Черкес. Книга 2

— Как же их сечь будут? – удивился кто-то рядом.

— Не будут их сечь. Их на позор выставили. Сейчас зачитают про лишение прав и состояния. Обычная процедура перед ссылкой на каторгу, – последовал ответ местного знатока.

Я развернулся и стал выбираться, не обращая внимания на возмущенные крики. Смотреть на эту гнусность у меня не было сил.

Глава 5. Человек в большом городе.

«Что же ты за город такой, Одесса? Как мне тебя раскусить?» – думал я, пробираясь вниз по балке, рискуя сломать себе шею. Овраг густо порос кустарником. То и дело попадались промоины и ключи с бьющей из-под земли водой. Меж них петляли тропинки, образующие, как арабески, причудливый узор линий.

Стычка с чумаками и позорные столбы, как ушатом холодной воды, смыли мои первые восторги от встречи с привычной картинкой европейской цивилизации. Макароны, понимаешь … С чего я решил, что красивые фасады домов и греческая таверна – достаточные примеры, чтобы посчитать Одессу раем? Совсем не в то время я в нее попал, не стоит забывать, что на дворе лишь закончилась первая треть 19 века. Может, и к лучшему, что город снова превратился для меня в пусть красивого, но опасного зверя.

И мне требовалось решить, могу ли я себе позволить оставить тут сестру с племянником, как, где и на что они будут жить в большом незнакомом им городе. Мне требовалось больше информации. Первое впечатление часто бывает обманчивым.

Мое возвращение в городок прошло без эксцессов. Только пару раз упал в грязные ручейки, стекавшие к морю.

«Кузьмич» укоризненно покачал головой, оглядев мой стамбульский сюртук. К одесской пыли, въевшейся в ткань, добавились мокрые комочки земли и темные разводы.

— Не извольте, барин, беспокоиться: все вычищу в лучшем виде!

— Ну, какой я тебе барин, дружище! Такая же, как ты, подневольная птица. А ты свое дело знаешь крепко: поверь, лучше тебя помощника по хозяйству я не встречал!

Я не лукавил. Старый солдат, действительно, вел себя как заботливая кумушка. В наших домиках всегда было прибрано, посуда после обеда убрана моментально, постель вовремя заправлена, а одежда вычищена щеткой до почти идеального состояния. Я уж молчу про нашу обувь, к которой Кузьмич относился со священным трепетом. Даже жаль будет с ним расставаться…

Три последних дня карантина пролетели быстро.

Нам предстоял последний осмотр у доктора, а следом – свобода. Все без исключения волновались, опасаясь простудиться в последний момент и задержаться в «санатории» на неопределенное время. Легкий насморк у Яни вызвал массу тревог – даже у наших соседей по городку, которые опасались подхватить от него заразу.

Но все прошло штатно. Мы дали клятву, что не больны и не вступали в контакт с больными чумой: мы с Марией – на Евангелии, Спенсер – на Библии. Доктор дал добро, багаж был получен, и мы снова превратились в обычных туристов, которых ждало знакомство с городом.

Пара дрожек доставила нас до отеля. По дороге мы закупили для Спенсера постельные принадлежности. Он со спокойной совестью отпустил нас, условившись встретиться со мной на следующий день у памятника Ришелье. Мы могли выдвигаться в Красный переулок к Адаше.

Мне было грустно смотреть на сестру: ей пришлось снова облачиться в платье от Фонтона. Кажется, в санаторной пижаме ей было гораздо комфортнее. Я решительно увлек ее в магазин мадам Томазини.

Увы, нас обломали прямо у порога – все по классике, как в фильме «Красотка».

— У меня одеваются лучшие дамы Одессы! – с трудом выговаривая русские слова, заявила нам мадам. – Убирайтесь, не распугивайте мне клиентуру!

Пришлось потыкаться в несколько магазинов. Все оказалось совсем не так просто, как я себе вообразил – да что там самому себе врать, полная хрень вышла из моего плана приодеть Марию.

В одних магазинах нас отказывались обслуживать, сколько бы я не звенел золотом, в других понимали исключительно по-французски, в третьих – не было готового платья: все шилось исключительно на заказ, причем ткань требовалось приобретать у мануфактуристов с Александровского проспекта, а всякую бахрому и прочие бабские финтифлюшки – в лавках на Старом базаре. В итоге, я натуральным образом взвыл!

