню, согревая их, хотя ночь была тёплая.

- Гость скучает, дети мои - неторопливо проговорил он всё тем же незнакомым, чужим голосом. - Побалуем его поэзией.

Марк замолчал. Ветераны не двигались. Центурион смотрел на огонь лампы, и его голос становился ровным, как у человека, который перестал быть рассказчиком и снова стал участником.

- Он сказал это, не поднимая глаз. Руки его всё ещё были протянуты к костру, и в свете пламени я видел, как двигаются его пальцы — медленно, ритмично, словно он считал что-то невидимое.

Я не знал, что ответить. Я думал, он будет говорить о войне, о Риме, о книге. Но он говорил о поэзии. Словно мы сидели не в лесу повешенных солдат, а в греческом театре, где актёры играют трагедии.

Авл Валерий читал отчётливо, но монотонно и глухо.

Видел я град Илион, что стоял, а теперь его нет — пепел.

Серый, как утро в изгнанье, и дым, что не знает предела.

Здесь у Приамовых стен родники Скамандра струились

Сладко, как голос Елены, когда говорила с Парисом.

Ныне же ветер один, и он носит не запах, а имя.

Имя того, кто сжёг, и того, кто сгорел, не спросивши,

Боги ли были тому виной, иль людская гордыня —

Знаю лишь: пепел не помнит, чьей кровью он был напоён.

Только река золотая, что Зевс пролил в ночь под стеною,

Помнит, но нем язык у того, кто глядит на руины.

- Одиссей… - глухо проговорил трибун.- Ты думаешь, почему Одиссей пустился в плавание?..

Видел я мужа, что стал не мужчиной — безумцем и богом,

Он обнимал свою жену, но руки его были в крови.

Кровь на ладонях, на ложе, на белом хитоне Елены,

Кровь на губах, что шептали: «Ты — моя, и никто не отнимет».

Она же дрожала, как лань, что застигнута стаей волков,

Глаза её были пусты, как колодцы, где нету воды.

И плакала не о Трое она, и не о похищенье,

А о том, что любила когда-то — и больше не помнит, кого.

В моём левом ухе поселился горячечный шёпот Клеонта. Я чувствовал его дыхание, тёплое, сухое, как ветер в степи.

«Одиссей не просто убежал от обезумевшего Менелая возомнившего себя Аресом. Он убежал через лес, тот, что был за стенами города, — пуща Аполлона, где троянцы до осады хоронили своих героев. Теперь на деревьях висели распятые жители Илиона. Птичье пение и стрёкот цикад сменилось предсмертным хрипом и стонами…»

Слушай, потомок, я пишу для того, кто не боится:

Видел я лес, где деревья — не сосны, а люди,

Кровью политые, гвоздями прибитые к сучьям.

Видел я мужа, который бежал от безумца,

Мужа, что криком хотел перекрыть этот лес.

Это — Одиссей, хитроумный, но ныне — без имени,

Ибо Менелай, обезумев, назвался Ареем,

Взял себе трон Илиона и факел, и книгу,

Где вместо слов — только стоны, а вместо имён — только ветер.

«Он бежал не потому что боялся Менелая или смерти, - вдохновенно шептал Клеонт, - Он боялся навсегда остаться в этом лесу. Но Менелай не искал его. Он сидел на троне Приама, которого зарубил, как скотину, смотрел на дым и шептал: «Ты вернёшься, Одиссей. Все возвращаются ко мне. Я — война, я — конец, я — последняя истина. Ты просто устал. Но я подожду - у меня есть вечность».

Одиссей вернулся на корабль седой, с белыми волосами, хотя ему было всего тридцать. И он не мог говорить три дня… Только пил воду и смотрел в одну точку. Когда после долгого странствия он вернулся на Итаку, Пенелопа, слуги, домочадцы вышли встречать своего мужа и повелителя. А Одиссей бросился на них с оружием, думая, что это наглые женихи, решившие отобрать у него трон, жену и кров. Его настигла судьба Менелая, царь ахейцев дотянулся до него с развалин Трои».

