Четверг наступит завтра

- Это было понятно сразу. Ты так сурово держалась. И потом… У такой девушки не может не быть бойфренда. Но не переживай, у меня тоже есть подруга...

- А что мне переживать-то? Рада за вас.

- Ну, вот мы и прибыли. Ты сейчас увидишь Гавану в центре Флориды. Это необычное место – еще не достроенное, но несмотря на продолжающиеся работы, уютное и чистое, с классной едой, шумными и очень гостеприимными людьми, которым, однако, палец в рот не клади. С ними все немного не так, как мы привыкли, но зато они могут то, что в Нью-Йорке просто и представить невозможно, например, поверить на слово и накормить в долг. Быть среди них тяжело, у них всегда всего в избытке: соли, перца, льда, а также горла – я имею в виду эти вечные споры о будущем Кубы, ярую ненависть к ней и такую же безусловную любовь и еще смех, объятия и поцелуи, которых, честно говоря, хотелось бы и вовсе избежать, но это добрые люди, искренние, честные… Знаешь, я назвал бы это место квинтэссенцией города...

Соскочив с велосипеда, я осмотрелась с интересом. Мне было близко то, о чем он говорил, именно об этих противоречиях и несовместимостях, соединяющихся в единый живой организм, я все время думала, когда речь заходила о Майами.

Я приехала сюда два с половиной года назад и поначалу воспринимала все как настоящий рай. Этот город поразил меня, поразил тем, как просто и удобно устроена в нем жизнь. Однако чем глубже я погружалась в его атмосферу, тем больше ошеломляющих открытий ожидало меня. С середины 10-х годов в Майами и особенно здесь, в даунтауне, начался настоящий строительный бум: расчерчивался и продавался каждый квадратный километр, и даже небольшой парк перед нашим домом, где, казалось, собачку не выгуляешь, вдруг заняли под элитный комплекс. Вернувшись как-то после месячного отсутствия, я обалдела - перед глазами высился пятидесятиэтажный небоскреб, напоминающий гигантскую бритву, и от умиротворяюще синего океана за окном остался лишь маленький треугольничек. Но вот странно, от вечной стройки практически не было грязи и пыли - их съедал влажный тропический климат. Общественный транспорт развит слабо: бесплатный электромувер, курсирующий по даунтауну, наземное метро, несколько автобусных маршрутов - вот, собственно, и все. Почти все пересели на машины, для которых в домах предусмотрены специальные многоуровневые паркинги, а в городе муниципальные или коммерческие стоянки – проблем нет, только денежки плати. А денежки – это главное, как, собственно, и везде в Америке, но и бедняки, разбирающие гнилье на свалках у магазинов, и богачи, приобретающие многомиллионные особняки waterfront - все живут в кредит.

Ура, радовалась я, переселившись к Франу, да здравствует вечное лето! За исключением относительно прохладных января-февраля здесь царит жара, и можно целый месяц шлепать в сланцах, питаться одними фруктами, спать под зонтиком на пляже. Но от такой ходьбы довольно быстро деформировалась ступня и сводило икры, фрукты вызывали оскомину, за зонтик требовали плату, равную стоимости завтрака в кубинской забегаловке, а от вечного лета накатывала усталость и хотелось дождя и прохлады. Осадки приходили с ветрами и ураганами: вода поднималась до щиколоток, а иногда и до колен, с балконов легко уносило незакрепленные вещи, а открытые окна разбивало в мелкую пыль. Вероятно, из-за особенностей тропического климата здесь все было как-то слишком, как-то чересчур: мощные ливни, яркие краски, громкие звуки, изобильное цветение, острая еда. Конечно, связано это «чересчур» было и еще с одной важной стороной местной жизни, упомянутой Питером: тут, как нигде в Штатах, чувствовалось повсеместное проникновение латиноамериканской культуры. «Miami me lo confirmó», - гремела эмоциональным призывом популярная песня, призывающая всех латиноамериканцев объединяться. Город и так на 70 процентов состоял из эмигрантов: на улицах, а особенно на легендарной Callе Ocho, этаком островке настоящей кубинской свободы, чаще слышалась именно испанская, а не английская речь, и названия магазинчиков, ресторанчиков, кафешек говорили порой сами за себя: «Cubana», «Karakas», «Don Alvarez», «Rosa Mexicana». Да, жизнь в Майами, действительно, походила на рай, и рай этот продавался в кредит и стоил очень дорого.

