Заклинание для спасения демона

Лера Ко

Заклинание для спасения демона

Лера Ко

Жизнь в человеческом мире

Часть третья

Заклинание для спасения демона

Once upon a night...

Если ночью не ложиться,

Утром можно не вставать.

В кабинете мне не спится,

Хотя там стоит кровать.

В спальне я пишу упорно,

А на кухне – баловство.

Строг не будь, прости покорно,

Придержи для нас окно.

Мы с подругой моей, музой,

Быстро вещи соберем.

Мы не будем вам обузой,

Чай попьем и вдаль уйдем.

Под окном нас ждет машина –

Может, ты там за рулем?

Нет? Ну что же, нет причины

Плакать. Все переживем.

Если ночью не ложиться,

Утром можно не вставать.

Я желаю вам присниться,

А нам с музой вдаль пора.

Лера Ко

Глеб

В этом окне особенно красиво выглядел рассвет. Сейчас еще не было и шести утра, но небо уже окрасилось алыми полосами с золотистой каймой, и с каждой секундой синева все сильнее заполняла мир. Темные фигуры многоэтажек на горизонте превращались в живых созданий, в большой муравейник, внутри которого пробуждалась жизнь. Я знал, что с семи часов мир заполнится и шоркающими звуками машин, сначала редкими, а затем становящимися все более резкими, громкими. Горизонт станет белым от пушистых облаков, что размажутся по всему небу. Наступит утро. Все проснутся. Начнется новый день их – человеческой – жизни.

Тут я должен был бы сказать, что и моей тоже, но есть нюанс…

Технически я уже был мертв.

Нет, дело вовсе не в той аварии, что устроил для меня демон Михаил, изнывающий от ревности к другой представительнице своего рода. Попрощался с земной жизнью я уже очень давно, когда мне предложили стать ангелом, выдали белоснежные крылья как основную регалию, заперли в раю, обещая бесконечное счастье…

Я пробыл ангелом почти пятьсот лет, прежде чем снова захотел стать человеком.

И только глядя на рассветы в это окно, я вспоминаю о своей сущности. Восход солнца кого угодно пробьет на сентиментальности, вот что я вам скажу. Особенно если это восход в окнах больницы.

Я отвернулся. Мир пробудился. Пора было и мне.

Сегодня я планировал выйти из комы.

– Вы помните, кто вы? Как ваше имя? – осторожно спросил меня мужчина в белом халате. На вид ему было уже за шестьдесят, но хватка, которой он держал меня за руку, якобы проверяя пульс, была железной. Словно он не хотел меня отпускать из этого мира, боясь, как бы я снова не скользнул туда – по ту сторону.

– Да, – тихо произнес я и поразился слабости своего собственного голоса.

– Отлично. И как же? – настаивал доктор.

– Глеб.

– Глеб? А фамилия? Сколько вам лет? Что вы помните последнее? Что с вами случилось?

Мне захотелось застонать и зажмуриться. Обязательно столько вопросов разом? Я сдержал мимику, но, возможно, что-то все же ускользнуло от моего контроля.

– Достаточно пока только фамилии. Не можем же мы вас и дальше называть «Господин Икс», – постаралась пошутить медсестра, решившая прийти мне на помощь.

– Глеб Перов. Тридцать пять лет. Могу я отдохнуть? – выдавил из себя я.

Все захлопотали: что-то бумажное, «давайте лекарства» и «следуйте инструкциям», «я зайду к вам позже» …

– Доктор! – окликнул я старика, уже взявшегося за ручку двери. – В каком мы городе? Ведь это не… Петербург?

Доктор чуть нахмурился.

– Нет, Глеб. Это Заполярье. Разве ты не помнишь?

– Мне снился Петербург, – соврал я.

Что ж, значит, мое проклятье уже начало действовать… Заполярье… Далековато меня зашвырнуло.

***

Самое сильное противоядие всем нашим проблемам (оно же и самый сильный разрушительный элемент) – это наша память. Ложась вечером в кровать и закрывая глаза, мы чувствуем ее бушующий поток. События проносятся мимо нас с разной скоростью, то задерживаясь у краешка сознания, то пронизывая его и касаясь сердца, то заставляют вскакивать и бежать доделывать забытое и незаконченное, то, наоборот, окутывают и убаюкивают, успокаивают и утешают.

