Полная версия
Павел Смолин
Круглов. Сталинград
Глава 1
До банка оставалось двести метров, когда мне позвонил начальник охраны.
— Сергей Викторович, тут посетитель требует директора.
— Пусть требует. Директор с девяти.
— Он стекло бьёт.
— Чем?
— Рукой.
— Значит, скоро перестанет. Охранника рядом поставь. Если порежется, вызывайте скорую.
Я убрал телефон и прибавил шаг. Начало рабочего дня обещало быть обычным: обиженный заёмщик, объяснительная от охраны, совещание, на котором опять спросят, зачем банку столько камер. Сорок семь лет, начальник службы безопасности, рубашка, которую вчера погладил сам. Из всех приобретённых за жизнь навыков глажка давалась хуже всего.
У пешеходного перехода стояла женщина с коляской. Я пропустил её и повернул к банковскому крыльцу.
Справа коротко звякнуло.
Я успел увидеть переднее колесо, чёрную перчатку и глаза над медицинской маской. Курьер шёл по тротуару на электровелосипеде. Быстро. Тормозить он начал уже в меня.
Удар пришёлся под рёбра.
Ремень сумки лопнул или соскочил — не знаю. Через плечо курьера вылетела картонная коробка, раскрылась в воздухе. Перед лицом повисли листья салата. Белый соус брызнул на мою рубашку. Один сухарик попал в рот.
«Цезарь».
В Грозном меня не убили. Через двадцать с лишним лет добрался обед с доставкой.
Я ещё пытался подставить локоть, когда затылок ударился о край бордюра.
Хрустнуло.
И всё.
***
Во рту был кирпич.
Я выплюнул крошку, вдохнул и закашлялся. Вдохнуть ещё раз я не успел: над головой ударило так часто и близко, что я вжал лицо в землю.
Слева кто-то кричал. Слов я не разбирал. В ушах стоял ровный звон, а поверх него шли удары, отдельные, глухие. Под щекой лежал горячий обломок. Я сдвинул голову.
Мимо носа протащили винтовку.
Деревянный приклад. Длинный ствол. Штык.
Винтовку держал человек в пыльной гимнастёрке. Он лежал на боку, подтягивал колени и пытался ползти, не выпуская оружие. На его воротнике темнело пятно. Я сначала принял его за грязь.
Пятно расползалось.
— Не туда! — заорал кто-то совсем рядом.
Человек дёрнулся. Пули подняли пыль за его пятками. Он уронил винтовку и схватился за плечо.
Я протянул руку, взял его за ремень и потянул к себе.
Тело слушалось плохо. Локоть подогнулся, земля качнулась. Я выругался, перевернулся на левый бок и упёрся ногой в кирпичную кладку. Теперь пошло. Ремень натянулся. Раненый скрёб каблуками, помогая мне.
Мы втиснулись за остаток стены. Высотой она была мне по грудь, если сесть. Я садиться не стал.
Очередь прошла над нами. Из верхнего ряда выбило два кирпича.
— Товарищ лейтенант!
У моего лица возник усатый мужчина. Каска сидела у него низко, под подбородком болтался расстёгнутый ремешок. Мужчина открыл рот, что-то сказал и посмотрел на раненого.
Я видел, как шевелятся губы. Звон мешал слышать.
Он схватил меня за плечо.
— Воронин! Слышите?
Воронин.
Почему-то я знал эту фамилию.
Не как знакомую. Как свою.
Я посмотрел на руку, которой держал раненого. Молодая кисть, ободранные костяшки. На левом запястье не было часов. Не было и белого следа от ремешка, который я носил годами.
— Слышу.
Голос тоже был чужой. Выше моего, с хрипотцой.
— Встать можете?
— Если хочешь меня добить, дай пистолет. Быстрее получится.
Мужчина прищурился. Потом отпустил плечо.
— Значит, очухались.
Буров.
