Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том III

Среди многочисленных уловок профессионального нищенства, которыми обманывают сострадание прохожих и которые большей частью с часто преувеличенным жаром описаны в «Гусмане де Альфараче» Лесажа, нельзя забывать одного случая, о котором этот автор, несомненно, знал, но который, быть может, не пожелал привести, боясь отступить от своей обычной склонности к комическим рассказам. Молодые супруги, мастеровые по изготовлению вееров, жили на улице Бобур и справедливо гордились своей прелестной четырёхлетней дочкой, кумиром, игрушкой, чудом и любимицей всего квартала. Эту хорошенькую девочку звали маленькой блондинкой. Проворная, смешливая, шаловливая, она славилась своими проделками; её румяные щёчки зацеловывали; все наперебой любили дарить ей подарки, и благодаря этому её родители пользовались успехом в своём ремесле. Впрочем, это была добрая и достойная семья. Когда после праздничного костра, устроенного городом на набережной Грев, отец и мать, которым доставило удовольствие показать дочери великолепие празднества, уходили домой, их внезапно захлестнула толпа на плохо освещённой улице. Насильственно разлучённые друг с другом во время возникшей тревоги, они бросились в сторону от людского потока. Раздавались крики и вопли, летели петарды. Мать видела, как муж подхватил ребёнка; отец видел, как жена взяла их дочь; однако оба тревожились.

Когда поток негодяев, только что внёсших такое смятение в толпу горожан, схлынул, супруги бросились навстречу друг другу. Судите об их отчаянии: обоих обманула одна и та же ошибка; маленькую блондинку только что похитили. Оба, ломая руки и осыпая друг друга упрёками среди собравшегося народа, метались из стороны в сторону, изводили себя обращениями к властям, собирали сведения, исполняли работу двадцати полицейских агентов; их видели повсюду; у них была одна мысль, они ничего не искали, ни к чему не прислушивались, ничего не желали, кроме своей дочери: они отчаивались, бились в судорогах, не представляли себе, как смогут пережить это несчастье. Генерал-лейтенант полиции сурово порицал их за неосторожность — привели ребёнка на публичный праздник; это всё равно что сказать, будто генерал-лейтенанты полиции не должны никогда допускать публичных праздников или должны уметь лучше устраивать их, чему они ещё долго не научатся. Со всех сторон посыпались настойчивые просьбы жителей улицы Бобур; каждый внёс свою лепту. Инспектору, который найдёт ребёнка, обещали огромное вознаграждение. Усердие возбуждали всеми возможными средствами, и происшествие сделалось всеобщим предметом разговоров. Однако прошли шесть недель, затем шесть месяцев, а получить хотя бы самое ничтожное указание так и не удалось.

Если общественное внимание, которое отвлекает любой пустяк, продолжало удерживаться на этом событии, то потому, что отец после жестоких упрёков жены в припадке исступления сам перерезал себе горло бритвой. Его спасли от этого приступа безумия; но за короткое время несчастная мать угасла и вскоре стала лишь тенью самой себя. Вследствие некоторых указаний на похищение, в котором обвиняли богатых развратников из хороших домов, и поскольку незадолго до того нашли тела двух малолетних детей, подвергнутых чудовищному насилию и брошенных около восьми дней назад на одной из свалок выше монастыря Минимов, отец однажды вынужден был присутствовать при вскрытии этих печальных жертв самой непристойной жестокости. Поскольку установить их личность было нелегко, все остались в неизвестности. По этой причине изготовитель вееров провёл часть ночи среди врачей. Волнение, ужас зрелища, отвращение вызвали у него сильную горячку. Тревожные признаки заставили думать, что он сойдёт с ума. Его окружили заботами и не решались, не зная как, известить жену. Она же около пяти часов утра, не дождавшись его после целой бессонной ночи, вспомнила, что накануне муж был озабочен ещё сильнее обычного, и на основании этого бросилась его искать.

Соседи сопровождали её вопреки её мольбам: боялись какого-нибудь отчаянного поступка, тем более что она всё сильнее приходила в исступление. Чудом было уже то, что она могла идти сама. На улице Клуатр-Сен-Медерик, на том самом месте, где похитили ребёнка, это возбуждение прошло. Силы оставили её; она опустилась на мостовую и двадцать раз целовала камни, потому что, как она говорила, их освятили ножки её дочери. Она призывала смерть, молила Бога, видела свою дочь среди ангелов. Это было зрелище, способное разорвать сердце; огородники из Вильнёв-Сен-Жоржа и торговки с рынка, направлявшиеся в этот час к рынку Невинных, забыв обо всём вокруг неё и не осмеливаясь её утешать, рыдали навзрыд рядом с женщиной, которая в своём душераздирающем многословии с сердечным чувством рассказывала им о прелестных шалостях, словечках и повадках своей милой девочки.

