Попаданец. Спецотдел НКВД. Дело 1: Деревня, которой нет на карте

Alec Drake

Попаданец. Спецотдел НКВД. Дело 1: Деревня, которой нет на карте

Пролог. Черный ворон

22 июня 1941 года. 04:15. Где-то над Западной Белоруссией.

Небо горело.

Я видел это даже сквозь закрытые веки — оранжевые сполохи, прошивающие темноту изнутри, как кровь под кожей. Гул моторов «Юнкерсов» вливался в черепную коробку, заполняя её свинцом. Где-то ниже, за бортом, умирал рассвет — но не от солнца, а от огня.

— Три минуты! — рявкнул в спину старшина. — Приготовиться!

Двадцать парней в брезентовых комбинезонах поднялись со скамеек. Кто-то крестился, кто-то матерился, кто-то молчал, глядя в пол. Я — лейтенант Игорь Воронов, выпускник разведшколы, двадцать шесть лет, — должен был стать одним из них. Первый боевой вылет. Первый прыжок в тыл врага. Первая настоящая война.

Парашют за спиной казался чужим. Я проверял его трижды, но руки всё равно тянулись — проверить ещё раз. Как будто от этой проверки зависело что-то большее, чем просто раскрытие купола.

— Пошёл! — дверь отъехала в сторону, в лицо ударил ветер.

Я шагнул в бездну.

Падение длилось недолго. Или вечность — тут не разберёшь.

Сначала всё было правильно: ревущий поток воздуха, инстинктивное желание схватиться за что-нибудь, счёт до трёх, рывок вытяжного кольца. Купол должен был раскрыться. Он не раскрылся.

Вместо знакомого хлопка над головой — тишина. Абсолютная, невозможная тишина. Ветер исчез. Моторы исчезли. Даже собственное сердце, казалось, перестало биться.

Я падал в чёрное ничто, и это ничто смотрело на меня в ответ.

Потом — удар.

Не о землю. О что-то твёрдое, холодное, отдающее металлом. Бетон. Я лежал на бетонном полу в полной темноте, и единственным звуком был мой собственный хрип.

— Живой? — голос откуда-то сверху. Спокойный, без эмоций.

— Живой, — выдавил я, пытаясь подняться.

— Хорошо. Значит, не зря ждали.

Вспыхнул свет. Я зажмурился, потом открыл глаза — и не понял, что вижу.

Комната. Низкий потолок, голые лампы под жестяными абажурами, длинный стол, за которым сидели трое. Форма — НКВД. Но не совсем: ни звёзд на петлицах, ни знаков различия. Просто тёмно-синие гимнастёрки и фуражки без кокард. Перед ними — папка. На папке — гриф. Под грифом — моя фамилия.

— Лейтенант Воронов Игорь Андреевич, — произнёс тот, что сидел в центре. — 1915 года рождения. Разведшкола, ускоренный курс. Направление — Западный фронт. Всё верно?

— Так точно, — ответил я по привычке. — Но где я? Что происходит?

Человек в центре — майор, судя по выправке, — откинулся на спинку стула. Лицо у него было усталое. Не от бессонной ночи — от чего-то более глубокого. От знания.

— Лейтенант, — сказал он тихо. — Вы сейчас находитесь в месте, которого нет. Вы никогда здесь не были. Вы никогда здесь не будете. Всё, что вы увидите и услышите, — государственная тайна. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Не понимаете. Но поймёте.

Он открыл папку. На первой странице — фотография. Чёрно-белая, размытая. Деревня. Дома, колодец, дорога, уходящая в лес. Ничего особенного. Обычная русская деревня. Только вот на карте её не было. И людей на фотографии тоже не было — хотя дым из труб шёл, и бельё на верёвке сохло, и колёса телеги стояли в грязи.

— Дело №1, — сказал майор. — Деревня Волчья Грива. Исчезла в ночь на 14 августа 1940 года. Вместе с населением. Сорок три человека. Документы уничтожены. Карты исправлены. Единственный выживший — пастух, который утверждает, что видел, как по улицам ходили мёртвые.

Он закрыл папку.

— Ваша задача — выяснить, что произошло. И доложить лично мне. С этого момента вы — сотрудник Спецотдела. Ваше имя — оперативный псевдоним. Ваша жизнь — расходный материал. Ваша смерть — несуществующая.

Майор встал. Подошёл ко мне вплотную. Посмотрел в глаза — долго, изучающе.