Фамилия появилась без предупреждения. Старший сержант Буров. Заместитель командира взвода. Я знал, где у него в сумке карандаш: в боковом кармашке, остриём вверх, обёрнутый бумажкой. И совершенно не понимал, откуда это знаю.
Раненый между нами захрипел. Буров отодвинул его воротник.
— Демин, руку убери.
— Не могу.
— Я уберу.
Он отвёл ладонь Демина от плеча. Под тканью показалась кровь. Буров вытащил перевязочный пакет, зубами надорвал оболочку.
Я поднял голову на ладонь выше.
Двор. Разбитая кирпичная ограда. За ней — трёхэтажный дом без крыши. Справа обгоревший сарай, слева арка. От стены до арки метров пятнадцать открытого места. По земле лежали люди в гимнастёрках, с винтовками и одним пулемётом. Двое прятались за перевёрнутой телегой. Ещё один вжимался в круглую железную тумбу.
За тумбой укрыться целиком он не мог. Торчали сапоги.
Дальше двор заканчивался проломом. Через него виднелась улица и угловой дом напротив. Из окна второго этажа шли очереди.
Пулемёт бил почти вдоль ограды. Кто залёг у стены, того пока не доставал. Кто пытался добраться до арки, попадал под огонь.
Запах горелого дерева, пыль, кровь. И эта очередь, слишком быстрая для нашего оружия.
Я знал, где оказался.
Только не хотел знать.
— Сколько здесь людей? — спросил я.
— Наших двадцать один. С вами.
— Убитые?
Буров кивнул в сторону пролома.
Там лежал боец лицом вниз. Каска скатилась, открыв светлый затылок. Правая рука ушла под грудь, левая осталась вытянутой.
Я видел, где лёг последний разрыв. Воронка, свежая кирпичная крошка на гимнастёрке погибшего. Меня, должно быть, достало рядом с ним.
— Ещё один у телеги, — сказал Буров. — Двоих ранило. Демина вы притащили. У Савельева нога.
Двадцать один. Двое убитых. Двое раненых. Семнадцать, способных двигаться и стрелять, если считать меня.
— Давно лежим?
— Минут десять. Вас приложило, как во двор вошли. Гиви пробовал прижать, фриц не дал пулемёт поднять.
Мне хотелось спросить год. Город. Какое сегодня число. Что за херня вообще происходит.
Но человек за железной тумбой снова попытался спрятать ноги. Его заметили. Очередь ударила в железо, и он закричал.
Спросить можно было потом.
Если получится это потом заработать.
— Где Гиви?
Буров ткнул пальцем вдоль стены.
Мужчина с широкими плечами лежал на животе за грудой кирпича. Рядом с ним — ручной пулемёт с круглым диском. Второй боец прижимал к земле два запасных диска, обхватив их руками.
До пулемётчика было метров шесть.
— Демина перевяжи. Потом людей к арке, по одному. Жди команды.
— Через двор?
— Сначала посмотрю.
— Уже смотрели.
Я повернулся к нему.
Буров держал повязку на плече Демина. Взгляд у старшего сержанта был тяжёлый и внимательный.
— И что?
— Решили броском. Вы первый пошли.
Я посмотрел на воронку.
Значит, первый уже сходил.
— Второй раз не пойду.
Буров поджал губы, но спорить не стал.
Я пополз к Гиви. На середине пути желудок свело. Остановился, переждал. Земля подо мной то поднималась, то опускалась. В носу было мокро; я провёл рукавом и увидел кровь.
Нужно было лежать. Желательно подальше отсюда, с врачом рядом.
Пулемётчик повернул голову.
— Живой, лейтенант?
— Пока.
— Каску поправь.
Каска сползла на затылок. Я подтянул её за козырёк.
— Откуда он бьёт?
Гиви посмотрел на меня с тем же выражением, что и Буров.