Видел я мужа, что был хитроумным, но стал лишь бегущим,

Тени за ним по пятам, и не тени — а лица убитых.

Он не смотрел на дымящийся прах Илиона,

Он смотрел на деревья, где ветви держали не листья — тела.

И он убивал слуг своих, думая: «Се женихи»,

Снова и снова вонзая клинок в плоть, что не знала измены.

А когда уходил — он не знал, что бежит не от битвы,

А от тени того, кем он стал в этом городе мёртвых.

«В финале царь Итаки бродит вдоль побережья, одинокий, нищий, без имени, и рассказывает рыбакам историю о троянской войне и своём путешествии. Но никто не верит ему — потому что он не похож на героя…»

Марк обхватил голову руками и сжал, словно силясь выдавить из неё кошмарное воспоминание. Белели костяшки пальцев. Ветераны молчали. Дождь всё барабанил по черепице, да потрескивала, догорая, лампа.

- Глухой удар о землю оборвал грека. Я всё не мог понять, что трибун прячет под своим плащом… Думал, свиток с поэмой. Но это была отрубленная голова молодого декана Оппия. Она приземлилась у самых моих ног. Волосы слиплись от крови, глаза были открыты — и смотрели на меня, как будто декан всё ещё пытался понять, что произошло. Его губы были чуть приоткрыты, словно он хотел задать вопрос, но не успел.

Я смотрел на Авла Валерия и понимал, что передо мной не человек, а сосуд для какой-то непонятной, непознаваемой, чуждой, безликой силы. Он сидел на земле, сложив руки на коленях, и смотрел на меня. Без гнева, без торжества, без сожаления. Смотрел, как смотрят на событие, которое уже не имеет значения. Он видел не меня, не Клеонта, не варваров и дезертиров - а вечные образы, что движут мирозданием. Мы были для него всего лишь тенями, мелькнувшими в свете его костра.

- Деймос…Фобос…

Не столько услышав, сколько прочитав это по губам, я начал кричать: дико, изо всех сил, как варвар, как женщина, как безумец. Я кричал так, что, наверное, мои собственные люди, висевшие на соснах, услышали меня. Я кричал так, что Клеонт закрыл уши. Трибун Авл Валерий же просто сидел и смотрел на меня — и в его взгляде не было ничего, кроме пустоты, в которой я мог видеть только своё собственное отражение.

Тогда я понял, что точно выполню приказ Диокла, но не из благоговения перед волей комита доместиков.

***

- Давайте выпьем ещё, milites.

Осушив в молчании очередную чашу, Марк проговорил уже сухим, почти официальным тоном.

- Потом…позже…я нашёл её, ту, которую за Рейном звали просто Она. Незадолго до своей смерти трибун Авл Валерий всё же заговорил о женщинах.

Аврелия - так её звали - выходила на рынок только по утрам, когда солнце ещё не поднималось высоко, и возвращалась с корзиной оливок и хлеба. Я следил за ней три дня, прежде чем решился подойти. Её всегда сопровождала пожилая рабыня.

Она была старше, чем на портрете. Но я узнал её сразу — по тому же взгляду, по той же линии губ, по тому, как она заправляла волосы за ухо, когда нервничала. Я подошёл к ней у фонтана, когда она ждала, пока рабыня наполнит кувшин.

- Аврелия?

Она прикусила нижнюю губу, кивнула. Аврелия молчала. Смотрела на меня, и я видел, что она уже всё поняла. Или давно знала.

Я сказал ей, что был с ним. Что я видел его в последний день. Что он умер как солдат — от ран, полученных в схватке с германцами, которые напали на его когорту. Я сказал, что он звал её перед смертью. Что он шептал её имя в бреду, когда я держал его руку. И я протянул ей тот портрет. Она схватила дощечку, припала губами к воску и стояла так, не двигаясь, не дыша, пока рабыня не подошла и не коснулась её плеча.

Я подумал, что эта Итака обойдётся без правды о своём Одиссее, что лес не должен прорасти в её доме - и пошёл своей дорогой.

Глоссарий.