— И ещё одно, лейтенант. Тот пастух, которого мы нашли... Он сказал, что перед тем, как всё началось, он видел в небе чёрную птицу. Ворона. Который летел против ветра.

Он помолчал.

— Ваша фамилия — Воронов. Совпадение? Может быть. Но в нашем деле совпадений не бывает.

22 июня 1941 года. 04:17. Настоящее время.

Я проснулся на скамейке в поезде, идущем на запад. За окном — тот же рассвет, те же сполохи на горизонте. Только теперь я знал: это не сон. Это — прошлое, которое ещё не случилось. Или будущее, которое уже произошло.

В кармане гимнастёрки лежала папка. На ней — гриф. Под грифом — дело №1.

А за окном, в утреннем небе, против ветра летел чёрный ворон.

Глава 1. Воронка

22 июня 1941 года. 03:40. Аэродром под Минском.

До войны оставалось двадцать минут.

Я этого ещё не знал. Никто из нас не знал. Мы сидели в тесном бараке, пропахшем керосином и потом, и слушали, как за стеной механики прогревают двигатели «Дугласов». Двадцать парней из разведшколы, выпуск которых ускорили в три раза — потому что на западе что-то назревало, и все это чувствовали, но никто не говорил вслух.

— Воронов! — старшина ткнул меня в плечо. — Ты что, спишь?

— Нет, — соврал я.

Я не спал. Я смотрел на свои руки и пытался вспомнить, как они выглядели вчера. То же лицо, те же пальцы, та же родинка на левом запястье. Всё правильно. Всё на месте. Только вот память — память вела себя странно. Я помнил 1941 год, как будто прожил в нём всю жизнь. Помнил войну, которую мы выиграем. Помнил, что будет с немцами, с нами, со страной. Помнил даже то, чего знать не мог — например, что через сорок лет люди будут носить в карманах маленькие говорящие коробочки.

А ещё я помнил, что сегодня — двадцать второе июня.

И что в четыре утра начнётся ад.

— Приготовиться! — крикнул кто-то снаружи.

Мы высыпали на лётное поле. «Дуглас» уже стоял на взлётной полосе, моторы ревели, винты рубили воздух. Луна висела низко над горизонтом, жёлтая, как глаз. В её свете трава казалась седой.

— Задача — высадка в районе Гродно, — говорил командир группы, молодой капитан с перевязанной рукой. — Разведка, диверсии, координация партизанских отрядов. Оружие, боеприпасы, рация. Всё ясно?

— Так точно, — ответили мы хором.

Я залез в самолёт последним. Уселся у иллюминатора, пристегнул парашют. Внутри было темно, пахло бензином и горячим металлом. Кто-то рядом крестился, кто-то проверял пистолет, кто-то просто смотрел в стену. Я смотрел в иллюминатор.

Если верить истории, — думал я, — через двадцать минут немецкие бомбардировщики начнут бомбить наши аэродромы. Через час — Киев, Минск, Севастополь. Через неделю — падёт Минск. Через месяц — Смоленск. Через три — Москва будет на осадном положении.

Я знаю это. Я могу что-то изменить.

Но как? Кто мне поверит? Лейтенант без роду и племени, выпускник ускоренного курса, без связей, без доказательств? Если я начну говорить о будущем, меня отправят в психушку. Или в трибунал. Или просто к стенке — до войны такие шутки не проходят.

Самолёт оторвался от земли. Внизу поплыли огни аэродрома, потом — тёмная лента шоссе, потом — просто темнота. Мы шли на запад.

Я закрыл глаза.

Прыжок был неудачным с самого начала.

Когда загорелась зелёная лампа, все поднялись. Дверь открылась, в салон ворвался ревущий ветер. Первые пять человек прыгнули один за другим — короткие тени, исчезающие в ночи. Я был шестым.

Шаг. Падение. Холод. Свист в ушах.

Я отсчитал три секунды и дёрнул кольцо.

Ничего.

Парашют не раскрылся. Точнее — раскрылся, но не так. Купол вышел криво, перекрутился, захлестнул стропы. Меня закрутило, потащило в сторону, вниз — быстро, слишком быстро. Земля неслась навстречу чёрной стеной.

Ну вот и всё, — подумал я. — Вот и конец. Странно, что так рано. В 1941-м я должен был погибнуть под Москвой. Или в 1942-м — под Сталинградом. А погибаю сейчас, в первом же прыжке. Какой глупый, бессмысленный конец.