Кафе, куда мы намеревались зайти, также не являлось в этом смысле исключением. Тонкие светодиодные буквы указывали географическое направление – «Mi Havana». Небольшое, симпатичное помещение обожгло холодом и ароматным запахом прожаренных кофейных зерен. Хозяин, маленький лысоватый человек неопределенного возраста с толстенной золотой цепью на груди, заприметив Питера, сразу бросился к нам, раскрыв объятия, и облобызал и его, и меня толстыми, мокрыми губами:

- Qué volá, mi gente?

- Hola, Карлос! Рад тебя видеть. Хотели отведать твоего изумительного лимонада, но сначала нам с моей спутницей надо бы освежиться – дальняя дорога, пыль, солнце, ну, ты понимаешь, - Питер говорил по-испански осторожно, будто прощупывал болотистую почву.

- Ya tu sabes, mi niño, ya tu sabes, guapo! Конечно! Mi niña, э-э, просить вас сюда идти, - обратился ко мне Карлос на смеси кубинского испанского и плохого английского и указал на белую дверь с девочкой. За ней скрывалась крохотная туалетная комнатка с настоящими, не бумажными полотенцами, лавандовым мылом и чистейшими, кипенно-белыми раковиной и унитазом, в которых пенилась ароматизированная вода. Наконец-то я сняла бейсболку и оглядела себя в большом зеркале: лицо распаренное, пыльное, вокруг глаз пятна, как у очковой змеи, нос лоснится краснотой и, конечно, будет облезать, а мокрые волосы свалялись в невообразимое месиво. Ужас! И это все в течение полутора часов наблюдал мужчина! Содрав с тела майку, я умылась до пояса прохладной водой, протерла себя хрустящим полотенцем, подсушила под струей теплого воздуха влажные вещи. Ну, вот, теперь можно и домой, к Франу.

Мой новый знакомый ждал меня. Перед ним стояли широкие стаканы с острыми ободками сахарных кристалликов по краям. Наполнены они были чем-то, похожим, скорее, на подтаявшее мороженое, нежели на лимонад. Приглядевшись, я различила кусочки лайма и тропических фруктов в размельченном льду, и льда этого было так много, что Питер отодвигал его трубочкой. Увидев меня, он быстро поднялся, предложил стул. Подоспевший Карлос услужливо надо мной склонился:

- Может быть, mi niñа желать что-нибудь кушать? У Карлос есть прекрасное меню: el arroz con habichuela, мясо, креветка, сэндвич, сыр, вегетариан тоже есть… Или mi niñа желать кофе? Это будет комплимент, бесплатно.

- Карлос, со мной вы можете говорить на родном языке, пожалуй, так мы лучше поймем друг друга, - сказала я на своем стремительном, искрометном испанском, к которому после трех лет жизни с Франом, возможно, примешался каталанский диалект. - Спасибо, мне ничего не нужно, только лимонад.

Отодвинув мягкий, тающий лед, я потянула напиток через прозрачную, толстую трубочку и… Вместе с этим тропическим, с вязкой лаймовой кислинкой коктейлем по телу волной пробежала прохлада, она вливалась в мою разгоряченную кровь, струилась по моим скованным от долгого напряжения мышцам и даже проникла в мои не очень радужные мысли. Я зажмурилась от удовольствия и вдруг почувствовала, как ко мне возвращаются спокойствие, уверенность, хорошее настроение. В состоянии приятной расслабленности я не сразу заметила, что за мной наблюдают смеющиеся, с лукавинкой глаза цвета залива Бискейн в солнечный день – именно такой, как сегодня. Мой знакомый, оказывается, давно уже снял очки.

- Боже, как хорошо, - не выпуская трубочки из сжатых губ, пробормотала я блаженно.

- Знал, что тебе понравится, - кивнул он.

Я пила лимонад и с каждым глотком все больше погружалась в синеву этих странных глаз, в которых море, соединяясь с небом, растворялось в нем, а может, и наоборот, пока трубочка не уперлась в прозрачное дно стакана. Глаза же были бездонными. Что ж, подумала я, теперь хотя бы понятно, почему он не просто mi niño – так кубинцы называли каждого, независимо от пола, возраста и размера - а еще и guapo. Черт возьми, и правда, красавчик.

- Мне пора, - я с сожалением поставила пустой бокал с осевшим на дне льдом и поднялась.

- Мы увидимся еще, - это был не вопрос, а утверждение.

- Зачем это? У вас есть подруга, у меня друг…

Он не ответил.