Но есть у нашей памяти и целебное свойство: она как оружие, как складной нож, который точно пригодится, если вы продираетесь по жизненным джунглям. Если ты застрял, потерялся, уперся в тупик, то, что вытащит тебя, – это твоя память. Остановись, выдохни, подумай минутку и… хорошенько прокрути в своей голове все возможные события, которые привели тебя сюда, – медленно, спокойно, не залапывая кинопленку и не загибая уголочки фотографий. Наверняка найдется если не ответ на вопрос «Почему?», то косвенные указатели на то, что стоит делать дальше.

Я знал об этом свойстве памяти всегда, и как бы ни были болезненны все воспоминания, которые я копил пятьсот лет, сейчас они мне были очень нужны.

Пятьсот лет багажа.

Тот срок, который я был ангелом.

Я не помнил своей жизни до, не знал, каким я был человеком, как я жил и какими людьми был окружен. Когда ты поднимаешься на небеса, тебя лишают всего лишнего груза, освобождая душу от оков страданий и мук. Я не очень был согласен с такой логикой, мне бы хотелось знать, подсмотреть, хотя бы на минуточку оглянуться и задержаться… Но увы. Я был бессилен и не мог вспомнить своего прошлого, как ни старался. Поэтому решил отныне копить новую память, дорожить ею и обращаться бережно, как с хрустальной игрушкой на елку. Пятьсот лет я жил в Раю, записывал, учился и учил. Служил и слушался, был добрым, полезным, благочестивым и гордым за свой труд, который делал мир если не лучше, то стабильнее и крепче.

Пока я не встретил ее.

Я увидел ее в театре в один очень холодный февральский вечер (как сейчас помню, это был понедельник). Она была одна, хотя уж куда-куда, а в театры не полагается ходить без сопровождения. Нет, конечно, сам-то я был исключением, поскольку мой статус и род деятельности сами по себе уже и компания, и собеседник, и спутник по жизни. Но вот почему же эта девушка была одна, меня, откровенно, удивило. Она села на соседний ряд, вытянув руки и облокотившись на спинку пустующего кресла впереди, наклонила голову, словно задумавшись над чем-то, решительно тряхнула темными волосами, которые так красиво лежали на ее плечах, и погрузилась в спектакль, не замечая ничего вокруг.

Я не помню, о чем была постановка, потому что весь вечер просмотрел на нее: как хмурится, как поворачивает голову, как зябко ведет плечом, как посматривает на часы… Потом свет зажегся, она встала к выходу и так быстро выскользнула из здания театра, что я на какой-то миг потерял ее. Застегивалась она на ходу, не посмотрев ни на свое отражение в зеркале, ни пожелав поправить помаду. Впрочем, что там было поправлять? Она была идеальна!

Я успел выйти вместе с толпой и, стоя на верхней ступеньке, заметил, как она вложила ладонь в протянутую руку другого. Парень раскраснелся (явно долго ждал на морозе), глаза его блестели безумием, которое бывает у тех, кто испытал отчаяние от потери. Ее лицо было таким же, как и во время спектакля, что несколько приободрило меня, хотя не сказать, что я имел право на подобные мысли.

Пару раз меня толкнули выходящие люди. Если вы думаете, что в театр ходят исключительно интеллигенты, которые извиняются за каждый неловкий вздох, то вы ошибаетесь: такие ходят в кино. А пьесы обычно посещают экстремалы, безбашенные, невоспитанные и демонические сущности. Ну и те, кто за ними присматривает.

Я вернулся домой.

Дом – это очень странное название для того места, где я жил, но человеческий язык не такой уж и богатый. Так что мы часто говорим «еду к себе», хотя на самом деле мы в такси по пути к отелю, или говорим «приходи ко мне», имея в виду съемную квартиру, а слишком уж часто говорим «это не мое», когда старенькие родители зовут нас в гости, видя слишком уж редко свое повзрослевшее чадо.

Я вернулся в Рай.

Кстати, подсказать, как добраться?

Конечно же, на… поезде.

На метро.

Многим может это показаться парадоксальным, но в наши края ездят поезда. Лично я их очень не люблю: шумно, гулко, людно, душно, запах машинного масла… Но если вы вдумаетесь во фразу «свет в конце тоннеля», то многие вопросы сразу отпадут. И несмотря на то, что мне не нравился этот вид транспорта, нужно отдать должное его создателю: надежный, ездит всегда без сбоев, достаточно удобно внутри, а в новых вагонах вообще комфорт. Универсальная машина для нижнего мира (земного, реального) и моего дома.

Проездной у меня был, так что очередь в кассу я миновал. На миг мне показалось, что я снова увидел ту девушку, но она-не-она тут же затерялась в толпе на перроне. Почти десять, уже не час пик, но людей в подземке всегда предостаточно. И не только людей.

Ехать долго, но хорошо хоть без пересадок. И я включил музыку в наушниках.

