Партия в молчании

Мэйби Даркс

Партия в молчании

Глава 1. Шёлк

В шахматах кричать бесполезно. Либо ты делаешь ход, либо молчишь и ждёшь, пока тебя съедят.

Два года назад.

Здесь холодно. Как всегда холодно и грязно. Моё тело должно тянуться к теплу, но в горле встаёт комок тошноты. Я уже не чувствую того, что должна бы чувствовать, как обычный человек.

А человек ли я уже? Не знаю. Задаюсь этим вопросом уже несколько месяцев подряд. Что же я должна чувствовать в тёмном переулке, пока лежу под потным, грязным мужчиной, у которого изо рта пахнет хуже, чем в любом месте Нью-Йорка. Ощущаю себя просто телом, которое используют так, как хочет тот, кто платит деньги.

Это весело, правда. Весело смотреть на проплывающие облака, которые я вижу чаще, чем хотелось бы. Где же солнце, которое я так любила всю свою жизнь? От раздумий меня резко выдёргивает звонкая пощёчина. Голова дёргается, и я слышу, как скрипят мои собственные зубы. На языке расползается что-то солёное и липкое — я прикусила щёку. Кровь смешивается со слюной, и мне приходится сглатывать её, чтобы не подавиться. Это закончится. Это скоро закончится.

— Я же сказал смотреть на меня, когда я заканчиваю, — прорычал мне в ухо низкий голос мужчины, который сейчас нависает надо мной, обжигая мою кожу своим грязным и вонючим дыханием.

Я перевожу свои глаза от облачков на лицо этого мужчины. Он смешно дёргается. Я чувствую, как мелкий гравий впивается мне в лопатки, царапая кожу. Это раздражает. Больше, чем сам процесс. Я мысленно считаю эти камешки, чтобы не всматриваться ему в лицо. Один, два, три… Я не чувствую боли. Я уже давно не чувствую боли. Интересно, а этот шрам у него на щеке болит в плохую погоду? Это явно раньше было ножевое ранение, наверное, ему было больно. А должно ли быть больно мне, когда асфальт царапает мне спину? Не помню. Наверное, раньше было бы больно… но я уже просто оболочка для тени того, что раньше было душой.

Он корчится, и от этого на его лице появляется ещё больше морщин, а серые, почти бесцветные глаза немного исчезают под его веками. Это приносит мне облегчение, это всегда означает то, что они заканчивают, и скоро я уже смогу купить себе хотя бы горячую булочку в захудалом кафе напротив этого переулка. Даже сейчас я помню её вкус. Мягкая, тёплая, сладкая, но с щепоткой соли, которая только добавляет вкусовой экстаз. Если только Дэш не найдёт мне ещё одного клиента, ведь он всегда считает, что его девочки могут работать круглые сутки без перерывов и не уставать. Ведь как можно устать от работы шлюхи, верно?

Мужчина с глухим рыком вышел из меня и поднялся на ноги, отряхнув свои брюки и застегнув ширинку. Он бросил на меня последний взгляд, словно это я была грязной и сама заставила его заплатить за секс со мной. Я знаю этот взгляд. Видела его у десятков мужчин до этого. В своих мыслях они оправдывают себя за то, что только что произошло. За то, почему они здесь, с проституткой, а не дома, с женой и детьми. Но это они грязные. Они сами выбирают быть здесь. Они сами выбирают ощущение мнимой власти над чьим-то телом. У таких мужчин практически всегда есть жена, а ещё чаще дети.

Дети, дети, дети… Я тоже когда-то была ребёнком. Но я была брошенным ребёнком, ненужным балластом, грушей для битья злых взрослых, которые работали в моём приюте, а потом в приёмных семьях. Меня перевозили из одного места в другое, из одной страны в другую, но я так и не нашла себе дом. Может, я просто неправильная? Может быть, я делаю что-то не так? Нет… Просто этот мир уже давно сгнил для того, чтобы понять меня. Для того, чтобы принять меня такой, какая я есть на самом деле.

Меня опять вырывают из моих мыслей, но теперь уже это Дэш. Он хватает меня за предплечье и дёргает с асфальта, чтобы я наконец встала на ноги. Теперь моя спина чувствует прохладный ветер вместо мокрого асфальта, который уже нагрелся от моего тела.