Мы вышли на улицу. Вечерело, жара понемногу отступала. Я словно летела, не чувствуя под собой ног, а десять минут назад к ним, казалось, намертво приросли стокилограммовые гири. Если бы сейчас пришлось возвращаться в Ки-Бискейн, мне не было бы так страшно. Я на секунду даже остановилась. Возвращаться в Ки-Бискейн? Боже, да я совсем спятила! Все дело в его голубых глазах или, может, в волшебном напитке, которым он опоил меня? Я потрясла головой и решительно протянула для прощания руку:

- Питер, спасибо за все.

- Саша, очень рад знакомству, - он улыбнулся, углубив носогубные складки. Глаза его, ярким пятном выделяющиеся на загорелом лице, загадочно блеснули.

Мы стояли у входа в «Mi Havana», куда уже начали собираться кубинцы, смуглые, шумные, в распахнутых цветастых рубашках, и их темпераментные, горластые женщины в таких же ярких одеждах, увешанные крупными украшениями, а он все не отпускал мою руку и проникновенно смотрел на меня, словно искал в моих глазах надежду. Нет-нет, хватит, наваждение кончилось. Я высвободилась.

- До свидания, Питер, - сказала с нажимом и вскочила на велосипед. Мой дом был через пару кварталов отсюда.

- Я бываю в Крэндон-парке каждый четверг! – зачем-то крикнул он. Я только пожала плечами: интересно, и причем здесь четверг, ведь сегодня-то пятница. Но думать об этом мне было некогда, дома меня ждал Фран.

Мы познакомились три года назад в Москве. После окончания МГУ я, обычная московская девушка Саша Оболенцева, не особенно умная, да и не бог весть какая красивая, работала биджеем, или broadcasting journalist, в международной информационной телекомпании, вещающей на испаноговорящую аудиторию, мечтала стать корреспондентом, для чего фанатично стажировалась. В это время некоего симпатичного бездельника Франциско Галлардо Бернала, слонявшегося по миру в поисках приключений, из солнечного Майами попутным ветром занесло в холодную Москву. Получив когда-то журналистское образование и сняв несколько документальных проектов, на мой взгляд, довольно слабых, он был с распростертыми объятиями принят в нашу телекомпанию, где легко брали на договор журналистов-носителей языка, а Фран с рождения являлся билингвом, свободно говорил на испанском и английском. Будучи человеком авантюрным и самоуверенным, он тут же обаял наше руководство, состоявшее из злобных стерв, и они щедро выкатили для него обойму интереснейших предложений, а именно: хочешь в корры – пожалуйста, хочешь в ведущие – пожалуйста, а хочешь – напрягись немножко и собственную программу сделай – велкам! Другие, не носители и не иностранцы, могли ждать подобного карт-бланша годами, добиваться его упорным, почти рабским трудом и все равно не заслужить никогда, Фран же играючи получил то, что ему особенно и не нужно было. Единственный сын обеспеченных родителей, он с детства ни в чем не знал отказа: мама и папа, испанские эмигранты, потерявшие из-за трагической случайности первого ребенка, вложили в долгожданного мальчика душу и сердце и потакали любой его прихоти, а он, завладев вожделенной игрушкой, скоро остывал к ней и начинал поиски новой. Я тогда этого, конечно, не понимала и влюбилась без памяти, попав в длинный список его обожательниц, а когда среди такого изобилия его выбор вдруг пал на меня - обалдела от счастья. Меня не волновали мелочи, как, например, неприязнь подруг или месть стерв-начальниц, без видимых причин прервавших мою корровскую стажировку. Я переехала к Франу на съемную квартиру и не думала ни о чем, кроме разносолов для любимого. Через два месяца Франу наскучило носиться по командировкам с микрофоном наперевес, еще через месяц он взвыл от графика, в котором работали ведущие-информационщики, через полгода у него иссяк запал для авторской передачи, да и вообще потянуло на белый песочек в родной Майами. Он без сожаления бросил наш гостеприимный канал, хотя надо сказать, что никто и нигде больше такого выбора ему не предлагал, но Фран был не из тех, кто идет коротким путем или ценит то, что имеет. Меня он не бросил, и некоторое время мы жили на две страны: прожигая свою небольшую зарплату, я летала к нему раз или два в месяц, в зависимости оттого, как позволял напряженный график ньюсрума. Так длилось до тех пор, пока однажды вылет из Майами по техническим причинам не задержали на 10 часов, и я, естественно, не успела выйти в свою смену, чем тут же воспользовались ненавидевшие меня начальницы и указали на дверь. Узнав об этом, Фран искренне обрадовался и пригласил переехать к нему в Майами. Уговаривать меня не пришлось, я тут же начала паковать вещи. «Сашка, не торопись! – пыталась вразумить меня мудрая мама. – Куда ты поедешь, зачем? Ни работы, ни денег, виза туристическая. Да и мужик какой-то… мутный. Он хоть предложение тебе сделал?» Я негодовала, что мама не слышит меня, не хочет понять, кричала, что замужество не самое главное, а самое главное – то, что мы любим друг друга, хотим быть вместе и т.д. Я так стремилась убедить ее, что, похоже, и сама в это поверила и с радостью, не рассуждая, принимала все, что предлагал Фран. Для того чтобы мне остаться в Штатах на законных основаниях, он придумал учебу в Международном университете Флориды, и я поступила в магистратуру на факультет двуязычной журналистики. Это помогло мне, во-первых, получить учебную визу, а также освоиться в чужой стране, найти для своих мозгов полезное занятие, и все было бы просто замечательно, если бы это образование не стоило кучу денег. Фран готов был платить за меня и даже заплатил за первый семестр, но потом ушел с очередной работы, где его, как он считал, слишком прессовали, попробовал заняться семейным бизнесом – его папа владел несколькими магазинами в Майами – это ему тоже не понравилось. Все кончилось тем, что он откровенно бездельничал на родительские деньги и постоянно намекал мне, что надо бы вернуть ему потраченные на мое образование средства. Понятно, что я, не невеста-не жена-не пойми кто вообще, не могла, да ни в коем случае и не хотела претендовать на что-либо, и платить за обучение полностью пришлось моей маме, которой и так было не просто. Фран делал вид, что все окей, впрочем, его, действительно, мало что беспокоило: бабки вернули, и отлично. Я, напротив, очень переживала из-за неудобной ситуации, в которой оказалась, искала варианты и нашла. Меня одобрили для программы Graduate assistance, т.е. помощник профессора в университете. В мои обязанности входило следующее: следить за учебным расписанием и информировать преподавателя обо всех его изменениях, проверять онлайн-классы, рассылать студентам по почте задания, контролировать сроки их выполнения, уничтожать в шредере кучу ненужных бумаг и т.д., причем, работать я должна была не более 10 часов в неделю. Платили за это скромные по американским меркам деньги – 800 долларов в месяц, но, главное, предоставляли внушительную скидку за обучение. Во всем остальном я продолжала зависеть от Франа, который, в свою очередь, открыто жил на деньги родителей, не желая ничего менять в сложившемся положении вещей, и меня это ужасно угнетало. И не только это…