Аурихалк - загадочный античный сплав, скорее всего, род латуни.

Борисфен - река Днепр.

Декан - командир контуберния, небольшого пехотного подразделения в римской армии, десятник.

Идиотес, идиот - в античной Греции: человек, живущий изолированно, исключительно частной жизнью, не участвующий в общественной жизни своего полиса. Такие люди считались жалкими маргиналами.

Какодемон - злой демон.

Калиги - род римской воинской обуви.

Катамит - педераст, мужеложец.

Каупона - кабачок.

Комит доместиков - командующий личной охраной императора в позднем Риме и в Византии.

Лемуры - злобные неупокоенные души, нежить в римской мифологии.

Лимес - укреплённый рубеж, пограничье.

Преторий - резиденция префекта Рима.

Проскинеза - церемониальный земной поклон, при котором подданный простирался ниц перед лицом более высокого статуса, например, перед царём или императором. Часто этот жест сопровождался целованием земли, ноги или руки того, кому выражали почтение.

Спафа - удлинённый меч, вытеснивший со времен короткий римский гладий.

Эмпуза - ночной демон в античной мифологи.

Domine (лат.) - господин, владыка, повелитель; уважительное обращение к высшему по статусу человеку.

Milites (лат.) - воины, солдаты.

Август - сентябрь 2026 г.

Минотавр

Пролог. Кафе «Луиза»

Летняя веранда кафе «Луиза» пахла жареным луком и чужим счастьем. За соседним столиком две девушки в льняных платьях пили розе и хохотали над чем-то в телефоне. Официант забрал тарелки и спросил, не желают ли они заказать десерт. Анна хотела ответить, что они ещё не решили, но Егор опередил её.

- Мы не будем заказывать, счёт, пожалуйста, — сказал он, глядя куда-то за её плечо, а когда официант ушёл, добавил:

- Ань, я хочу поговорить. Серьёзно.

Анна почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев. Она сразу поняла, что предложения руки и сердца точно ждать не стоит. Ещё десять минут назад Аня рассказывала Егору про идею нового произведения об актёре, настолько вжившемся в роль, что он перестал узнавать себя в зеркале и в итоге убивал коллегу. Она ждала привычных остроумных замечаний - Егор был литературным критиком от Бога и неизменным первым её читателем, строгим и доброжелательным, - но в этот раз любимый молчал, перебирая вилку и смотря не на Аню, а куда-то за её плечо, на прохожих.

Анна улыбнулась, силясь овладеть собою, но тревога продолжала наползать.

- О чём? Тебе не нравится замысел? Ну, это же только намётки, герои не разработаны…

- Нет, - чуть громче сказал, отрицательно качнув головой, Егор. - О нас.

Девушки с розе за соседним столиком переглянулись. Аня заметила это краем глаза, ей захотелось уменьшиться или вообще пропасть. Официант вернулся со счётом, Егор достал карту, расплатился, не глядя.

- Ань, я думал месяц с гаком. Ты — самый талантливый человек из всех, кого я знаю. Ты разбираешь чужие мотивы, как хирург. Но когда я смотрю на тебя... Короче, я вижу автора и только автора. Анну Вольскую (это был её псевдоним), а не живую Аню.

- Егор…

- Ты — хорошо написанная книга. Но внутри — тишина. Ты не позволяешь себе быть неловкой, порой глупой, настоящей. Я хочу живую женщину, а не...бестселлер.

Анна молчала. Язык прилип к нёбу. Егор поднялся, взял сумку.

- Естественно, мы - друзья. Надеюсь. Но…в общем, ну… Если ты больше не захочешь видеть меня, я…я пойму. Прости. Будь счастлива.

Он резко развернулся и зашагал прочь — быстро, не оглядываясь, вливаясь в вечернюю толпу. Анна осталась одна за столиком. Девушки с розе старательно делали вид, что ничего не слышали, но Аня затылком чувствовала, как они набивают в мессенджерах: «Тут такое творится, мужик бабу прямо в кафе бросил…». Она жестом подозвала официанта, заказала бокал вина, выпила залпом, сжимая тонкую ножку дрожащими пальцами. Нет ничего унизительнее, чем стать героиней чужой шаблонной мелодрамы - и даже не найти правильных слов. Молчать, как последняя брошенная мужиком дура, а не успешная писательница. Инженер человеческих душ, мать вашу.