Нас выручил портной в самом начале Греческой улицы, занимавшийся перелицовкой старых вещей. Он нас уверил, что без проблем подберет Марии все, что угодно.

— Все, что угодно, мне не нужно! – предупредил я, не задумываясь. – И нам не нужны все эти воздушные платья с открытыми плечами. Мадам не станет возражать против строгого наряда порядочной молодой вдовы. Ну, и все, что там положено женскому полу…

Я смущенно замолчал, не зная, как бы поприличнее объяснить.

Мария оставалась безучастной и на помощь мне не пришла. Наоборот, стояла с обреченным видом, словно я ее не в магазин привел, а на публичную казнь. Марш-бросок по Дерибасовской ее вымотал, первые впечатления от большого города – ошеломили. Она явно была не в своей тарелке, теребя ленты капора, будто намеревалась их оторвать.

Но грек сам пришёл на подмогу:

— Не извольте беспокоиться, сударь! Молодой госпоже мы подберем все, что требуется. Оставьте ее у нас на пару-тройку часов – и вы ее, поверьте, не узнаете, когда вернетесь!

Я скептически на него взглянул: хотелось бы все же сестру узнать. Но дискутировать не стал: у меня нарисовалась новая проблема под названием «мани-мани». Мне нужно бежать на биржу.

Грек меня остановил:

— Сударь! Пару минут задержитесь. Вам и самому не мешало бы переодеться. Позвольте, я сниму ваши мерки. Никогда не знаешь, когда пригодится. У вас есть какие-нибудь пожелания?

— Хочу боливар! – тут же ответил я.

Грек понимающе кивнул.

— Такая шляпа ко многому обязывает. Придется вам подобрать что-то подходящее!

Старый разводила! Знаю я все эти штучки торговцев. Впрочем, поприличнее одеться мне не помешает. Но сперва нужно разобраться, на что я могу рассчитывать после размена своего капитала на рубли. Реакция Адаши на мой полуимпериал ни о чем не говорила.

Разыскать биржу труда не составило. Красивое здание под плоской крышей, обсаженное колоннами со всех сторон – в Одессе, вообще, к колоннам относились с пиететом – нашлось в конце Приморского бульвара. У входа меня встретили мраморные лев и волчица со щитами с мальтийскими крестами – не то охрана, не то грозное предупреждение всяк сюда входящему.

Мне были нужны меняльные конторы и, желательно, консультация опытного финансиста.

Быстро выяснил, что меняют николаевские золотые рубли на серебро исключительно в отделении Казначейства. И в нем я быстро понял, что мои надежды на то, что я богат, имея чуть больше 1000 золотых рублей в виде 211 полуимпериалов, растаяли, как дым.

— Милостивый государь, – просветил меня почтенного вида кассир в поношенном мундире чиновника Министерства финансов, учтиво представившийся Гордеем Симеоновичем, – золотой идет к серебру в соотношении один к одному плюс три процента. Таким образом, за один полуимпериал вам причитается пять рублей серебром и пятнадцать копеек. Будете менять?

Я оторопел. Мне казалось, что золото должно было быть раз в десять дороже. Не велик же капитал приберег на черный день чертов Никос! И остатком в иностранных монетах не стоило обольщаться: за сорок золотых франков давали, как следовало из записи мелом на черной доске у входа, «9.84 руб. сер».

— А если ассигнациями?

— Тут все сложнее. Мы меняем по государственному курсу один к трем с половиной. Но время сейчас неспокойное, грядет денежная реформа и курс серьезно скачет. Разницу в курсах мы называем лажем. И этот лаж может быть как положительным, так и отрицательным. Сейчас выгоднее обратиться к коммерсантам, в частные банкирские дома. Не забывайте, вы – на бирже!

— То есть с обменом серебра на бумажные деньги стоит лучше не спешить?

— Напротив. Вам же выгоднее больше получить ассигнаций, – улыбнулся приятный и отзывчивый чиновник. – Если же доверие населения к финансовой политике Петербурга укрепится, следует ожидать отрицательного лажа. И, соответственно, вы получите за свое серебро меньше ассигнаций.

Конечно, меня, пережившего 90-е, курсовыми колебаниями не напугать. Будто я не помню, как полученные утром «бумажки», к вечеру превращались в малоценную бумагу. Здесь говорят «лаж», а у нас выходила полная лажа!

Но как же не хватает калькулятора! Я принялся подсчитывать, шевеля губами, сколько же я получу серебряных рублей. Прикинуть точно в ассигнациях я даже не решился. Что-то вроде четырех тысяч выходит.

