Почини мою мечту

Подумываем с Петей о втором ребенке и уже предпринимаем попытки. Нам обоим хочется, чтобы у детей не было большой разницы в возрасте, и они росли вместе. Как он со своей сестрой. В детстве они были дружны, но сейчас она живет в Москве. Зовет Петю к себе, но пока работы там для него нет. Но если честно, мне в Москву не хочется. Это же так далеко.

Ксюша отложила тетрадь, сходила на кухню и открыла посудомоечную машинку. Пока посуда остывала, занялась обедом. На это ушло около часа, после чего она вынула посуду, расставила ее по местам и вернулась к прочтению писем.

Сашка, моей Сонечке уже четыре года. Она все больше напоминает меня. Появились веснушки, совсем чуть-чуть и только на лице, и они ей очень идут. Каждая веснушка на одинаковом расстоянии от другой, будто их кто-то специально нарисовал. Однажды воспитательница в детском саду так и подумала. Я так смеялась. Летом они заметнее, зимой скрываются.

Права я получила, и Петя купил мне машину. Сразу записала Соню в музыкальную школу по классу фортепиано, в бассейн и на развивающие занятия в детский центр. Вожу ее по всему городу. И сама хожу с ней в бассейн. Учимся плавать вместе. Я же так и не освоила эту науку, но никогда не поздно начать.

Продолжаю учиться в институте, и бабушка Пети мне помогает с Соней. Я тоже не остаюсь в долгу и подвожу ее на почту в дни пенсии.

Соня растет очень общительной и любознательной девочкой. Везде, куда бы ни пришла, найдет себе друзей и потом мне о них рассказывает. Такая умничка! Нарадоваться на нее не могу.

Ксюша вдруг взгрустнула и решила позвонить дочери. Ей захотелось услышать ее голос и убедиться, что дочь вечером вернется домой. Она бы и сама за ней съездила, но теперь ее машина была у Пети, и добраться до дачи не на чем.

После нескольких гудков Соня ответила, и Ксюша узнала, что и на даче Сонечка нашла себе друзей. Какие-то соседи приехали с внуками, и она напросилась к ним в гости. Ксюша просила сильно не утомлять чужих людей и попрощалась до вечера. И снова вернулась к письмам.

Сашка, сегодня прошел первый отчетный концерт Сони. Она играла на фортепиано. Соня лучшая среди юных пианистов. Ей всего пять, а она относится к занятиям так, словно от этого зависит чья-то жизнь. Ни одной репетиции не пропускает. Даже с насморком ходит. «Настоящий музыкант должен быть на сцене и готовиться к выступлению в любом состоянии», — сказала она. Ты представляешь, какая ответственная?

Этим она, наверное, пошла в Петю. Он тоже в любом состоянии мчится на работу. Он теперь телеведущий и не хочет подводить ни коллег, ни зрителей, которые его смотрят.

Не скажу, что я безответственная, но мне приходится уважать своих учеников и не ходить к ним, когда не здорова. Ой, я же тебе еще не написала, что окончила институт и теперь работаю учителем начальных классов. А пока училась, подрабатывала репетитором. У Петиных друзей дети собирались в школу, и я их готовила. По-дружески бесплатно, конечно, но для опыта мне пригодилось.

Интересно, а ты выучилась на врача? Хотя на врача учатся долго. Если ты и учишься, то, наверное, еще не окончила. Может быть, мы когда-нибудь встретимся, и я все узнаю. А хочешь ли ты нашей встречи?

Как же давно я тебе не писала, Сашка. Сколько же всего произошло за эти два года. Соне уже семь лет, и мы собираемся идти в первый класс. Она знает все буквы и умеет читать. Я сама ее учила. Но в школе у нее будет другой учитель. А я из школы ушла.

Сейчас занимаюсь репетиторством. Сонечка одно время много болела, и мне пришлось оставить школу. То мы лечили аденоиды, то пальчик на ноге она сломала, то лежали в инфекционке.