— Урод заплатил мне меньше из-за твоего чёртового непослушания, — недовольно и даже раздражённо проговорил Дэш, помогая мне обратно надеть моё платье, хотя это едва ли можно было назвать помощью. — Ты опять начинаешь свои… причуды. Если такое повторится, то будешь постоянно стоять на улице.

Я должна была испугаться? Смешно… Я и так большую часть дня провожу на улице. Этот идиот бы не выдержал и половины того, что я прожила. Странные предпочтения клиентов, но, оказывается, им это нравится. Эта запретность, этот небольшой шанс, что заметят копы и начнутся проблемы. Но этого никогда не происходит, никто никому ничего не запрещает. Никто не заглянет в этот тёмный переулок, никто не заметит того, что происходит. Никто не поможет мне, хотя я уже давно забыла это слово. Его нет в моей жизни и никогда не было. Я всегда справлялась со всем сама. Я всегда сама сохраняла этот огонёк внутри себя, раздувая его, пока его пытались затушить все, кого я когда-либо встречала.

Но я всё равно слегка кивнула на слова Дэша. Даже постаралась сделать максимально виноватое выражение лица, будто у меня ещё остались какие-нибудь эмоции. Хотя нет, эмоции остались… Безнадёжность и принятие. Для меня это единственные эмоции, которые я могу почувствовать. Или это не эмоции? Впрочем, для меня это не имеет никакого значения.

Дэш дал мне десять долларов. Одна бумажка. Гамильтон сейчас смотрит на меня с этой купюры, и я почти представляю, как он сейчас злорадно смеётся. Но я лишь снова киваю и сворачиваю эти десять долларов, сминая их в кулаке, сжимая челюсти сильнее. Они платят больше. Намного больше. Нечестно, что Дэш забирает 99% от прибыли. Но у него мой паспорт, мои вещи и моя жизнь. Мне нельзя возражать. Я пока не смогу противостоять этой несправедливости, которая так усердно пытается потушить мой огонёк жизни. Но это только пока. Я справлялась и с вещами похуже в моей грёбаной жизни.

Я уже отворачиваюсь в сторону выхода из переулка к кафе на углу, как вдруг раздаётся знакомый, отчётливый выстрел пистолета, который слышно даже с глушителем. Я не вздрагиваю, не вскрикиваю. Я уже привыкла к неожиданным моментам, тем более выстрел был не в меня.

Я медленно поворачиваюсь обратно и смотрю на асфальт. Дэш лежит с характерной дырой прямо во лбу. Так ему и надо, ублюдок. Хочу его уже пнуть, как мечтала всегда. Но в переулке раздаётся звук тяжёлых шагов, и я поднимаю взгляд. Мужчина. Нет, мужчины. Опасные мужчины. И все они смотрят на меня.

Я смотрю на них. На него. И впервые за долгое время чувствую, что меня видят. Не тело. Не дыру между ног. Меня. Это напрягает больше, чем ствол пистолета, который всё ещё дымится в его руке.

Глава 2. Кровь

Я не верю в предчувствия. Но когда фигура смотрит на тебя сквозь дождь, это не предчувствие. Это приговор, который еще не зачитан.

Я чёртов наёмный убийца. Моё имя произносят шёпотом в определённых кругах не только в Нью-Йорке, но и во всей Америке. Но уже как три дня меня нанял Винсент Гаттони. Он считает, что если он босс, то может распоряжаться любыми людьми так, как сам пожелает… Да, может, потому я и сижу в его особняке, даже не выходя за территорию, уже 72 часа.

Он нанял меня выявить предателя, крысу, которая пробралась внутрь и вытаскивает его секреты на поверхность. Следить, найти, убить. Это то, что мне нужно сделать. Обычно же я просто убиваю, не считаясь с тем, кто может ещё пострадать. Но Гаттони платит хорошие деньги. Если бы я ему отказал, то он бы нашёл способ меня убедить, даже если, по-моему мнению, у меня нет слабых мест. Не знаю, какой из вариантов меня убедил больше, но один из них меня убедил.

Три дня. Мой ритуал неизменно прост: пью виски, чищу свой пистолет — он же и мой единственный верный друг — и наблюдаю. Наблюдаю за слугами, которые постоянно снуют по каждому углу особняка, за охранниками, которые расставлены по всему периметру, как каменные горгульи. Этот особняк — чёртова крепость. Я даже не представляю, кто в своём уме мог решиться на то, чтобы пойти против Винсента Гаттони. Но по своему опыту знаю — всегда найдутся идиоты, которые решили пойти против системы.