— Вы, как я вижу, человек приезжий, поэтому стоит вас предупредить еще об одной проблеме. С ассигнациями в Империи беда. Очень много фальшивок. Еще Наполеон этим баловался. Будьте аккуратны с обменом через частные руки. И я до конца не понимаю, к чему вам менять полуимпериалы в большом количестве? Золото ходит наравне с серебром.

Тоже верная мысль. Полезный старичок. Видимо, не одни штаны протер, сидя на казенном стуле. Решено; махну не глядя 11 пятирублевиков. Я выложил скромную стопку монет на зеленое сукно стола.

— Орел расправил крылья! – сказал кассир, нежно поглаживая монеты. – 32-й год, хорошая чеканка. Не фальшивка!

Заметив мое недоумение, он добавил:

— На обратной стороне монеты со времен императора Александра крылья у орла не опущены вниз, как раньше. Вот мы и говорим: расправил крылья. Итак, вам причитается 56 серебряных рублей и 65 копеек. Извольте получить.

Он выложил передо мной шесть неполных столбиков и стал отсчитывать медные пятаки.

— Вот вам 13 «масонов»!

— Почему масонов?

— Так крылья у орла опущены, масонский знак. Потому и «масоны»-с.

— Давайте шестнадцать рублей поменяем на ассигнации. Не хотелось бы таскаться с грудой серебра в карманах. Не стану из-за такой мелочи бегать по меняльным конторам в поисках курсовой выгоды.

— Ах, молодость, молодость! Для вас же сказано: копейка рубль бережет. Вы же, вроде, уже не юноша, чтоб проявлять подобное легкомыслие. Наверное, и детки уже есть? Впрочем, дело ваше, – он быстро пересчитал все на счетах и выдал мне пачку ассигнаций. – Ровным счетом – 56 рубликов. Эк, у нас с вами кругло вышло!

Я и сам удивился, как так ловко получилось: сперва – 56 рублей серебром, теперь – та же сумма в бумажных купюрах.

— Гордей Симеонович! Вы – человек, много повидавший, на финансах собаку съели. Не просветите меня, как капиталом в пару тысяч рублей можно распорядиться? Мне сестру с племянником нужно как-то устроить.

Старичок расплылся в улыбке: видимо, сейчас оседлает любимого конька.

— Что ж, сударь, давайте подсчитаем. Сперва прикинем возможный доход от процентов на вклады. Выплат по купонам или бонам от частных компаний подсчитать не берусь: тут все, как в нашем казино на бульваре. Ежели в государственные бумаги вложитесь, с тысячи двухсот рублей у вас набежит за год полсотни. То есть, если жить на доход с капитала, для потребной жизни нужно иметь не менее 12 000 рублей на счетах или в государевых бумагах.

Я быстро пересчитал в уме.

— Выходит, можно прилично прожить на пятьсот рублей в год?

— Отчего же нельзя? Коли не транжирить, вина не пить до беспамятства да бережливость соблюдать – вполне возможно. Вот братец мой в Москве живет-с на пять сотенок, а ныне мне пишет: одолжи тыщенку на покупку дома. Он его за полторы сторговал. Домик, конечно, так себе…

— А в Одессе?

— В Одессе, милсдарь, вы и за пять тысяч не найдете. Тут все помешались на недвижимости. Уже под землю зарываются, чтоб место освободить.

— А сколько на год потребно здесь денег?

— Одесса – город богатый. Приезжих много, деньгами сорят. И товары вовсе не дешевы, не взирая на порто-франко. Приличный обед в ресторации выйдет у вас рубля в три. Так что питаемся с рынка: что завезут, то и берем. Опять же вода привозная – до 20 копеек, бывает, ведро доходит!

Я тут же прикинул: Марии на месяц нужно не меньше ста рублей. Получается, с процентов на капитал сестре не прожить, а всех моих денег ей и на пять лет не хватит. Не идти же ей потом в прислуги. Нужен источник стабильного дохода. Придется продавать драгоценные камни и думать, во что вложить деньги. Дааа… задачка не из легких!

Любезно раскланявшись с кассиром и высказав тысячи слов признательности, я вышел на ступеньки биржи. Думы, думы… Думы не отпускали.

Тут меня окликнул старый знакомый, американец Стефенс, с которым мы вместе «чалились» в Карантинном городке.