Купили дачу. Лето проводим там. Свежий воздух, добротный домик, беседка и фруктовые деревца — что еще надо для отдыха с ребенком? Огород я не держу. Работы и без того хватает. Дачу мы взяли для отдыха, вот я и отдыхаю.

Со вторым ребенком нам пока не везет. Лежала по этому случаю в больнице. Делали небольшую операцию, после которой должно было все восстановиться, но уже третий месяц тест отрицательный. Петя просит не загонять себя этими неудачами в депрессию, ведь у нас есть Соня, и невелика беда, что не получается второй ребенок. Но я все равно переживаю. Сонечка же получилась, почему не получается с другим? Ведь и здоровье я поправила, и у Пети все нормально. Я уже и врача сменила, думала, другой что-то новое скажет. Но он говорит то же самое: «Отпустите мысли о ребенке, и он у вас появится». А как отпустить?

Сонечке о своих неудачах я не говорю. Она девочка впечатлительная и тоже может начать переживать. Она и так спрашивает у нас с Петей, когда мы ей братика или сестричку подарим. А мы пожимаем плечами и, как многие родители в нашем положении, отвечаем: когда аист будет пролетать мимо. Знать бы, где зимует этот аист, я бы его сама за хвост поймала и в наш дом привела. Но, видимо, аисты в нашем регионе не водятся.

Ох, что за времена наступили, Сашка? Если ты медик, тебе, наверное, сейчас несладко. Это что же за зараза такая к нам пожаловала да «короновала» всех? Проклятый ковид! Унес жизнь Петиного дедушки. Долго он лежал на ИВЛ, но так и не выкарабкался.

Бабушка тоже переболела, но смогла победить болезнь. С памятью у нее стало хуже, запахов до сих пор не чувствует, на улице однажды потерялась и не могла сориентироваться, где находится. Хорошо, ей знакомые попались на пути — так они ее домой довели. Недержание появилось, и чудить стала. То нечищеную картошку в суп бросит, то кастрюлю вместо холодильника в шкаф поставит, то зубы кремом для рук почистит. На улицу ее перестали выпускать, готовить запретили. Отправили в деревню к дочери. За ней смотреть надо, а в городе некому. Я хотела помочь с этим: бросить репетиторство или у нас на дому принимать тех детей, которых смогут привозить ко мне, и взять бабушку к себе, но Петя не согласился. Сказал, в деревне ей будет лучше: свежий воздух и заблудиться негде. А мне так неудобно. Бабушка столько для нас сделала, и не помочь ей, когда она нуждается, выслать в деревню как негожую только потому, что мочиться чаще стала, — не по-человечески это как-то. А потом Петя сказал: «Ну что ты так переживаешь, будто ее в дом престарелых отправляют? Она же к дочери едет, там за ней будут ухаживать. Тете Оле все равно заняться нечем, вот и приглядит». Это в деревне-то заняться нечем? Но я не стала спорить. В каком-то плане он прав. Дочь ей все-таки роднее, чем я, и, возможно, с ней бабушке комфортнее.

Работы у Пети стало меньше. Нет, не на телевидении. Он еще, кроме телевидения, работал на корпоративах, и с их запретом стал переживать за кредиты. Мы же дачу и машину тоже в кредит брали, и сумма немаленькая набралась. Из-за этого он совсем дома мало бывает. Но я не жалуюсь. Ковид многих подкосил и в долги загнал, но мы более-менее справляемся.

Сонечка тоже болела, но тест был отрицательный. Но зато в эту пору я узнала, что у нее такая же группа крови, как и у меня, — четвертая. Она с чего-то решила, что это самая выносливая группа, и теперь, когда я намекаю, что она может от чего-нибудь заболеть, она мне твердит, что у нее четвертая группа крови и никакие «заболеть» ей не страшны. Она уже забыла, как часто болела до школы, да и я готова это забыть.