Но перед смертью — это чувство. Как будто что-то тянет меня вниз. Не гравитация. Что-то другое. Что-то живое.

Я не успел додумать. Земля была слишком близко.

И тут — тишина.

Очнулся я на бетонном полу.

Холодном. Твёрдом. Настоящем. Я лежал на спине и смотрел в потолок — низкий, серый, с голыми лампочками под жестяными плафонами. Одна из них мигала, вторая горела ровно, третья была разбита. Вокруг — тишина. Ни ветра, ни моторов, ни выстрелов. Только собственное дыхание и стук сердца.

Я жив.

Эта мысль была первой. Вторая была: где я?

Я попробовал подняться. Получилось со второй попытки. Тело болело, как будто меня били — но ничего не сломано, ничего не порвано. Парашют исчез. Комбинезон — тот же, в котором я прыгал. Пистолет в кобуре. Нож в сапоге. Документы во внутреннем кармане.

Комната была пуста. Ни окон, ни дверей — только одна, в дальнем конце, металлическая, с круглым колесом, как на подводной лодке. Свет шёл откуда-то из щелей, но откуда именно — непонятно.

Я подошёл к двери. Положил руку на колесо.

Оно повернулось само.

За дверью был коридор. Длинный, освещённый теми же мигающими лампами. По обе стороны — двери, одинаковые, серые, без номеров. По полу — кабели, толстые, чёрные, как змеи. В воздухе — запах. Не бензин, не порох, не земля. Что-то другое. Металл, озон, что-то ещё — больничное, стерильное.

Я пошёл вперёд.

Никто не остановил меня. Ни на первом повороте, ни на втором. Коридор изгибался, как кишка, и вёл куда-то вглубь. Иногда я слышал звуки за дверями — голоса, шаги, шорох бумаг. Один раз — что-то похожее на плач. Один раз — что-то похожее на смех.

Где я? Это не фронт. Это не тыл. Это вообще не то место, где я должен быть.

Наконец коридор вывел меня в большую комнату.

Это был зал. Сводчатый потолок, длинный стол, на столе — карты, папки, радиоприёмник. Вдоль стен — шкафы с документами. И люди. Трое. В тёмно-синих гимнастёрках, без знаков различия. Они сидели за столом и смотрели на меня.

Я остановился.

— Лейтенант Воронов, — сказал тот, что сидел в центре. — Наконец-то.

Голос у него был спокойный. Слишком спокойный. Как у человека, который ждал меня здесь. Как у человека, который знал, что я приду.

— Кто вы? — спросил я.

— Майор Громов. Спецотдел НКВД. — Он встал и подошёл ко мне. Высокий, худой, с усталым лицом и глазами, которые видели слишком много. — А вы, лейтенант, теперь работаете на нас.

— На вас? Я не...

— Вы прыгнули с парашютом в 03:58. Купол не раскрылся. Вы должны были разбиться. Но вместо этого оказались здесь. — Он помолчал. — Как вы думаете, почему?

Я не ответил.

— Потому что мы вас ждали, — сказал Громов. — Точнее — ждали кого-то вроде вас. Человека, который не должен был выжить. Человека, который... скажем так, находится не на своём месте.

Он смотрел мне в глаза.

— Вы ведь помните вещи, которых не должны помнить, лейтенант? Будущее? Войну? То, что будет после?

Кровь застыла в жилах.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаете. — Громов улыбнулся, но улыбка была холодной. — Не волнуйтесь. Здесь таких, как вы, не сжигают. Здесь их используют. У нас есть работа, которую могут делать только такие люди. Люди, которые видят то, что скрыто. Люди, которые... пришли оттуда, откуда не приходят.

Он вернулся к столу и открыл папку.

— Дело №1, — сказал он. — Деревня Волчья Грива. Исчезла в ночь на 14 августа 1940 года. Сорок три человека. Ни следов, ни тел, ни документов. Только один выживший — пастух, который сейчас находится в психиатрической лечебнице в Минске. Он говорит, что видел мёртвых, которые ходили по улицам.

Майор поднял на меня глаза.

— Это ваше первое задание, лейтенант. Выяснить, что произошло. И доложить лично мне. Вопросы?

Я сглотнул.

— Один. Почему я?

Громов помолчал. Потом сказал:

— Потому что вы уже умерли, лейтенант. В том мире, откуда вы пришли, вас больше нет. Здесь вы — никто. Человек без прошлого. Идеальный сотрудник для отдела, которого не существует.