— Второй этаж. От угла третье окно. Под ним труба водосточная оторвана.
Я осторожно заглянул через щель между кирпичами.
Окно виделось тёмным прямоугольником. Под ним болтался остаток трубы. Очередная вспышка появилась низко, у подоконника. Немец перенёс огонь к телеге. Один из наших там приподнялся, пытаясь что-то вытащить из-под мёртвого товарища.
— Лежать! — крикнул Гиви.
Наш снова упал.
— Тебе окно отсюда видно?
— Видно. Только и я ему виден, как поднимусь.
Пулемёт лежал справа от кирпичной кучи. Чтобы навести его, Гиви пришлось бы выставить плечи и голову. Слева тянулась ограда. В одном месте снарядом выбило кирпичи у самой земли. Щель была узкой, наполовину забитой мусором.
Я подполз к ней и сунул пальцы под обломок доски.
— Держи ноги.
Гиви поймал меня за голени. Я выдернул доску, отгрёб штукатурку и подтянул к себе расколотый кирпич. Через щель показалась нижняя половина окна. Пулемётчик противника продолжал работать по двору. Сюда пока не смотрел.
— Сможешь лёжа?
Гиви приложился к щели. Рядом подполз его помощник.
— Петруха, сошки сложи. И этот камень убери.
Помощник вытянул пулемёт за приклад, Гиви принял его, положил ствол в щель. Сместился, проверяя, не упирается ли диск в кирпич.
— Низко, — сказал он.
Я подложил под грудь обломок доски. Гиви ещё раз примерился.
— Теперь достану. Но вправо не поведу. Только окно.
— Другого не надо.
Я оглянулся на арку.
Выход из неё на улицу был завален. Но у дальней стены темнел дверной проём. Если дверь не заперта и коридор сохранился, там можно спрятаться. В худшем случае останемся под сводом. Это всё равно лучше открытого двора.
Беда была в пятнадцати метрах между нами и аркой.
— За тумбой кто?
— Осипов.
— Осипов! Слышишь?
Боец поднял руку, тут же опустил.
— Как наш пулемёт заработает, к арке. Не к нам. Сразу к арке. Понял?
Кажется, Осипов кивнул. Каска скрывала лицо.
— К арке! — повторил я. — Проверишь дверь!
Буров уже повернулся ко мне. Я показал на пулемёт, потом на проход. Он посмотрел на огневую щель и коротко кивнул.
Объяснять всё заново ему не требовалось.
— Сколько в диске? — спросил я Гиви.
— Почти полный.
— Короткими. Не опустошай сразу. Нам ещё раненых тащить.
Гиви прижал приклад к плечу.
— Знаю.
Я дождался, пока немец отпустит спуск.
— Давай.
Наш пулемёт ударил в окно.
Первые пули выбили пыль из простенка. Гиви поправил ствол, дал ещё. Вспышки над немецким подоконником пропали.
— Осипов! Пошёл!
Боец выскочил из-за тумбы, согнувшись почти пополам. До арки добрался в несколько длинных прыжков. На последнем споткнулся, упал на руки и вполз под свод.
С той стороны не стреляли.
Буров толкнул ближайшего бойца. Потом второго. Они побежали с промежутком, как он велел. Один ударился плечом о стену арки, но удержался на ногах.
Гиви дал ещё короткую очередь.
Немец ответил.
Пули ударили в ограду снаружи. Кирпичи перед моим лицом дрогнули, сверху насыпало пыли. Одного попадания в щель хватило бы на нас обоих.
Гиви отпустил спуск. Подождал, пока огонь уйдёт, и снова прижал окно.
Буров пропускал людей. Не всех разом. Каждого придерживал за воротник и толкал, когда предыдущий исчезал под аркой.
Возле телеги осталось двое живых. Один полз к нам, второй возился у раненого Савельева.
— Раненого сюда! — крикнул я.