Несмотря на ковид, мы с Петей не оставляем попыток завести второго ребенка. Я постоянно меряю базальную температуру и веду записи в приложении телефона, чтобы знать, какие дни наиболее благоприятны для зачатия. Организм работает как часы, но почему-то дает сбой. Мне кажется, Петя не переживает по этому поводу, он уже смирился. Но я не могу. Ведь даже у меня когда-то был младший брат, пусть недолго, но это делало меня такой счастливой. И я хочу, чтобы у Сони было это счастье. Но не на два года, а на всю жизнь. Разве я многого прошу?

Знаешь, а я ведь слежу за твоей страничкой в ВК и отправила тебе заявку в друзья. Но ты пока не ответила. Хочу написать тебе сообщение, но почему-то не решаюсь. Исчеркала письмами к тебе всю тетрадь, а в интернете боюсь. Вдруг ты меня уже забыла или до сих пор злишься. Глупо, конечно, но ты была такая эмоциональная, так легко взрывалась. Навоображала себе всякую ерунду и даже не дала мне ничего объяснить. Хотя, мне кажется, я и не пыталась что-то объяснять. Твои слова сильно меня задели, и я так скверно себя чувствовала. Я знаю, ты не со зла. Просто так получилось.

Может, у нас есть шанс все вернуть и забыть старые обиды? Как ты думаешь, Сашка? Напиши мне, я очень скучаю.

Записи закончились. Ксюша встала, нашла ручку и пошла на кухню, чтобы продолжить письма к Саше. Здесь еще пахло приготовленным обедом, и желудок жалобно заурчал. Но она решила сначала поделиться с Сашей событиями последних дней, а уже потом пообедать.

Ксюша хотела написать о смерти бабушки, аварии, коме и успехах Сони, но больше всего ей хотелось сообщить Саше о примирении со свекровью. Когда-то, еще в самом первом письме, Ксюша дала клятву, что не напишет об этой женщине больше ни слова, но обстоятельства изменились, и она решила поделиться этими переменами с подругой.

Но только рука вывела на бумаге имя Саши, как раздался звонок в дверь. Ксюша вздрогнула и поспешно закрыла тетрадь. Кто бы там ни пришел, эти записи он видеть не должен. Она отнесла их в укромное место в шкафу и пошла открывать дверь. В глазок она увидела какую-то блондинку в черных очках и растерялась.

— Кто? — спросила она.

— Извините, Ксения Ветрова здесь живет?

Голос показался Ксюше знакомым, но она отринула мысль о том, кто это. Решила, что по-прежнему под впечатлением от своих писем и ей послышалось.

— Кто вы? Зачем она вам?

— Ксюш, ты? Это Саша, открой, пожалуйста.

Эта фраза прозвучала как кодовые слова, и Ксюша быстро провернула замок. А в голове забилась одна и та же мысль: «Не может быть... Не может быть... Не может быть». Но за дверями действительно стояла Сашка.

Глава седьмая

2002 г.

В субботу Ксюша пришла в сквер. Шел дождь, но это ее не остановило. Она стояла под зонтиком возле детской площадки и вглядывалась в лица прохожих. Они спешили куда-то по своим делам и не обращали на нее внимания. Дождь хлестал по земле и забрызгивал колготки Ксюши, но она этого не замечала. Даже если бы она была без зонта, она бы и тогда не чувствовала промозглости и холода. Всем нутром она пребывала в видимом лишь ей мире, где некрепкая фигура отца маячила между деревьями.

Ксюша не была с ним особенно близка, и не сказать, чтобы соскучилась, но без него она ощущала пустоту и отчаяние. Целую неделю никто не уходил ранним утром на работу, никто не возвращался вечером, и некого было ждать. Отец дарил ей какую-то надежду и чувство защищенности, хотя сам был жалким и смиренным.