Взъерошенный, недовольный, он встретил меня в коридоре. В руках у него была недопитая бутылка пива.

- Нет, ты представь, «Реал» продул! Как только с тобой поговорил, Ямаль сравнял счет, а на последней минуте Васкес замешкался, ошибся, и Торрес забил 2:1…

- Не знаю, как переживу это, Фран.

Не заходя в гостиную, я поднялась на второй этаж и закрылась в ванной комнате. Обычное дело – он уже не помнит, как обидел меня, бросив в лицо обвинения, что я живу за его счет и радуюсь этому, не помнит, что предпочел смотреть футбол, оставив меня в центре Ки-Бискейна на солнцепеке. Правильно, сама виновата, нечего было уезжать из дома в три часа дня, когда за окном +30, надо было перетерпеть, промолчать, посмотреть с ним дурацкий футбол – все бы и улеглось. Схема поведения была всегда одна и та же: вспышка гнева, жуткие обвинения, а потом спасительная амнезия: «Да разве я такое говорил, да ну, рequeñita, ты же знаешь, я ничего не имел в виду, забудь, я ведь тебя люблю, давай сходим на пляж, а вечером в «Rusty Pelican»?»

Фран заглянул, когда я, подставляя прокаленное солнцем тело под прохладные струи воды, потихоньку приходила в себя. На этот раз он держал в руках не пиво, а коллекционное вино из испанских запасов.

- Pequeñi-ita, - он призывно постучал бутылкой по кафелю, - ты скоро? Я приготовил для нас паэлью, она остывает…

Сквозь приоткрытую дверь в ванную проник умопомрачительный аромат шафрана, чеснока, обжаренных в оливковом масле куриных ножек, душистого риса. Я вдруг поняла, что ужасно проголодалась.

- О боже, ты приготовил паэлью? Но как, когда?