Единственное, чего я не видел, а точнее, кого — жену Винсента. Дарья Гаттони. Её я подозреваю в первую очередь. Очередная жена-трофей, жена-жертва или даже жена, которая повелась на власть, которая её в итоге и погубит. Принцип работает всегда, безотказно и типично. Очередная женщина, обиженная на жизнь и на мужа, который оказался не таким, как она себе представляла, и теперь решила отомстить, извлечь для себя какую-либо выгоду, не думая о последствиях.

Я стою около окна своей комнаты, которую мне выделили на время моего «расследования». В руках, как обычно, стакан односолодового виски, но я не сделал ни глотка. Я наблюдал через окно за садом на заднем дворе. Дождь в Нью-Йорке идет уже четыре дня беспрерывно; никто в здоровом уме не станет выходить из тепла дома без причины. Но всё же я заметил фигуру.

Сначала я подумал, что это какой-то призрак. Присмотрелся, но нет, не призрак… Молодая женщина. Хрупкая, почти призрачная фигура в белой рубашке, которая ей явно не по размеру, и со светлыми волосами, которые доходят ей до поясницы и немного потемнели от дождя. Вот она. Жена Винсента. Действительно выглядит как жертва, потерянная в этом мире крови и власти.

Я не мог чётко рассмотреть её лица из-за расстояния и чёртового проливного дождя, который барабанил по стеклу окна, как набат. Но уже через несколько секунд в сад вышла другая фигура. Винсент. В своём неизменно чёрном костюме от какого-то из итальянских дизайнеров, чьего имени невозможно произнести.

Он подошёл к ней сзади, положив свои руки ей на талию, от чего рубашка на ней слегка задралась, а контуры талии выделились под руками Винсента. Красивая, безусловно красивая.

Я отложил свой тяжёлый стакан в сторону, так и не сделав ни одного глотка, открыл окно и слегка выглянул наружу. Плевать на дождь, от которого волосы стремительно намокали и который скатывался по моему лицу. Теперь я видел ближе и лучше, но они не видели меня. Слишком увлечены друг другом.

Винсент поцеловал её в шею — жест собственника, видный даже издалека. Но я наблюдал за её лицом. Только за её лицом. Не улыбнулась, не подалась навстречу поцелую, но и не отстранилась. Странно. Подозрительно.

В её глазах, серых или голубых, я не мог рассмотреть цвет… что-то знакомое. Безнадёжность? Нет. Принятие? Нет. Отвращение? Точно нет. Пустота. Ни единого проблеска взаимности на действия Винсента. Она предатель. Я уверен в этом на 95%. На 100% в моём деле не может быть уверен никто, а я был лучшим.

Странно для женщины её типа: они хотя бы чувствуют отвращение или вину, а она — абсолютная пустота в самом извращённом её проявлении. Я нашёл зацепку, крючок, за который можно было зацепиться. Я должен был отвести взгляд, закрыть окно и начать копать под неё глубже. Но я не сделал ничего из этого. Наоборот, я слегка прищурился и наконец разглядел её глаза. Голубые, даже слишком голубые. Казалось, они могли заменить чистое небо в этом загрязнённом городе.

А затем произошло то, чего я совсем не ожидал. Она слегка повернула голову и посмотрела на меня, словно видела меня всё это время. В её глазах вспыхнуло что-то, что я не смог и не успел рассмотреть, проанализировать. А затем, словно ничего не произошло, она повернула голову к своему мужу и наконец слегка улыбнулась, всего лишь одними уголками губ. И теперь я уже не был уверен, улыбается ли она своему мужу или… мне.

Я резко отвёл голову обратно в комнату и с усилием закрыл окно. Я провёл рукой по своим мокрым волосам, но в моей памяти вновь и вновь появлялся этот взгляд. Эти глаза цвета чистого неба, которые смотрели прямо на меня. Я взял в руку стакан, сжимая его крепче, чем нужно было, и выпил весь виски одним глотком. Но даже это не помогло мне избавиться от этих глаз.

Она, может, и была предателем, но что-то мне подсказывало — инстинкт, отработанный годами, или чёрт знает что — эта девушка была не так проста, как я думал о ней.

Её глаза… Глаза, глаза, глаза.