В мыслях матери всё становится предметом воспоминаний, и никто лучше неё не мог бы составить описание примет с такой силой. Особый оттенок волос её малышки и их пышные завитки, коричневое пятнышко под правым глазом; тонкие и прозрачные ногти, словно на настоящей руке маркизы, ибо о них заботились чрезвычайно тщательно; ямочка на подбородке, очерченная словно треугольник; особая складка губ, когда своевольное дитя кокетливо злоупотребляло своей властью над теми, кто его любил, то есть над всеми, — она перечисляла и изображала каждую черту, движения, голос и даже приступы гнева; её слушали, и всем казалось, будто они видят ребёнка. Каждый плакал и не решался остановить это горе. Наконец пришли известить её о возвращении мужа. Два грузчика с рынка взялись отвести мать домой и, чтобы придать ей спокойствия, поклялись ей в присутствии нескольких своих товарищей, растроганных не меньше их самих, испросить маленькую блондинку у Бога и его святых и с этой минуты посвятить себя поискам; привлечь к ним друзей и, если потребуется, затратить свой труд, свои связи и деньги. Затем, увлечённые этим порывом, они договорились заказать мессу, которая около десяти часов действительно была отслужена в церкви Сен-Эсташ. У народа бывают суеверия, порождённые сердечным чувством, и он счёл бы святотатством не прислушаться к ним, когда они обращаются к нему. Эта месса приобретала характер священного обязательства; она была подтверждением торжественной клятвы. Все присутствовали на ней, кроме того, кто первым привёл всё в движение; это обстоятельство заставило судачить о том, как быстро угас его первоначальный пыл после столь громких проявлений.

Этот человек, менее виновный, чем полагали, должен был выполнить важное поручение неподалёку от Люксембургского дворца и не рассчитывал на проклятую задержку, которая привела его в отчаяние. Он подсчитывал оставшееся время и думал, хотя и ошибался, что успеет вернуться к сроку. Запыхавшись от бега, проходя по Новому мосту, он услышал, как часы на Самаритен отбили час. Было слишком поздно. Человеку пришло на ум, что это принесёт ему несчастье. На ступенях у часов сидела на соломе нищенка, читала молитвы и держала ребёнка, завёрнутого в грязное одеяло и плакавшего судорожными рыданиями. Под влиянием суеверного страха рыночный грузчик пробормотал молитву и бросил нищенке деньги, с участием взглянув на дитя, напомнившее ему другое. Какой-то грязный лоскут закрывал оба глаза малышки. Пятнышко под глазом, оставшимся открытым для взгляда, складка рта, которую описывала мать, — наш человек подумал, что видит эти приметы, и действительно увидел их. Но под лохмотьями, под смуглой, загорелой от нищеты кожей, не различая из-за шерстяной повязки прекрасных волос, образ которых неотступно стоял перед ним, он усомнился в непреодолимом наваждении, которое влекло его помимо воли, сделал несколько шагов со стыдом, возвратился, заколебался и, быть может, отошёл бы совсем, если бы эти противоречивые движения, по-видимому, не встревожили несчастную женщину, которая тотчас пожелала покинуть своё место. Невероятное совершают всего смелее; после кражи наглость лучше всего помогает скрыть её следы.

— Отчего же этот ребёнок так жалуется? — спросил он нищенку.

— От колик из-за нищеты, добрый господин, — сказала она.

— А что у неё с левым глазом? Можно посмотреть?

— Нет! Врач перевязывает его каждый день. Там нарыв, который всё не созревает.

Любопытные стали подходить ближе; нищенку окончательно охватил страх. Люди поделились подозрениями; расталкивая окружавших её, она попыталась проложить себе дорогу. Рыночный грузчик дрожал, как преступник.

— Зачем вы убегаете? — говорили этой женщине. — Останьтесь! Никто ничего от вас не хочет, никто ничего не может вам сделать.

Но она упорствовала; тогда он завладел ребёнком, с которого сняли лохмотья. Услышав произнесённое имя «маленькая блондинка», подхваченное другими, дитя, казалось, забыло о своих мучениях и с криками и дрожью стало звать мать.

У собравшихся открылось тогда перед глазами отвратительное зрелище. Когда сорвали шерстяной лоскут, увидели большую половинку ореховой скорлупы, целиком прикрывавшую правый глаз девочки; внутри этой скорлупы, края которой ранили сильно растянутые веки, под перекрещенными нитями паутины находился громадный паук, лапки и жала которого должны были непрерывно впиваться и тем самым причинять ужасное покалывание глазному яблоку; воспаление расползлось по щеке широкими прожилками излившейся крови. Заговорили о том, чтобы растерзать нищенку, бросить её в воду. На неё посыпались удары. Женщины, вне себя, уже не могли сдерживаться. Каждый чувствовал так, словно это случилось с его собственными детьми. Подоспели французские гвардейцы. Свист, крики и оскорбления сопровождали мерзкую тварь; а под защитой вооружённой силы рыночный грузчик, не пожелавший выпустить маленькую блондинку из рук, понёс её к церкви Сен-Эсташ, тогда как другие, узнав о происшедшем несчастье, отправились за её отцом и матерью. По всему Парижу поднялся единодушный крик против нищих, и стали повторять о них старые истории, сохранившиеся в памяти народа, пока новые, вполне достоверные бедствия, сопровождавшиеся трагедиями, неизменно пробуждающими общественное сострадание, не вызвали обратного движения против этого чрезмерного ожесточения.

Сцену встречи отца и матери с дочерью невозможно рассказать; её можно вообразить. Что же до нищенки, её не удалось предать суду, поскольку она умерла в Отель-Дьё от удара ногой в живот, полученного во время свалки. Ребёнок достался ей уже из третьих рук, и она не побоялась остаться в Париже благодаря той лёгкости, с какой это огромное скопление не связанных между собой людей почти всегда позволяет жить бок о бок и по соседству с теми, кто неизменно ищет очень далеко то, что находится у него под рукой. После шести месяцев бесплодных поисков она уже ничего не боялась. Маленькая блондинка потеряла один глаз, но от этого не перестала быть очень хорошенькой девушкой, историю которой старые жители квартала рассказывали мне двадцать раз. В шестнадцать лет она стояла за прилавком крупного виноторговца на улице Руа-де-Сисиль, где, помнится, я её видел (1).