Дома Анна сорвала с себя новое лавандовое платье, купленное специально к этому вечеру, скомкала и зашвырнула в угол. Потом рухнула на диван – и заревела.

Мухоедство

Дедлайн стал ближе ещё на один день, но идей от этого не прибавилось. Анна лихорадочно листала ленту, пытаясь наткнуться хоть на какую-то вдохновляющую зацепку. Современная драма? Нет, бытовухой всех уже перекормили. Фэнтези-комедия на русском материале? Этого добра в кино выше крыши, и всякий раз оказывается, что Баба-Яга просто хотела любви, а Кощей — всего лишь страдающий интроверт. Царская семья? Заезжено до дыр, даже школьники знают, чем кончили Романовы. Что-то о войне? Но что она в ней понимает!? Она в поход-то последний раз ходила ещё школьницей.

Экран погас. Анна уставилась в своё отражение — бледное, с кругами под глазами, с волосами, собранными в пучок такой небрежности, что даже дворник в её дворе выглядел приличнее.

В этот литературно-драматургический конкурс Анна вписалась в те минуты лихорадочной активности, которые бывают у нас всех, когда мы клянёмся себе и мирозданию начать бегать с утра, отказаться от сладкого, заняться йогой, получить второе высшее и выучить шумеро-аккадский – причём всё строго до дня рождения или нового года. Работа над будущей пьесой казалась Ане единственным спасением. Она поможет ей снова оседлать Пегаса (Анна свято верила, что уже в силу рождения под знаком Водолея предназначена для езды на этом крылатом коне), выкинуть из головы Егора, завязать с хандрой и, подобно барону Мюнхгаузену, вытащить себя из этого болота за свои же хорошие, сильные, длинные тёмно-каштановые волосы.

В углу, куда Анна зашвырнула его в тот самый вечер, всё ещё лежал комок лавандовой ткани. Платье, купленное специально к ужину, так и не дождалось второго выхода — оно покрылось клубочками свалявшейся пыли, сжалось, будто старалось занять как можно меньше места в этом мире. Анна поймала себя на мысли, что жалеет платье. Не себя — платье. Оно было красивым, модным и ни в чём не виноватым.

На столе, среди бумаг и книг, стояли три кружки с остывшим чаем. Каждую из них она заварила заново, с новой надеждой, что вот сейчас она сядет, выпьет и начнёт работать. Но каждый раз чай остывал, становился тёмным, мутным, покрывался тонкой плёнкой. Ещё через день там появлялись насекомые-утопленники. Анна вспомнила, как Достоевский называл это «мухоедством». Хорошее слово. Ей казалось, что вся её жизнь за последние полгода превратилась в мухоедство.

Книги — стопкой, припорошённые пылью, лежали рядом. Томик Чехова, которого она так и не открыла, сборник пьес Шварца, «Мифы Древней Греции» в мягкой обложке. Она купила их для «фона», для «атмосферы», но так и не прочла дальше первых страниц. Книги были как она сама — красивые корешки, за которыми ничего не происходит.

И зеркало.

Оно висело на стене, повёрнутое обратной стороной. Анна красилась теперь редко — только когда нужно было выйти за хлебом или встретиться с мамой, которая всё равно видела её насквозь. Она делала это на автомате: тональный крем, тушь, помада... Не глядя, по памяти, как слепой, который помнит, где лежат вещи. Анна не могла заставить себя смотреть на женщину, которую так унизительно отверг Егор.

- Но ты же знаешь, Вольская, — сказала она вслух, глядя на деревянную заднюю стенку зеркала, — что я вижу тебя даже без стекла. Ты всё равно здесь. В каждой кружке, в каждой пылинке, в этом дурацком платье.