— Хай, мистер! – приветствовал он меня в американской манере – Как поживаете?

— Коста Варвакис! – представился на всякий случай. – Как-то поживаю.

Янки излучал неподдельный оптимизм, беспрестанно улыбался и производил впечатление человека, знающего почем фунт лиха. Аккуратная бородка, небольшие усы, широкий лоб и умные глаза – одним словом, респектабельный джентльмен, много повидавший, как и его крепкий костюм путешественника.

После пары положенных при встрече банальностей он неожиданно предложил мне пройти в кофейню на бульваре, где был зал с газетами. «Обменяться первыми впечатлениями», — так он объяснил свой интерес к нашей беседе.

В кофейне, действительно, можно было просмотреть газеты. Они были скручены в толстые рулоны и закреплены на палке, чтобы никто не утащил отдельный номер. Эти рулоны с торчащей ручкой размещались в особой стойке, и каждый мог выбрать то издание, которое было свободно.

Но нас газеты не интересовали – куда больше интриговали подробности нашего первого свидания с красавицей-Одессой.

Мне было чем поделиться с американцем, но я уступил ему слово.

— Одесса – совершенно американский город! Она куда больше похожа на наши, чем грустная Европа, погрязшая в Средневековье. Здесь все дышит предприимчивостью! Только что я вышел со встречи с нашим консулом и вице-председателем биржи господином Джоном Ралли. Цифры торговых оборотов, которые он мне привел, поражают. И вот, что интересно: по его мнению, те торговые льготы, которыми обладает город, благодаря порто-франко, скорее мешают, чем помогают делать нормальный бизнес. Кстати, он ваш соотечественник.

— Ралли – грек? – изумился я.

— Истинно так, мистер. И очень успешный бизнесмен, очень … У него конторы по всему миру!

— Как вы считаете, мистер Стефенс, есть ли у меня шансы, обладая скромным начальным капиталом, изыскать здесь возможность для инвестиций?

— Не сочтите за грубость, но боюсь вам будет трудно. Сюда стекаются авантюристы и начинающие бизнесмены со всей Европы – итальянцы, французы, англичане, немцы, поляки, венгры, евреи… Очень большая конкуренция! А все лакомые куски уже поделены между местными семейными торговыми домами. И вам придется толкаться в толпе таких же молодцов у подножия пирамиды, чтобы ухватить свой шанс. А еще ваш язык…

— Что не так с моим языком?

— Русский здесь – для присутственных мест, итальянский – для торговых дел и французский – для высшего общества.

— Ошибаетесь, сэр. Две трети местных коммерческих фирм принадлежат грекам.

— Ралли мне об этом не сказал. Спасибо за уточнение. Наверное, он не желал афишировать свою связь с местной диаспорой. А что вы думаете о месте Одессы в Империи? Мне сказали, что здесь царит особая атмосфера, отличная от остальной России. Здесь не знают суровости крепостного права, а местные правители довольно либеральны.

— Тут я мало чем могу вам помочь. Я такой же путешественник, как и вы, – развел я руками и вернулся к интересующей меня теме. – Будь вы заезжим предпринимателем, в какую область вы рискнули бы инвестировать?

— Хо-хо, мне по сердцу ваш настрой! Вам стоит подумать о переезде в страну, где царит всепобеждающий дух предпринимательства! Лично я – убежденный сторонник транспортных проектов. За ними будущее. Я намерен бросить вызов монополии англичан на морские перевозки между Старым и Новым Светом. Здесь же, в России с ее необъятными просторами, перевозки – это отличный бизнес.

Вот нормально так озадачил меня американец! Что я могу предложить этому городу? Что толку от моего послезнания? Любой авантюрист из Европы мне сто очков вперед даст, ибо я не знаю элементарных вещей, не говоря уже о специальных – коммерческих и финансовых. Готовься я специально к попаданству, приналег бы на исторические книги и инвестировал бы туда, где правят бал нынешние Биллы Гейтсы и Илоны Маски. Или играл бы на местной бирже, снимая сливки, благодаря знаниям котировок на зерно или греческую коринку. Но я не знаю НИЧЕГО!

Я даже не могу толком использовать совет американца. Легко сказать, инвестируй в транспорт! А куда конкретно? Может, в акции Черноморского общества перевозок Одесса-Константинополь? Но Митька мне на «Неве» поведал, насколько неладно дело с пароходами. Сколько аварий и простоев в доках. Как долго строятся в Херсоне два новых паровых корабля для Общества. Не имею я права вкладываться в высокорисковый актив!