Он протянул мне папку.

— Добро пожаловать в Спецотдел, товарищ Воронов. Постарайтесь выжить.

Глава 2. Майор Громов

22 июня 1941 года. 05:47. Бункер Спецотдела. Где-то под Минском.

Папка лежала передо мной на столе. Тонкая — страниц двадцать, не больше. Но тяжесть у неё была такая, будто внутри лежал чугунный слиток.

— Откройте, — сказал Громов.

Я открыл.

Первая страница — та самая фотография. Деревня на холме, река внизу, лес стеной. Дома с резными наличниками, колодец с журавлём, дорога, уходящая в никуда. Всё обычное. Ничего страшного. Но от снимка веяло холодом — даже бумага казалась ледяной.

— Снимок сделан 12 августа 1940 года, — сказал Громов. — За два дня до исчезновения. Фотограф — сотрудник НКВД, капитан Синицын. Он числится пропавшим без вести с той же ночи.

Я перевернул страницу. Следующая фотография — та же деревня, но пустая. Дома на месте, а людей нет. Дым из труб не идёт, бельё с верёвки сорвано, телега перевёрнута. И ни одной живой души.

— Это снимок от 15 августа, — пояснил Громов. — Первая группа, прибывшая на место. Они не нашли ничего. Ни тел, ни следов борьбы, ни признаков эвакуации. Только пустые дома и вот это.

Он протянул мне вторую папку. Я открыл. Внутри — фотография колодца. Обычного деревянного колодца с воротом. Только на срубе, прямо по дереву, были вырезаны символы. Не русские буквы, не церковнославянские. Что-то другое. Круги, спирали, линии, пересекающиеся под странными углами. Я смотрел на них, и у меня начинала болеть голова.

— Что это?

— Никто не знает. — Громов сел напротив. — Эти символы появились на колодце за ночь до исчезновения. Их видел пастух. Он же рассказал, что в ту ночь слышал, как из-под земли шёл гул. Как будто что-то проснулось.

Он помолчал.

— А потом над деревней пролетел чёрный ворон. Против ветра.

Я отложил фотографию.

— Вы сказали, что я умер. В том мире, откуда пришёл. Что это значит?

Громов встал. Подошёл к шкафу, достал графин с водой, налил себе стакан. Пил медленно, не глядя на меня.

— Это значит, что вы здесь не первый, — сказал он наконец. — И, вероятно, не последний. Спецотдел существует с 1934 года. Мы занимаемся тем, что не вписывается в обычную картину мира. Аномальные зоны. Необъяснимые исчезновения. Вещи, которые не должны существовать, но существуют. И люди... люди, которые приходят оттуда, откуда не приходят.

— Приходят? — переспросил я. — Откуда?

Громов поставил стакан.

— Вы помните будущее. Войну. То, что будет после. Вы помните, как выглядит мир через восемьдесят лет. — Он посмотрел на меня. — Как вы думаете, сколько таких, как вы, мы находили за последние семь лет?

Я молчал.

— Семеро, — сказал Громов. — Включая вас. Первый появился в 1934-м. Пожилой мужчина, называл себя учителем истории. Говорил, что пришёл из 1991 года. Рассказывал про то, как страна развалится. Мы его... выслушали. Потом он исчез. Второй — в 1936-м. Молодая женщина, врач. Появилась в аномальной зоне под Смоленском. Прожила три дня и умерла. Вскрытие показало, что её внутренние органы были... не нашими. Не человеческими.

Он замолчал. Я ждал продолжения.

— Третий, четвёртый, пятый — все они появлялись в разных местах, в разное время. Каждый из них помнил будущее. Каждый из них умирал в течение месяца. Или исчезал. Или... превращался во что-то другое. — Громов посмотрел на меня. — Вы — шестой. Или седьмой. Мы сбились со счёта.

— И вы хотите, чтобы я работал на вас? Зная, что умру?

— Мы хотим, чтобы вы работали на нас, — поправил Громов. — Потому что вы уже мертвы. В том мире, откуда вы пришли, вас нет. Здесь вы — единственный, кто может видеть то, что скрыто. Вы чувствуете аномалии. Вы видите то, чего не видят другие. Это не проклятие, лейтенант. Это инструмент.

— Инструмент для чего?