С матерью Ксюша старалась не пересекаться и, если такое случалось, торопилась поскорее спрятаться от нее и не нарваться на грубость. Порой, чтобы этого избежать, Ксюша оставалась без завтрака, обеда или ужина — в зависимости от времени суток, — потому что мать сидела на кухне и вливала в себя прозрачную горькую (о чем Ксюша догадывалась по выражению ее лица) жидкость. При этом мать что-то бормотала и даже срывалась на выкрики, будто отстаивая перед кем-то свою позицию. Но кроме нее никого на кухне не было.

В другое время мать смотрела в зале телевизор, спала или вообще куда-то уходила. Это были безопасные моменты, и Ксюша использовала их, чтобы поесть или сходить в туалет.

На третий день после ухода отца Ксюша шла из ванной и застала мать на кухне в слезах. Та лежала на согнутых руках прямо на столе, а ее рыжие волосы рассыпались по плечам и будто обняли, желая утешить. Она выла, словно сирена, которую Ксюша слышала в старых военных фильмах при угрозе бомбардировки. Девочка замерла в проходе между кухней и залом и оторопела. «Из-за папы. Она все-таки его любит и жалеет, что он ушел».

Ксюша поспешила в свою комнату и взялась за тетрадь. После учебного года остались чистые листы, и она решила использовать их для написания нового рассказа. В голове наслаивалась одна фантазия на другую, и Ксюша торопилась облечь их в слова. Она писала, как родители поругались, как отец ушел из дома и как мама страдала без него, не осмеливаясь позвать назад. В сознании матери все перевернулось, когда она поняла, что, несмотря на все размолвки и недостатки отца, любит его и жить без него не может. Но он не приходил, и мама думала, что он ее разлюбил и не вернется. И чтобы утешить мать, Ксюша сказала ей, что встретится с ним в субботу, и, если мама хочет, Ксюша уговорит его вернуться. Мать впервые за многие годы бросилась к дочери в объятья и взмолилась, чтобы та привела отца назад. Пусть даже силой. Но сила не потребовалась. Отец обрадовался, что мама зовет его обратно и с радостью побежал с Ксюшей домой. Родители долго обнимались и целовались, и в семье наступил мир и покой.

Ксюша улыбнулась и отложила ручку. Такой конец истории ей нравился. Вот бы все так и было! И она с еще большим нетерпением ждала выходных, чтобы осуществить свои мечты.

Но отец в субботу не пришел. Ксюша успокоила себя тем, что шел дождь, и он удержал отца от встречи. Он наверняка решил, что Ксюша не пойдет в такую погоду в сквер, и отложил свидание на другой день. И она вернулась на то же место в воскресенье. Матери сказала, что идет за хлебом, но услышала ли та ее, Ксюше было неважно. Дождя не было, но теплее не стало. По небу так же гуляли тучки, подгоняемые ветром, и от земли поднимался сырой, с примесью гнили запах.

За хлебом она действительно сходила, а потом почти весь его скормила голубям в парке, пока ждала отца. Но он так и не появился. Ей было грустно, но она не теряла надежду. Она приходила в сквер каждый день и под предлогом прикорма птиц продолжала ждать его. Приносила голубям то семечки, то пшено и забавлялась их воркованием и поспешностью, с которой они клевали зерно. На некоторое время она забывала о печали, но, когда корм заканчивался, Ксюша возвращалась в реальность: ее ожидания оказывались тщетными.

Однажды мать зашла в комнату Ксюши и заговорила с ней впервые после ухода отца. Ксюша в это время сидела на подоконнике и смотрела на сумеречный город, железную дорогу, по которой стучали поезда. Все, что происходило за окном, не имело к ней никакого отношения, и, если она вдруг исчезнет, поезда все так же будут стучать по рельсам, машины куда-то спешить, а люди думать о ком угодно, но только не о ней.

— Мы уезжаем.

— Куда? — вздрогнула Ксюша то ли от звука своего голоса, который давно не слышала, то ли от перемен, которые приготовила ей жизнь.

— В другой город. Я там родилась.

— Зачем?

— Я уволилась. И жить нам скоро будет негде.

— А как же папа?

— Что папа?