Вернулся за Марией к портному в полном раздрае. Мне не подняли настроение даже приготовленные для меня обновки и вожделенный боливар – напоминающий цилиндр, головной убор с широкими загнутыми слегка вниз полями. Еще пришлось отнекиваться от предложенной мне греком трости.

— Без этого аксессуара ваш образ неполный, дорогой Коста! – уверял меня доморощенный Саша Васильев по имени Перикл, навязывая мне свою версию «Модного приговора» образца 1836 года.

— Не привык я с дубиной таскаться, – отбивался я (чуть не брякнул про бейсбольную биту).

— Но это – так элегантно! И можно при случае от собак отбиться!

— Нет уж, увольте! И перчаток мне не надо. Лето на дворе.

— Ну, хорошо. Все равно, вы – красавец! Хоть сейчас – на Бульвары лорнировать дам. Один мой знакомый, весьма близорукий, проделывал этот трюк с такого близкого расстояния, что постоянно нарывался на скандалы. Ха-ха-ха. Взгляните, какую достойную спутницу для Променада я вам создал!

Из-за занавески вышла Мария, вся в чем-то свело-зеленом, с поясом под самой грудью и пунцовая от застенчивости. Неслабое ей выпало испытание после турецких закрытых балахонов и кисеи наряжаться и демонстрировать свою красоту в присутствии постороннего мужчины.

Да, не так я представлял себе безупречной образ почтенной вдовы. Нет, конечно, все было в рамках приличия: шея и плечи закрыты и никаких, слава Богу, мини! Но все же, но все же…

Помолчал, подумал: «какого черта я вдруг заделался ревнителем нравственности и превратился в сурового старшего брата. Чудеса!». Обошел Марию по кругу, застывшую в ожидании приговора, – и выразил свое самое горячее одобрение. С женщинами только так! Иначе потом всю плешь проедят: я, мол, так старалась для тебя, а ты…

Мария тоскливо вздохнула. То ли её утомила многочасовая примерка, то ли наряд ей на самом деле не нравился. Мне некогда было разбираться сейчас с ее настроением – нас Адаша заждалась.

Высыпал портному кучку серебра, он мне на сдачу – серебряные копейки, полуполтинником их окрестив. Это что же выходит? Серебро – на сдачу от серебряного рубля, а медь – от ассигнации? Ай да, старичок, божий одуванчик! Сунул мне «масонов» вместо серебра! Еще и про берегущую копейку серьезно так поучал. Издевался, гад!

Ладно, будем считать, что он комиссию получил за консультацию, а разбираться в монетной системе будем позже. Сейчас нужно поторапливаться.

До Красного переулка было рукой подать. Наша хозяйка ничем не выразила своего недовольства из-за нашей задержки. Наоборот, обрадовалась, будто заждалась. Проводила нас в комнаты на второй этаж одного из домов, что окружали ресторанный дворик по периметру.

— Я решила вам повеселее комнаты выделить, – объяснила она. – Здесь мои тетки останавливаются, когда нас навещают. В комнатах братьев все – как-то слишком по-мужски. Впрочем, Коста может и там устроиться.

— Здесь очень мило, спасибо! – прижал я руки к груди, демонстрируя полное восхищение.

Комнаты и впрямь были хороши. Беленые известкой стены и балки на потолке, голубые внутренние рамы окон с решетчатыми ставнями, на полу и лежанках – домотканые пестрые коврики и много подушек разного размера. Двухкомнатные апартаменты в этностиле – сто евро за ночь, как минимум! Еще бы мне роптать!

Адаша, не заикнувшись о депозите, ушла. Янис – следом. Пацан, засидевшись у портного, потребовал отпустить его погулять. Мы же принялись разбирать свои вещи.

Мария двигалась заторможено. Лицо было напряжено, губы поджаты – вот умеют женщины создать накаленную атмосферу, не проронив ни слова.

— Что? – спросил я резко. Еще не отошел от своих дневных переживаний – все ж таки завел меня Гордей, мать его, Симеонович, гений медной монеты.

— Ничего, – тусклым голосом ответила она, перекладывая в третий раз какую-то вещичку Яни.

— Выкладывай!

Она промолчала, подошла к окну и уставилась на уходящие вдаль крыши.

— Если есть проблема, но ты будешь молчать, мы ее не решим, – начинал раздражаться.