До телеги от ограды было шага четыре. Я видел, как боец просунул руки Савельеву под мышки, но не мог оторвать его от земли. У раненого зацепилась нога.
Буров посмотрел на меня. Потом на Гиви.
— Прикрой!
И пополз к телеге.
Савельев орал. У него левая штанина ниже колена была порвана, сапог лежал носком в сторону. Буров приподнял край телеги ровно настолько, чтобы второй боец освободил ногу.
Они вернулись к ограде вдвоём, волоча Савельева.
— Демина ведут, — бросил Буров. — Этот сам не пойдёт.
— Унесём.
— Кто понесёт?
Я посмотрел на него, на широкую спину Гиви, на Петруху с дисками. Старший сержант угадал взгляд.
— Вы не понесёте. Вас стошнит посреди двора.
Возражать было нечем.
Из арки махнул Осипов. Указал на дверной проём и исчез в нём. Значит, проход есть.
— Возвращай двоих, — велел я. — Крепких. За Савельевым.
Буров сложил ладони у рта.
— Осипов! Двух сюда!
К нам побежали бойцы. Первый добрался до ограды под огонь Гиви. Второй задержался у входа в арку, дождался очередного подавления и только потом сорвался с места.
Уже понимали.
Савельева положили на расправленную шинель. Один взялся у плеч, второй у ног. Буров подлез под край и помог приподнять.
— Бежать не сможете, — сказал я. — Идите, не сбивайте друг друга.
Боец у ног посмотрел на пятнадцать метров открытой земли.
— Понял.
Гиви сменил диск. Петруха забрал пустой, сунул его в сумку. Они делали это без слов. Я лежал рядом и ждал, пока пулемёт будет готов.
В окне напротив мелькнуло что-то светлое.
Немец снова высунулся.
— Сейчас.
Гиви ударил, и двое подняли шинель. Буров поддержал её снизу, пока они выходили из-за стены, затем отпустил.
Первые шаги сделали быстро. Потом раненый закричал, человек у ног споткнулся и чуть не выронил свою ношу.
— Не стой! — рявкнул Буров.
Они пошли дальше.
Пулемёт напротив снова заработал. Очередь прошла позади носильщиков, вспорола землю. Гиви бил в окно, почти не отпуская спуска. На немецкой стене выступило белое облачко.
Савельева втянули под арку.
Я выпустил воздух. Оказывается, всё это время не дышал.
Остались мы четверо: я, Буров, Гиви и Петруха.
Погибших у пролома и телеги сейчас не забрать. Я посмотрел на светлый затылок. Не мог вспомнить лица. Фамилия тоже не приходила.
— Потом, — сказал Буров.
Я не спрашивал его ни о чём.
— Петруха, иди, — велел я. — Диски забери.
Помощник посмотрел на Гиви. Тот кивнул, и парень прижал сумку к боку.
Петруха перебежал. Буров остался.
— Теперь вы.
— Я с пулемётчиком.
— У вас под ногами всё ходит. Давайте, товарищ лейтенант. Пока ещё можете.
Я хотел сказать, что не оставлю их.
Только толку от моей головы сейчас было немного. А если упаду, им придётся тащить ещё и меня.
— После меня Гиви. Ты прикроешь винтовкой.
— Прикрою.
Я подтянул колено и встал на четвереньки. Перед глазами потемнело. Пришлось несколько секунд смотреть в землю, пока зрение не вернулось.
Пулемёт снова ударил.
Я поднялся и пошёл к арке. Бежать удалось только с третьего шага. Сапог скользнул на щебне, я выправился, зацепил плечом стену и свалился под свод.
Руки поймали меня за гимнастёрку.
— Тише, тише.
Я оттолкнул их и повернулся к двору.
Гиви уже вытаскивал пулемёт из щели. Буров приподнялся у края ограды и дважды выстрелил. Затвор винтовки щёлкнул. Ещё выстрел.