Платье в углу молчало. Кружки не ответили. Только пыль кружилась в луче закатного солнца, влетевшем с улицы.

Анна подошла к зеркалу и провела пальцем по его деревянной раме. Там, на обратной стороне, детским почерком было выцарапано: «Аня + мама». Она сделала это в десять лет, когда бабушка подарила ей зеркало. Тогда она хотела, чтобы они были вместе всегда.

Анна убрала руку.

- Прости, — сказала она зеркалу. — Я скоро переверну тебя. Обещаю.

Она снова взяла телефон, который подсунул Ане какую-то историческую викторину. «Самый малолетний император России». Анна ткнула наугад, обнаружила что ошиблась, и малюткой на троне был Иоанн VI Антонович. От этого имени в памяти её что-то шевельнулось. Быстро всплыли воспоминания о школе и прочитанном под влиянием уроков истории «Мировиче» Григория Данилевского. Историческая бульварщина и мелодрама, конечно, но тогда книга впечатлила Анну; девочка не знала, кого ей больше жаль – низложенного царя, не видевшего солнечного света и убитого в каземате, или самого Мировича, превращённого фантазией автора в рыцаря без страха и упрёка.

В школе тогда устроили конкурс сочинений на свободную тему, и Аня принесла на него своё - по этому роману. Приза она не получила, но вошла в десятку лучших, а кто-то из жюри сказал ей на подведении итогов: «У тебя, Анюта, талант видеть в исторической хронике не сухие факты и даты, а живых людей».

Анна закрыла телефон, положила его экраном вниз и уставилась на повёрнутое зеркало. Пыль в луче солнца дрогнула, будто вздохнула, но зеркало промолчало.

- А ведь это идея, - сказала Аня сама себе.

Она ищет вдохновение в ленте, хотя оно почти двадцать лет лежало у неё под носом. Анна встала, подошла к столу и взяла томик «Мифов Древней Греции». Она открыла его на содержании — и палец остановился на том, что она искала, сама того не осознавая.

Дедал. Икар. Лабиринт.

И совсем рядом, через несколько страниц:

«Минотавр».

Мойры

- Минотавр, — повторила Анна вслух, пробуя слово на вкус. — Царь-чудовище. Узник собственного лабиринта. Его никто не спрашивал, хочет ли он быть чудовищем. Его просто сделали таким.

Экран ноутбука светился в полумраке. Стол был расчищен, книги (кроме «Мифов») заняли своё место в стеллаже, а три кружки сменились одной – зато полной не мухоедства, а крепкого ароматного кофе. Анна нашла в интернете портрет Иоанна, кликнула, увеличивая его.

- Ты не видел лиц тех, кто приносил тебе еду. Я не видела своего лица полгода, потому что отвернула зеркало. Ты был заперт в лабиринте и погиб, как Минотавр. Я блуждаю в своём, но найду выход.

Она встала, подняла, наконец, злосчастное платье, несколько раз встряхнула его, очищая от пыли, бережно повесила на плечики.

- Я хочу написать трагедию. Настоящую, как у Софокла или Еврипида. Где есть хор, рок, судьба и очищение. Где человек умирает, но перед смертью он обретает голос. Где зритель выходит из зала с чувством, что он стал лучше, потому что он заплакал над чужим горем.

Анна закрыла глаза и представила. Тёмный каменный лабиринт Шлиссельбурга. Сырость. Капли воды падают с потолка, отсчитывая время, которого у Минотавра было слишком много, но теперь больше нет ни секунды. Где-то далеко, в Петербурге слышен смех — там, наверху, во дворце, люди во главе с всесильной императрицей пьют вино и обсуждают, когда же, наконец, прибудет очередной герой, чтобы убить чудовище.

А в центре этого лабиринта сидит он. Тот, кого давно никто не называл по имени. Тот, кому оставили только прозвище — Минотавр.

Анна открыла глаза, села за ноутбук и начала печатать:

«МИНОТАВР

Трагедия по мотивам судьбы императора Иоанна VI Антоновича».

Она остановилась, свернула вордовский файл, посмотрела на портрет шлиссельбургского узника.