— Мне здесь плохо, – честно призналась она грустным тоном.

— У Адонии?

— Нет, нет. Она замечательная девушка. И комнаты чудесные, словно я домой, на Остров, вернулась, – она развернулась ко мне лицом, на краешке глаза застыла слезинка.

Обнял ее за плечи, прижал к себе, погладил по спине и шепнул на ухо:

— Что же тебе беспокоит?

— Этот город… Он очень большой, – призналась она мне, дыша в грудь.

Класс! Приехали! В Карантинном городке ей было комфортно, а здесь, увидев толпы людей и вереницы экипажей, услышав людское многоголосие и странное поведение отдельных несознательных продавщиц из модных бутиков, она растерялась или испугалась.

— Все будет хорошо. Привыкнешь, – успокоил, не выпуская из своих объятий.

Наши обнимашки прервала Адаша, стремительно влетевшая в комнату:

— Там вашего Яниса поколотили!

Глава 6. Фланер и подкаблучник.

Бросились во двор.

Пока бежали, в голове проносились не самые приятные картинки: племянник весь в крови, лежит на грязной земле, не двигаясь, с разбитой головой.

«Чертова Одесса! – пронеслось ко всему прочему. – Никак не хочет нас принять!» Все это усугублялось непрерывными восклицаниями сестры, вперемешку с её уже громким плачем.

Увиденное меня сразу успокоило. Нет, обязательная для такого рода сцен – можно сказать, классическая триада – присутствовала налицо: Янис был весь изгваздан в пыли, рубаха порвана, из носа течет кровь. Но! Он не валялся в этот момент на земле. Как раз схватил лежавший тут же небольшой камень и швырнул его вслед убегавшей ватаге из четырех шкетов его же возраста, давшей деру при виде взрослых.

— Сучи дети! – заорал он на русском вдогонку брошенному камню.

Я остановился, сложился пополам. Сестра не обратила внимания, бега не замедлила. А вот Адаша с тревогой оглянулась. Я успокоил её взмахом руки. Побежала дальше.

«Ах, «Кузьмич», «Кузьмич»! – я изо всех сил сдерживал себя, чтобы не рассмеяться в голос. – Значит, камень, ножницы, бумага, небо, облака – белогривые лошадки... Не доглядели мы, не доглядели. Хотя, «Кузьмич» вряд ли мог Яниса научить такому. Просто пацан случайно подслушал и запомнил про «сучьих детей».

Я выпрямился и уже спокойным шагом подошел к «полю Куликову».

Сестра уже не плакала. И сейчас, наблюдая за ней, я не мог сдержать улыбки. Все мамы одинаковы. Сколько раз я сам наблюдал такую же реакцию моей мамы, когда возвращался домой в таком же виде, как Янис в данную минуту.

Сестра вертела сыночка во все стороны, допытываясь, все ли кости целы; потом с криками «мальчик мой» прижимала к себе и целовала; потом неожиданно отставляла его и начинала ругать за то, что полез в драку; потом – опять поцелуи; потом – проклятия в сторону шпаны, обидевшей её мальчика. В моем детстве иногда мама еще и подбавляла мне пару-тройку раз по заднице, чтобы я крепче усвоил урок и не лез, куда не нужно, или не связывался, с кем не нужно. Сестра сейчас удержалась – вот и вся разница!

— Пойдем в дом. Неудобно. Вон, уже люди смотрят! – я наклонился к Марии.

На сестру этот довод подействовал. Она, наконец, оторвалась от Яниса, поднялась, взяла его за руку. Пошли в дом.

— Адаша! Его помыть бы надо! – попросил я нашу новую хозяйку.

—Вы идите к себе! – Адаша сразу согласилась, словно была виноватой. – Я сейчас принесу и тазики, и воды.

— Из-за чего подрались? – спросил племянника.

— Грязным турком назвали! – доложил Янис, не то гордясь, не то переживая.

— Как ты это понял? – удивилась сестра.

— Один из них говорил по-нашему.

— По-турецки?

Янис кивнул в ответ.

В общем, все было понятно. Четверо пацанов, греки. Увидели незнакомца. Стали выяснять. Удивились имени. Янис сказал, кто папа, но сам сказал, что грек. Ему в ответ: какой же ты грек, если по-гречески – ни-бе, ни-ме?! Ты – грязный турчонок! Тут и понеслось.

— Больно было? – поинтересовался я.

— Нет!

— Сам успел кому-нибудь врезать?