Немец не отвечал. Я не знал, попал в него Гиви или он просто сменил ленту. Знать было некогда.
Пулемётчик побежал, держа оружие поперёк груди. Под аркой Петруха принял у него ствол, помогая втянуть пулемёт в проём.
Буров перекатился от ограды и поднялся последним.
Очередь ударила, когда он был на середине.
Старший сержант резко пригнулся. Мне показалось, его зацепило. Но он сделал ещё три шага, нырнул под свод и прижался спиной к стене.
Над нами посыпалась штукатурка.
— Все в дверь, — сказал он. — Не толпиться.
Один из бойцов помог мне подняться. Мы протиснулись в коридор, прошли мимо обгорелой лестницы и выбрались в маленький внутренний двор. Здесь стояла кирпичная стена без окон. За ней стрелял пулемёт, но сюда пули не попадали.
Я сел на порог.
На этот раз никто не потребовал встать.
***
Меня вывернуло почти сразу.
Я успел отвернуться. Из желудка вышла вода и немного желчи. Никакого салата. Я упёрся ладонями в колени, дождался, пока спазм пройдёт.
Кто-то подал флягу.
— Рот прополощите. Не пейте много.
Немолодой боец с медицинской сумкой присел передо мной. Тронул пальцами затылок, проверил глаза.
— Двоится?
— Немного.
— Тошнит?
Я посмотрел на мокрое пятно у стены.
— Заметно.
Он не оценил.
— Кровь из уха есть. Вам лежать надо.
— С раненым что?
— Который?
— Нога.
— Перевязал. Выносить надо. И Демина. На плече повязку насквозь промочило.
— Сделай пока здесь.
— Здесь я уже сделал. Дальше нужен другой человек и другое место.
Он забрал флягу и ушёл к раненым.
Буров стоял рядом. Я посмотрел на его ноги.
— Зацепило?
— Нет. Штанину порвал.
Он показал дыру у колена. Крови не было.
— Людей посчитал?
— Девятнадцать. С вами. Все здесь.
Все девятнадцать добрались до укрытия.
Я откинулся к косяку и нащупал кобуру. Пальцы сами отстегнули ремешок. Пистолет оказался небольшим, тяжёлым, с узкой рукояткой. ТТ. Я вынул магазин, увидел патроны, вставил его обратно.
Движение получилось привычным.
А я до этого держал ТТ всего несколько раз.
— Что дальше, товарищ лейтенант? — спросил Буров.
Я хотел ответить и вдруг увидел кабинет.
Не банковский. Окно, закрытое одеялом, стол без одной ножки, карта, прижатая ножом. Человек с капитанскими петлицами проводит карандашом по кварталу. На рукаве у него прожжённая дырка.
Ершов.
«Дом возьмёте. Через двор не получится — ищите другой подход. Соседям нужен проход вдоль стены. На улице их режут».
Карандаш тыкал в прямоугольник на карте. Возле него была цифра, но я не смог её разглядеть. Чужое воспоминание оборвалось так же внезапно, как появилось.
Я помнил дом. Четыре этажа. Сбитый верхний угол. Широкие окна первого этажа, заложенные кирпичом только наполовину. Вход со двора.
Мы шли занимать его.
— Дом, — сказал я.
— Дом, — подтвердил Буров. — Приказ остался.
В его голосе ничего не изменилось. Он мог бы добавить, что я только что едва не угробил взвод на подходе. Не добавил.
Я поднялся. Стена помогла удержаться.
— Отсюда к нему можно выйти?
— Осипов смотрит.
— Пусть вернётся. Один дальше не пойдёт.
Буров послал бойца в дальний проход. Гиви сидел под стеной и протирал затвор. Петруха раскладывал диски, проверял, не набилась ли в них крошка. Остальные набивали патронами обоймы, осматривали винтовки, поправляли снаряжение.
Никто не спрашивал, почему всё так получилось.