Это была почти что единственная моя страсть в земном мире. Хоть я и не помнил, кем был до переезда и моего нынешнего статуса, мне казалось, что музыка со мной всегда. Сначала она звучала где-то внутри, в душе, в сердце… Потом потребность в звуках стала почти что физической, и я нашел в каком-то магазине человеческий проигрыватель. Все хорошо, но музыка вокруг… А нельзя ли сделать так, чтобы она принадлежала только мне? Наушники – второе гениальное изобретение людей (после поездов, конечно). И с тех пор оно со мной всегда. Ноты снятся мне, и я их записываю, зарисовываю, не в силах сопротивляться музе, которая начинает душить меня, если я отказываюсь творить. Кстати, со мной всегда небольшой блокнот. Он исчеркан моим кривым почерком (что ж, никто не идеален, даже ангел…), но от того, что я знаю, что у меня под рукой инструмент для успокоения беснующегося вдохновения, моя жизнь порой приобретает новый смысл. Повторюсь, я не знаю, кем был в прошлой жизни, но почти уверен, что музыкантом.

Безусловно, всем интересно, как выглядит Рай. Сколько описаний, сколько зарисовок этого места, все в унисон говорят о том, что это зеленый, цветущий мир, где все благоухает, и все художественные представления усиливаются фантазией каждого, кто добавляет личных деталей… Водопады, реки, птицы поют…

Рай у каждого свой. Никто никогда не скажет, что же точно вы увидите за теми вратами, которые распахиваются, как в старинных фильмах о приключениях, перед путниками, заблудшими и отчаявшимися. Но я могу сказать вам одно: вы его уже видели. Хоть раз в жизни то, что ждет вас после жизни, приходило, являлось вам в снах. Не напрягайте память, все равно не вспомните, по крайней мере, не сейчас. Стоя у порога в тот самый финальный миг, вы воскликнете: «Так я уже видел это место!» и будете правы. Потому что хоть раз во время земного существования завеса приоткрывается, и взору души открывается та дорога, что предстоит ему после. Обладатели кошмаров, задумайтесь, сейчас самое время!

Я когда-то тоже видел свой дом в одном из снов и, скажу вам честно, совсем не удивился. Тот миг, когда мне в грезах явились эти врата, я знал, что это Рай. И был готов к встрече с новым миром. Я бы хотел себя как-то подготовить, но этого и не требовалось. Это как туризм: когда вы приезжаете в экзотическую страну, вы же все равно удивляетесь новшествам и эксклюзиву, хотя читали заранее, а может, даже говорили с теми, кто там лично уже побывал.

Итак, Рай.

Мой мир для меня выглядел несколько иначе, чем картины в стиле Paradise, которые нам предлагает интернет. Во-первых, цвета: никакого зеленого оттенка. Если вы когда-то занимались фотографией, то знаете, что в этом искусстве есть такой фильтр, как сепия. Коричневый оттенок преобладал везде: в каждом здании, строении, многоэтажке и блочном амбаре. Да-да, вы не ослышались. Здесь не было сада, не было зарослей и джунглей. Я жил в райском мегаполисе.

Правда, именно мой дом был как будто бы за городом, так что вокруг меня несколько деревьев и клумб давали возможность дышать чуть легче, чем в центре города, всегда переполненного машинами и забитого денно и нощно пробками.

Обычно я ходил пешком. Если возвращаться из мира людей, то тебя высаживают на станции перед воротами. Они единственный предмет белого цвета. Высокие, словно из камня, они распахивались внутрь и каждый раз – обеими створками, добавляя серьезности: все-таки вы в Рай входите, господа, бесшумно, но внушительно.

Зайти можно было без пропуска, тут, знаете ли, другие критерии проверки «свой – не свой». Внутри ты попадал на привокзальную площадь, откуда можно было на любом транспорте уехать в любую точку мегаполиса. До моего дома было сорок минут пешком, и я предпочитал проделывать этот маршрут на своих двоих и с музыкой в ушах, от которой я никогда не уставал. После метро мне хотелось дышать полной грудью, и я был рад видеть небо над головой, даже если оно и было цвета вельветового пальто.

Мой дом был двухэтажным, но я занимал только три комнаты наверху. Ко мне вел отдельный вход, и к двери нужно было подниматься по железной лестнице, наподобие тех, что в домах прислуги. Мне нравилось такое расположение квартиры, потому что уродливые покосившиеся перила были обвиты плющом, который весной цвел красными цветами… Конечно, у меня все было в коричневых оттенках, но базовое отличие черного, белого, красного, желтого, серого было заметно, как и все градации коричневого. Не знаю, почему мне достался такой оттенок, но про себя я называл этот мир страницами старинной книги, пожелтевшими от времени и мудрости.