— Для защиты страны. — Громов сказал это без пафоса. Просто, как факт. — Война, которая началась сегодня утром, — это не только танки и самолёты. Это ещё и то, что немцы притащили с собой. Их «Аненербе» — общество по изучению древних знаний. Они ищут артефакты. Открывают порталы. Выпускают на свободу то, что должно было оставаться погребённым. Мы — единственный заслон.

Он вернулся к столу и открыл третью папку.

— Ваша легенда. Лейтенант Игорь Андреевич Воронов. 1915 года рождения. Родители умерли в 1920-м от тифа. Воспитывался в детдоме. В 1938-м призван в армию. В 1940-м окончил разведшколу. Направлен в распоряжение Спецотдела. — Он поднял на меня глаза. — Всё это — правда. Или станет правдой. Документы уже готовы. Люди, которые могут подтвердить, — есть. Ваша прежняя жизнь, ваше прежнее имя — всё это теперь не существует.

— Моё прежнее имя?

— Вы помните, как вас звали до того, как вы попали сюда? — спросил Громов.

Я открыл рот — и понял, что не помню.

Не помню, как меня звали в том мире. Не помню лиц родителей. Не помню, где жил. Помню только войну, будущее, факты, даты, события — но не себя. Как будто кто-то стёр личность, оставив только знания.

— Вот видите, — сказал Громов мягко. — Вы уже забыли. Это пройдёт. Или не пройдёт. Но с этого момента вы — лейтенант Воронов. Только так. Иначе — смерть. Или хуже.

— Что может быть хуже?

Громов не ответил. Он подошёл ко мне вплотную и положил руку на плечо.

— Лейтенант, — сказал он тихо. — То, что вы увидите в Волчьей Гриве, изменит вас. То, что вы узнаете, будет преследовать вас до конца. Но если вы справитесь — вы станете первым, кто выжил. Первым, кто не исчез. Первым, кто остался собой.

Он отпустил плечо.

— Вы готовы?

Я посмотрел на папку. На фотографию пустой деревни. На символы на колодце. На чёрного ворона, летящего против ветра.

— Готов, — сказал я.

Громов кивнул.

— Тогда идите. Машина ждёт. Пастух — в Минске, в психиатрической лечебнице. У вас два дня, чтобы выяснить, что он видел. После этого вы отправитесь в Волчью Гриву.

Он протянул мне руку.

— И ещё одно, лейтенант. Что бы вы ни увидели в лечебнице, что бы ни услышали — не верьте своим глазам. Верьте только инстинктам. Потому что в нашем деле глаза лгут чаще, чем люди.

Я пожал его руку. Ладонь у Громова была холодная.

— И последнее, — сказал он, когда я уже шёл к двери. — Если увидите чёрного ворона — бегите. Не оглядывайтесь. Просто бегите.

Я вышел в коридор. За спиной захлопнулась дверь. Где-то в глубине бункера завыла сирена — глухо, как будто под землёй.

А за окном, если бы оно было, начинался первый день войны.

Глава 3. Устав для мёртвых

22 июня 1941 года. 06:20. Бункер Спецотдела. Кабинет инструктажа.

Комната была маленькой. Три на три метра, не больше. Стол, два стула, на стене — карта Советского Союза, утыканная разноцветными флажками. Красные — обычные воинские части. Синие — аномальные зоны. Чёрные — места, где группы пропадали без следа. Таких было много. Слишком много.

За столом сидел человек в очках. Худой, бледный, с чернильными пальцами и глазами, которые не спали, кажется, лет десять. Перед ним лежала стопка бумаг толщиной с кирпич.

— Лейтенант Воронов? — спросил он, не поднимая головы.

— Так точно.

— Садитесь. — Он подвинул мне один из стульев. — Меня зовут капитан Барсуков. Я веду документацию Спецотдела. Ваш инструктаж — моя головная боль на ближайшие два часа.

Я сел. Барсуков снял очки, протёр их платком и посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, но острые.

— Лейтенант, — сказал он. — Вы попали в структуру, которой официально не существует. В документах Спецотдел проходит как «Отдел специальных мероприятий при НКВД СССР». Но вы и я знаем, что это ложь. Мы занимаемся не мероприятиями. Мы занимаемся тем, что не должно существовать.

Он открыл первую папку.

— Инструкция номер один. Что делать, если вы столкнулись с необъяснимым явлением.

Я приготовился слушать.