Фран был преисполнен самодовольства, он просто светился, как начищенный медный пятак: смотри, какой у тебя мужчина молодец, говорил его победный взгляд, все успел, пока ты разъезжала на своем велике неизвестно где и неизвестно с кем. Мы ели паэлью, пили вино, болтали ни о чем, но я все время чувствовала приближение циклона, только на этот раз не погодного. Вечер закончился традиционно - в спальне. Это тоже было в духе Франа – все проблемы решать именно там.

- Тебе понравилась паэлья, рequeñita? – спросил он, перебирая мои еще не высохшие волосы.

- Конечно! Ты превзошел себя – паэлья сегодня просто божественна! Я уверена, что мир потерял великого кулинара в твоем лице.

Здесь я совсем не лукавила. Мне часто думалось, что если бы Франу довелось работать шеф-поваром в каком-нибудь ресторане, он давно бы реализовал себя и не стал бы метаться из стороны в сторону, разбрасываться вариантами, упуская хорошие шансы. Все, что было связано с приготовлением еды, увлекало его. Он мог часами выбирать ингредиенты для задуманного им блюда, неожиданно рвануть за приправами на другой конец города, где они продавались в маленькой испанской лавчонке и были, на его взгляд, просто необходимы для соуса или заправки, потом долго колдовал над рыбой или креветками: обмазывал специями, обжаривал в оливковом масле, запекал в духовке со сладкой сиреневой картошкой и овощами. Все свои познания в области традиционной испанской кухни, свою недюжинную творческую энергию и смелость в попытке сочетать несочетаемые продукты он вкладывал в кулинарное священнодействие, и, надо сказать, если в обычной жизни он был нетерпелив, раздражителен, не собран – здесь, в поварском деле, у него всегда все получалось, причем, получалось отменно.

- Скажи, рequeñita, ты меня любишь? Ты меня любишь так же сильно, как вначале или меньше? Я умру, если меньше… Ты меня любишь так же, как я тебя люблю? - сюсюкал Фран, но при этом был как-то подозрительно суетлив. - Видишь ли, я хотел тебе кое-что… Скажи, а как твой диплом, ты его пишешь?

- Начала, а что?

- Ой, ну, времени-то почти не остается, что ж ты дотянула?

Я напряглась. Раньше Франа совсем не волновало, как обстоят дела с моим дипломом.

- Э-э, видишь ли, рequeñita, мой кузен Пепе, наконец, женится на своей девушке Адриане, и через неделю, в субботу, пышная свадьба… Заказан шикарный ресторан, лучший в Барселоне… и, в общем, мы… ну… э-э, вылетаем в следующий четверг…

- Мы вылетаем в следующий четверг? – я аж подпрыгнула на матрасе, захлопав в ладоши от радости. Все мысли о финальном проекте тут же улетучились из моей головы, потому что увидеть Саграду Фамилию и Дом Бальо, посетить Тибидабо, а там подняться на лифте в храме Святого Сердца к ногам гигантской статуи Христа всегда было моей заветной мечтой. – Ой, какое счастье, что у меня еще действующая виза!

- Э-э, рequeñita… Но… дело в том… дело в том, что… мы с родителями вылетаем, а ты… ты…

Я скатилась с матраса на пол, уткнулась в жесткий, колючий палас, зло рассмеялась. Все понятно. Что ж, чутье меня не подвело и на этот раз.

- Ну, подожди, рequeñita, не обижайся, - Фран наклонился ко мне, попытался снова притянуть к себе. – Мы обязательно еще съездим с тобой в Барселону, обещаю, но только не сейчас, потому что сейчас… тебе ведь надо готовить твой дипломный проект…

Это правда, мне, действительно, надо готовить чертов проект, но можно было хотя бы из вежливости пригласить меня, найти какие-то слова, типа: рequeñita, ты тоже моя семья, и я очень хочу, чтобы ты поехала со мной, пусть ненадолго, пусть всего на несколько дней…

- А так ты будешь одна три недели, и никто, никто тебе не помешает… По-моему, для тебя это классно, разве нет?

- Прости, что? Я не ослышалась? Ты сказал, три недели?

- Ну, да, ведь мы еще должны съездить в Таррагону к моей кузине Веронике, у нее же близнецы, им четыре года, а я их еще не видел, а потом навестить папину тетю в Мадриде, ей исполнилось 90…

- Послушай, ты можешь не перечислять, к кому и куда вы должны съездить. Я только не понимаю, неужели нельзя было сказать заранее и честно о своих планах?