В банке обязательно спросили бы.
Я провёл рукой по лицу. Молодая кожа. Ни щетины, которую утром не успел сбрить, ни старого шрама у виска. Под пальцами на воротнике была петлица. Я опустил глаза: один металлический кубик.
Младший лейтенант.
Алексей Воронин.
Имя тоже нашлось. Двадцать четыре года. Ещё совсем недавно я думал, что в двадцать четыре люди ничего не понимают и только мешают работать.
Теперь это были мои руки.
Осипов вернулся быстро.
— Есть проход. Через следующий двор. Оттуда стена до самого дома.
— Простреливается?
— Там тихо.
— Я спросил, простреливается ли.
Боец помолчал.
— Не знаю.
— Покажешь. Буров, людей пока держи здесь. Гиви со мной.
Пулемётчик поднял голову.
— Петруха тоже.
— Тоже.
Буров посмотрел мне в глаза.
— Дойдёте?
— Медленно.
Он не стал возражать. Только жестом подозвал стрелка с винтовкой.
— С командиром пойдёшь. Если упадёт — назад тащить. Понял?
— Понял.
Мне это не понравилось.
Но я промолчал.
Мы прошли под низкой перемычкой. Осипов двигался первым, показывая, куда ставить ноги. За ним я. Гиви и Петруха несли пулемёт и диски. Замыкающий несколько раз остановился, проверяя наш тыл.
Следующий двор был завален досками. На верёвке между стенами висела одна наволочка. Белая сторона закоптилась, нижний край так и остался чистым. Под ней лежал выгоревший матрас.
Целых стен здесь оказалось две. Одна прикрывала нас от углового дома, другая тянулась к назначенному зданию. Сверху на неё упала балка, но проход вдоль основания сохранился.
— Вот, — шепнул Осипов.
Из-за стены виднелся вход в четырёхэтажный дом. До него метров двадцать. Над дверью уцелел козырёк. Под ним — темнота. Ни движения, ни огня.
Тихо.
Перед нашим первым входом во двор пулемёт тоже молчал.
Я присел, опираясь на стену. Теперь видел низ здания. Узкие подвальные окна, земля перед ними, несколько кирпичей. К одному окну была приставлена сорванная дверь.
Другие оставались открытыми.
— Гиви, здесь, — сказал я. — Прикрой вход. Осипов, назад. Скажи Бурову: подход нашли. Людей пока не вести.
Связной кивнул и ушёл.
Петруха расчистил место для сошек. Гиви лёг за пулемёт, посмотрел на дверь, на окна.
— Чисто пока.
Я поймал себя на желании встать и быстро добежать до входа. Всего двадцать метров. Укрытая стена. Хороший подход.
И уже собирался встать.
В подвальном окне что-то сдвинулось.
Дверь, приставленная снаружи, едва заметно приподнялась. Внизу, над самой землёй, появился чёрный конец ствола.
— Назад!
Я схватил Петруху за ремень и дёрнул на себя.
Из подвала ударили.
Пули прошли там, где только что были его колени, разбили кирпичи у стены. Гиви открыл огонь, и я прижал голову помощника к земле.
Ствол в подвальном окне ещё дёргался.
Дом нас ждал.
Глава 2
Петруха пытался подняться. Я держал его за ремень и не пускал.
— Лежи!
Гиви дал очередь в подвальное окно. С приставленной двери полетели щепки. Немецкий ствол ушёл внутрь, но через соседнее окно тут же ударили снова.
Я отпустил Петруху.
— Назад, ползком. Пулемёт не бросать.
Помощник потянулся к сошкам. Гиви перехватил его руку.
— За приклад бери.
Они вытащили пулемёт вместе. Я сдвинулся следом, не поднимая головы. Стрелок, которого приставил ко мне Буров, лежал у поворота и смотрел поверх винтовки. До него оставалось шага четыре.