— Первое. Не паниковать. — Барсуков говорил монотонно, как учитель, повторяющий материал в сотый раз. — Паника убивает быстрее пули. Второе. Не пытаться понять. Понимание приходит после. Третье. Не вступать в контакт. Четвёртое. Зафиксировать. Записать. Зарисовать. Описать. И пятое — доложить. Всё. Коротко и ясно.

— А если явление агрессивно?

Барсуков посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда инструкция номер два. — Он открыл вторую папку. — Огнестрельное оружие. Обычные пули работают не всегда. Иногда работают. Иногда — нет. Серебро? Не помогает. Святая вода? Не помогает. Огонь? Иногда. Взрывчатка? Зависит от того, с чем имеете дело.

— А что помогает?

Он помолчал.

— Никто не знает точно, лейтенант. Мы работаем методом проб и ошибок. Каждый выживший сотрудник — это источник информации. Каждый погибший — тоже. Мы записываем всё. И на основе этих записей составляем... это.

Он похлопал по стопке бумаг.

— Устав для мёртвых. Так его называют в отделе. Потому что все, кто его писал, уже мертвы.

Я сглотнул.

— Продолжайте.

Час спустя я знал больше, чем хотел.

Аномальные зоны. Территории, где законы физики работали не так, как должны. Где время текло вспять или останавливалось. Где пространство сворачивалось в петли. Где люди сходили с ума или превращались во что-то другое. Таких зон на территории СССР было зарегистрировано тридцать четыре. Двадцать одна — под наблюдением. Тринадцать — потеряны. В них никто не входил уже годами.

Нечисть. Существа, которые не должны существовать. Призраки? Не совсем. Мутанты? Не совсем. Что-то среднее. Некоторые были опасны, некоторые — нет. Некоторые — разумны. С последними можно было говорить. Иногда они отвечали. Иногда — лгали. Но чаще всего — исчезали, как только ты пытался их поймать.

Диверсанты из иных миров. Это было самое странное. Оказалось, что через аномальные зоны в наш мир проникают не только существа, но и люди. Или то, что выглядело как люди. Они приходили из других реальностей, других временных линий, других версий истории. Некоторые были враждебны. Некоторые — нет. Но все они что-то знали. Что-то важное.

— Немцы тоже этим занимаются, — сказал Барсуков, перелистывая страницу. — «Аненербе». Общество «Наследие предков». Они ищут артефакты по всему миру. Тибет, Африка, Южная Америка. И на нашей территории тоже. Их группы уже пытались проникнуть в аномальные зоны под Ленинградом и Киевом. Мы их остановили. Но это только начало.

— А Волчья Грива? Она тоже аномальная зона?

Барсуков помолчал.

— Волчья Грива — другое, — сказал он тихо. — Это не просто зона. Это... разлом. Место, где граница между мирами тоньше, чем где-либо. Таких мест на Земле немного. И одно из них — там.

Он достал ещё одну папку. На ней не было грифа. Только три буквы, написанные от руки: В.Г.

— Это всё, что у нас есть, — сказал Барсуков. — Двадцать три документа. Двадцать два из них — отчёты групп, которые не вернулись. И один — показания пастуха. Фрола Никитича Кузьмина. Единственного, кто видел Волчью Гриву после исчезновения. И выжил.

Я открыл папку. Первый документ — пожелтевший лист с печатным текстом. Донесение. Короткое, сухое, без эмоций. Только факты. Деревня исчезла. Люди пропали. На месте — ничего. Пустота.

Второй документ. Третий. Четвёртый. Все одинаковые. Разные даты, разные подписи, один результат. Группы уходили в Волчью Гриву и не возвращались.

Я долистал до последнего листа. Показания Фрола Кузьмина. Написанные его рукой — кривым, дрожащим почерком.

«Я пас коров за околицей. Вечером. Солнце садилось. Вдруг стало тихо. Птицы замолчали. Собаки завыли. Я посмотрел на деревню — и увидел, что над колодцем стоит туман. Не туман. Дым. Чёрный дым. Он поднимался в небо, и в нём были лица. Лица людей, которых я знал. Они открывали рты, но не издавали ни звука. А потом над лесом пролетел ворон. Большой. Чёрный. Он летел против ветра. И когда он пролетел над деревней — всё исчезло. Дома, люди, дым. Только пустота. И я остался один. Я не хотел смотреть. Но не мог отвернуться. А потом я услышал голос. Он сказал: "Ты следующий". И я побежал. Бежал всю ночь. Утром меня нашли. Я ничего не помню. Только ворона. И голос.»