— Он поедет с нами?

Мать глубоко вздохнула и потухшим взглядом обвела комнату.

— Нет. Мы поедем вдвоем.

— Я не поеду! — неожиданно сорвалась Ксюша. — Без папы не поеду. Он будет ждать меня в сквере.

— Никто тебя ждать не будет! Твой отец упал с крана и разбился в лепешку. Он умер! — И, словно почувствовав вину, что не взяла дочь на похороны, добавила: — Его хоронили в закрытом гробу. Смысла тебя брать с собой не было. Поняла? — Голос матери задрожал, и она выбежала из комнаты.

Ксюша замерла, будто ее резко заморозили, и пошевелиться — значило рассыпаться на мелкие кусочки. Внутренности скрутило в один большой ком, и дышать стало тяжело. Она судорожно сглотнула слюну, словно хотела протолкнуть ею тот самый ком. И лишь в голове пульсировала кровь и стучала по вискам, отбивая одни и те же слова: «Это неправда! Неправда! Неправда!»

Она метнула взгляд к столу и зафиксировала его на тетради. В ней оставались неисписанные листы, и они как маяк в безлунную ночь были призваны спасти ее от надвигающегося помешательства. Отец не ушел, не умер, он жив и обязательно вернется.

***

Канск встретил их ярким солнцем и трусливыми облаками, разбежавшимися по краям неба. Город словно радовался встрече с ними и гостеприимно озарял их путь. Он не мог похвастаться огромной территорией и множеством высоких домов, но Ксюша увидела широкую реку, мост через нее, по которому они проезжали, и загадала желание жить неподалеку, чтобы бегать к реке и любоваться ее водной гладью. Она принялась считать, чтобы знать, сколько в цифрах займет расстояние от моста до дома, где они будут жить. На светофорах она останавливалась, а когда машина трогалась с места, продолжала. Счет прекратился, когда мать сказала: «Все, мы приехали». На воображаемом счетчике «показывало» пятьдесят шесть. «Как близко! У меня больше нет поездов, но, может быть, я буду наблюдать за большими кораблями?» — подумала Ксюша, выходя из машины.

Их довез до Канска папин друг Степан, который, как поняла Ксюша из разговора между ним и мамой, был на похоронах отца и вызвался помочь им с переездом. Он сам был из Канска и с грустью сообщил Ксюше, что именно он познакомил ее отца с матерью. Отец приезжал к нему на день рождения из Красноярска и встретил среди прочих гостей мать Ксюши, сразу влюбился и вернулся домой через два дня вместе с ней.

— Вот это любовь, Ксюша, — вздохнув, заключил Степа. — Настоящий мужик долго думать не будет. Если женщина ему нравится, он сразу…

— Степа, прекрати, — перебила его мать. — Она еще ребенок, не надо ей чепухой голову забивать.

Когда они вышли из машины, мать попросила Степу помочь им с вещами. Около квартиры на третьем этаже мать остановилась и вынула из сумочки ключи. Повертела их неуверенно в руках, а потом приложила к замку. Медленно вставила и так же медленно провернула. Затем выдохнула и тихо пробормотала: «Подошли». Войдя в узкую прихожую, ограниченную с правой стороны шкафом, и пропустив остальных, она стала благодарить Степу за помощь и просила его уйти. Они с дочерью с дороги устали, им надо разобрать вещи и отдохнуть.

— Даже чаем не угостишь?

— Степ, езжай домой. Чаем тебя жена напоит, — забирая у него сумку с вещами, сказала мать.

Они смерили друг друга взглядами, природу которых Ксюша еще не понимала, но почувствовала, что в спертом воздухе повеяло чем-то отравляющим, от чего начинало тошнить.

— Понял. Но ты, если че, звони. Домашний ты помнишь. Может, починить, подкрутить чего надо будет.

— Позвоню. Иди.

И Степа ушел. Ксюше сразу стало легче дышать, будто в прихожую запустили воздух.