— Нас пропусти. Потом сам.
Пули били в стену. Вся дорога, которую мы только что считали укрытой, оказалась видна из подвала. Противник подпустил нас и открыл огонь, когда Гиви устраивал пулемёт на позиции.
Отходить было проще: за поворотом нас уже не доставали.
Я дополз до стрелка, перевалился через обломок балки и поднялся на колени. Гиви прошёл мимо, пригибаясь. На правой руке у Петрухи висел лоскут рукава.
— Ранен?
Парень посмотрел на рукав.
— Нет.
— Проверь.
Он сунул пальцы под ткань, вытащил чистыми.
— Нет, товарищ лейтенант.
Замыкающий отступил к нам. Мы вернулись во внутренний двор.
Буров встретил у прохода.
— Осипов сказал, подход есть.
— Есть. Немцы его тоже нашли.
Я прислонился к стене. Сразу стало легче. Не хорошо, просто легче.
— Подвал занят. Минимум две точки. Вход они прикрывают. С этой стороны людей не вести.
Буров посмотрел на порванный рукав Петрухи.
— Понял.
Гиви сел рядом с пулемётом, осторожно повернул его на бок. Петруха полез в сумку за ветошью.
— Набилась? — спросил я.
— Снаружи. Внутрь не пустили.
Пулемётчик посмотрел на меня.
— Из этого окна я его не прижму. Стреляю — кирпич разбиваю. Он ниже сидит.
— Видел.
Теперь у нас было девятнадцать человек, два раненых, один пулемёт и приказ взять дом. Приказ достался вместе с чужим телом. Средств для исполнения к телу не приложили.
— Гранаты сколько? — спросил я.
Буров ответил сразу:
— Девять. Ручных. Ещё две бутылки.
— Где ротный?
— На прежнем месте должен быть.
Прежнее место я не помнил. Кабинет с картой видел, дорогу до него — нет.
Я подозвал Осипова.
— До капитана проведёшь?
— Если он там.
— Проведёшь, значит. Буров, остаёшься за меня. Двоих на наблюдение. Одного сюда, другого к повороту. Не к самому дому. Смотреть подходы, не высовываться. Остальным отдыхать по очереди.
— Штурмовать пока не будем?
— Пока не будем.
Старший сержант кивнул. На лице у него ничего не изменилось, но плечи чуть опустились.
Санитар оторвался от Савельева.
— Вам к капитану или к врачу?
— Начну с капитана.
— С врача лучше.
— Как тебя зовут?
Он несколько секунд смотрел на меня.
— Михаил.
Миша. Я вспомнил его руки: большие, с короткими ногтями. Вспомнил, как он растирал ладони на холоде. Когда это было, не знал.
— Голова, — сказал я, коснувшись каски. — Некоторые вещи вылетели.
— Заметно. Поэтому и говорю: к врачу.
— Найду, кто Савельева примет. Ты пока с ним.
Миша подтянул ремень сумки.
— Если опять вырвет, остановитесь. Если упадёте, пусть не трясут и не ставят на ноги. Лечь на бок. Осипов, слышал?
Связной кивнул.
Я вышел из двора, так и не получив разрешения уйти. Одобрение Миши, судя по всему, нам в ближайшее время не светило.
***
Дорогу Осипов выбирал долго.
У первого пролома остановился, прислушался и повёл меня обратно. Во втором дворе нас не пустили свои. Из подвального окна высунулась винтовка, затем лицо в грязных бинтах.
— Куда?
— К ротному, — ответил Осипов. — Здесь проходили.
— Больше не пройдёте. В конце улицы фриц.
— Когда?
— Пока вы гуляли.
Мы обошли этот квартал через две квартиры. У одной стены не было, другая сохранила даже дверь между комнатами. На дверной ручке висела дамская сумочка. Из неё торчал гребень.
Я зацепил сумочку плечом. Она упала. Поднимать не стал.