- Ну-у…Ты можешь пригласить свою маму, если ей нужно…

- Это мне нужно, понимаешь? Мне! И я уже пригласила ее на мой выпускной…

- Вот и хорошо, вот и пусть приезжает!

Перспектива приезда мамы на мой выпускной была туманной, неконкретной, маячила где-то далеко впереди, именно поэтому Фран и был столь гостеприимен. За два с половиной года моего пребывания в Майами, мама выбралась сюда только один раз, да и то натолкнулась на холодное, а к концу второй недели почти неприязненное отношение со стороны Франа. Потом он объяснял это тем, что ему не нравится, когда в доме поселяются чужие люди. Чужой он считал мою маму.

- Ну, пожалуйста, рequeñita, не злись. Позвони прямо сейчас своей маме, скажи, велкам, дорога открыта… Ты же знаешь, рequeñita, в Испании столько родственников, и всех их надо проведать, а то будут обиды, слезы, недопонимание…

Своих родственников он очень боялся обидеть недопониманием. Мне не хотелось больше разговаривать – в конце концов, все к лучшему, пусть уезжает, мне и правда надо готовить финальный проект, а то там еще конь не валялся.

- Эй, ну, что, завтра на кроссфит? – решив, что конфликт исчерпан, он сразу успокоился и, спрыгнув с кровати, прошествовал мимо меня в ванную, продемонстрировав упитанные бока и живот. Тема спорта была у нас второй любимой после родственников и служила источником постоянных конфликтов. Я регулярно занималась плаванием и в Москве, а когда переехала сюда, в Майами, где для спорта достаточно было лишь спустить ноги с постели, начала еще кататься на велосипеде, посещать кроссфит, и мне было странно и непонятно, как можно лениться, когда у тебя прямо в доме 25-тиметровый бассейн, тренажерный зал, а вокруг дома удобные дорожки для бега. Но Фран ненавидел спорт так же сильно, как и работу, а поскольку питался он хорошо, не отказывая себе ни в остром, ни в сладком, и, не зная меры, пил пиво, все это быстро на нем сказывалось. Каждый вечер, оглядывая себя в зеркале, он расстраивался из-за своей неидеальной фигуры и давал мне обещание непременно пойти со мной завтра на кроссфит, но наступало завтра, и у Франа вдруг поднималась температура, начинала кружиться голова, расстраивался живот, и он категорически не мог собрать себя. Я уходила, в раздражении хлопнув дверью, а когда возвращалась, он дулся на меня за то, что я оставила его, бедного, несчастного, больного, ради какого-то дурацкого кроссфита.

- Я - да, а ты сам решай.

- Конечно, да, - отозвался он из ванной, - когда это мы отказывались?

- Например, сегодня утром, - напомнила ему я.

- Вообще-то, Алекс, ты бы помолчала про сегодняшнее утро. Пришли поздно, я плохо спал, а потом у меня разламывалась спина после вчерашнего так, что я до обеда разогнуться не мог…

- Вообще-то, Фран, лучше бы ты помолчал про вчерашнее. Пришли мы поздно, потому что ты никак не хотел уходить из гостей. Спал ты плохо, потому что вы с Хосе нахлестались пива, как два алкаша, и ты всю ночь, прости за подробности, бегал в туалет, а спина у тебя разламывалась, потому что ты пер на руках эту толстую корову Ису, которая спьяну растянулась на ровном месте. Я только не очень поняла, если она сама была не в состоянии доползти до двери, почему тащил ее именно ты, а не Хосе. Ведь это он ее бойфренд или это уже не так?

Взбешенный Фран вылетел из ванной. Во рту у него папироской торчала зубная щетка.

- Послушай, Алекс, прекрати! – вскричал он, и белая пена от пасты в уголках его рта возмущенно запузырилась. – Это ты мне мстишь, да, мстишь за Барселону и за твою маму?

- Фран, оставь, пожалуйста, мою маму, она здесь ни при чем. Ты сам сказал, я должна быть счастлива, что ты уезжаешь на три недели, вот я и радуюсь. Поводов полно, разве нет?

- Знаешь что, хватит! В конце концов, оставь свои русские штучки!

Еще одним непреложным постулатом нашей жизни являлся факт испанского шовинизма. Нужно было безоговорочно принимать, что в Испании всегда и все лучшее: и футбол, и климат, и природа, и кухня, и история, и люди. С чем я мириться никак не могла – это с пренебрежительным отношением к нам, русским.