— Бери сумки и неси их в зал. Он там.

Ксюша подхватила два небольших пакета и понесла, куда указала мать. Полы под ее ногами заскрипели и чуточку прогнулись, и она испугалась, как бы не провалиться к соседям. Но, обернувшись, обнаружила, что вмятин на полу не осталось.

За арочным проемом оказались две комнаты: зал и кухня. Воздух в них был тяжелым и затхлым, и мать бросилась открывать все окна. Ксюша же замерла на месте и принялась осматриваться по сторонам. Старенькая мебель с перекошенными дверцами, а в одном месте и вовсе без дверцы (от нее остались только ржавые шарниры), как на последнем издыхании замерла вдоль стены. На столешнице громоздились жестяные баночки — вскрытые и закупоренные — не оставляя свободного места. Плита покрылась толстым слоем пригоревшего жира, а пожелтевший холодильник с распахнутой настежь дверью был пуст, как ее желудок.

В зале на полу лежал цветастый ковер, глушивший шаги. К одной стене жались диван на толстых ножках и стол с опорой из книжной стопки, к другой — старый сервант. В стеклянном шкафу зияла пустота, а соседняя полка была забита клубками ниток, спицами, коробочками и газетами, сваленными вперемешку. Мать замерла перед пустым шкафом и выдохнула:

— Вот, сволочи, вынесли весь хрусталь.

Она замолчала и замерла, словно прислушиваясь к ответу. Ксюша тоже не шевелилась, боясь нарушить тишину.

— Это будет моя комната, — сказала мать. — Когда устроюсь на работу, обновлю здесь обои, потолки, пол. А пока выметем паутину и постираем шторы. Пошли, покажу твою комнату.

Ксюша шагнула в соседнюю дверь. Комната поменьше. Ковер не только на полу, но и на стене у кровати — голоса здесь глохли, звучали коротко и обрывисто. Матрас твердый, с ложбинкой посередине. Напротив — светлый шкаф с раздвижными дверцами; на одной — зеркало в полный рост, сколотое сверху, и от скола в разные стороны, точно дороги на карте, разбегались трещины. У окна — письменный стол с выдвижными ящиками и стул с изогнутой спинкой. Ксюша провела ладонью по столешнице. Кто-то до нее уже сидел здесь и написал ручкой несколько слов — надпись пытались оттереть, но безуспешно. Ксюша склонилась и прочла: «Светик-семицветик».

— Это была моя комната и мой стол. И да, это писала я, — сказала мать, заметив движения Ксюши. — Отец меня отругал за небрежное отношение к столу и приказал оттереть. Он был строгим и трепетно относился к любой покупке. Особенно к той, которая сделана на его деньги. А так как я еще не зарабатывала, то и портить мебель не имела права.

На краешке стола с левой стороны понуро опустила голову настольная лампа с металлическим плафоном. Она словно грустила, что давно не используется. Ксюша нажала на кнопку на подставке и загорелся желтый свет. Неяркий, но как дополнительный источник освещения в вечернее время вполне подходящий.

— А кто твой отец? — отважилась на вопрос Ксюша. Она впервые что-то слышала о нем, и ей захотелось узнать подробности.

— Военный. Когда я родилась, он уже был в отставке, но все командирские повадки сохранял до самой смерти.

— Он умер от старости?

Мать глубоко вздохнула, дернула головой и резко сказала:

— Что-то мы разболтались. Давай разбирать вещи да есть готовить. Дел еще невпроворот.

«Я спросила что-то не то», — подумала Ксюша. Впервые за много лет мать начала говорить о своей семье, впервые не смотрела на нее со злобой и раздражением, и Ксюше показалось, что между ними могут установиться теплые отношения. Нужно только не задавать неосторожных вопросов. Вот только как узнать, какие из них неосторожные?

Бабушка по отцовской линии часто упоминала о матери-алкоголичке, живущей в Канске, и Ксюше хотелось знать, где эта женщина и почему бабушка называла ее алкоголичкой. Если она была матерью ее мамы, то выходило, что ей она бабушка. Почему они никогда не встречались и встретятся ли сейчас, когда тоже живут в Канске? Ксюше очень хотелось иметь большую семью, и где-то в глубине души она надеялась, что, если они воссоединятся с бабушкой, все у них с матерью наладится.

Оставшийся день они провели за распаковкой вещей, уборкой дома и приготовлением еды. Ксюша работала с матерью наравне и находила в совместных стараниях удовольствие. Они почти не разговаривали, но Ксюшу это скорее успокаивало, чем тревожило. Она знала, что если бы матери что-то не нравилось и она бы хотела сорвать злобу на дочери, то не стала бы сдерживаться.

Перед сном мать зашла в комнату Ксюши и сказала, что завтра пойдет в школу и, если в летнее время там кто-то есть, отдаст ее документы. Школа рядом, ее видно из окна и далеко ходить не надо. Мать сама училась в этой школе и считала ее лучшей в городе. Чем она лучшая, мать не объяснила, а Ксюша не спросила, но подумала, что, наверное, тем, что маме в ней нравилось. Ведь не просто так она была отличницей. Ксюша тоже мечтала быть отличницей и не посрамить имя матери. Кроме того, она питала надежду, что в новой школе заведет друзей.

***

Когда Ксюша проснулась, матери не было. Девочка решила, что та ушла в школу, и выглянула в окно, чтобы посмотреть, как выглядит здание. На некотором расстоянии от двора Ксюша увидела кирпичное трехэтажное строение, огороженное забором. Вдоль него росли тополя и мелкие кустарники, похожие на сирень, на территории гуляли только птицы, и Ксюша догадалась, что это и есть школа. Действительно рядом.

Убрав за собой постель, Ксюша умылась и зашла на кухню. Позавтракала кашей, которую сварила мать, и затем зашла в зал. Стала разглядывать книги, которые подпирали стол.

Несколько томов Пушкина, Лермонтова, Чехова и Толстого. Эти имена были у нее на слуху, и она уже проходила их в школе. На корешках книг также встречались имена незнакомых авторов и даже зарубежных, но внимание ее привлекла большая книга, которая лежала сверху в стопке и не была подписана. Ксюша потянула ее на себя и взяла в руки. Стол чуть накренился, но с поверхности ничего не упало. Книга была тяжелой и толстой, и между страницами виднелись какие-то бумажки. Чтобы их не рассыпать, Ксюша прижала книгу к себе и села на диван. Он неприветливо скрипнул и уперся чем-то жестким в ягодицы.

Она открыла ее и обнаружила, что это альбом с фотографиями. Одни были уложены под прозрачной пленкой, другие — лежали между страницами. Видимо, им не хватило места. Ксюша согнула ноги в коленях, поставила пятки по краям дивана и положила альбом сверху. Некоторые фотографии посыпались на диван, и Ксюша отодвинула их в сторону, оставив на потом. На первой странице под прозрачной пленкой она увидела цветную фотографию с желтоватым оттенком. На ней запечатлели маленькую девочку на коленях у мужчины и рядом с ними женщину. У мужчины был открытый лоб и чуть заснеженные виски. Две глубокие морщины разделяли его брови, переходили в переносицу и продолжали врезаться в кожу от крыльев носа к уголкам губ, а от них к подбородку. Он выглядел грозным и могучим, и от этого девочка на его руках казалась хрупкой и беззащитной. Ее невинный взгляд контрастировал с суровым выражением лица мужчины, и они будто бы дополняли друг друга. Она смягчала его жесткость, а он обеспечивал ей надежную защиту. Лицо женщины обрамляли короткие кудряшки, которые добавляли ей озорства, но губы лишь слегка улыбались. Взгляд же выглядел напряженным, словно она замерла в ожидании вспышки. Ксюша разглядела у нее веснушки и нашла в ее чертах сходство с чертами лица матери. «Неужели это мама и ее родители?»