Я почти никогда не видел других жильцов этого дома, но всегда слышал, что я не один. Вот играет радио, вот по утрам варят кофе, вот развешанное белье и трехколесный детский велосипед, о который регулярно спотыкалась Марго.

Марго

Кстати, Марго. Она была моей подругой, с которой я познакомился почти сразу, как сюда попал. Вообще-то именно она жила в этих трех комнатах до меня, а потом решила переехать, выбрав в качестве нового жилья квартиру с видом на реку. В день, когда мне нужно было забрать ключи, я пришел чуть раньше назначенного. Во дворе все было ровно так же, как и по сей день: коричневые стены, плющ, развешанное белье, велосипед, приоткрытые двери к соседям и развевающиеся занавески. Было лето, окна настежь: где-то телевизор, где-то радио… Этот двор жил отдельно от мегаполиса, шума и вечной суеты.

Марго вышла из дверей и спустилась по металлической лестнице, которая клацала при каждом ее шаге.

– Нашли адрес? Отлично. Вот ключи…

Я послушал все о квитанциях, об утеплении окон зимой, о старом замке, который надо сменить, но тогда нужно не забыть отдать запасной ключ соседке, о том о сем…

Повел носом, вдыхая запах своей новой жизни. Не страшно, не больно, не жаль.

– Волнуетесь? – Марго ободряюще коснулась моего плеча.

– Немного, – согласился я и добавил: – А что это вообще за место?

Марго немного удивилась.

– В каком это смысле? Это… Рай.

Я рассмеялся. Это звучало так глупо и так банально, будто бы эта девушка каждый день говорила всем, что она в Раю.

– Нет, именно это – двор, дом… Это все похоже на какую-то… базу отдыха. Да, точно! Я помню, мы с родителями ездили. На речке был именно такой дом: не то амбар, не то сарай, второй этаж закрыт, хотя мне всегда ужасно интересно было заглянуть именно наверх, но меня ругали и не разрешали бегать по железной лестнице. И именно так там вился плющ, давая летом такие желто-зеленые шишечки, пахнущие хмелем, пылью и каникулами. Белье развевалось на ветру, и я грезил, что это парус, который мы утром поставим на лодку и поплывем вниз по реке, как раз той самой, на которую мы приехали. Красота-а-а!.. А по вечерам солнце красиво золотило мир, придавая ему оттенок… да прям как сейчас… сепия.

Марго склонила голову и чуть улыбнулась. Именно тогда я узнал, что мы не можем ничего помнить из прошлой жизни, и что рай у каждого свой. Для меня этот дом был фотокарточкой из моего счастливого детства, и я мог только догадываться, почему же именно этот эпизод из моей потенциальной памяти так отпечатался у меня в душе, что я принес его с собой даже сюда.

Правда, не все так идеально было в этом дворе.

Однажды я проснулся от странного чувства, будто свербит в ушах, в голове, в глазах, в душе… Будто у меня одна большая аллергия. Что-то звало меня, и писк, который резонировал в этом мире, был похож на тот, что иногда слышу перед заданием. Обычно после такого я одеваюсь и иду в офис, зная, что меня в ближайшее время отправят на землю. Но в тот раз все было как-то… неправильно. И что именно, я не мог понять сразу.

Закрывая уши руками, я скатился вниз во двор. Как был, босой, в одних штанах. Все вращалось вокруг меня, мир то обретал четкость, то плыл перед глазами, звуки усиливались и отдалялись, как пчелиный рой, и мне было больно так, как если бы все зубы внезапно решили дать о себе знать. Сквозь безумие я увидел, что во дворе произошли перемены: теперь тут был еще и гараж.

Коричневый, даже, скорее, ржавый, низкий и весьма трухлявый классический гараж, очень подходящий для таких стареньких дворов, похожих на те, что бывают на базах отдыха у реки. На воротах я увидел большой амбарный замок, приоткрытый, но висящий на створках.

Крик шел оттуда.

Я подошел ближе, раздумывая, насколько разумным было бы его открыть. Вокруг никого, решение принимать только мне.

Дрожащими руками я снял замок, отворил дверцу и уставился на тусклую лампочку у потолка, мерцающую неровным светом, прямо как не-в-Раю.

Внутри находилась она.

Сначала я различил тушу, массивную и внушительную, покрытую белой простыней, как тело в морге. Движения не было никакого, писк стих и стал еле слышен, но меня продолжало трясти. Я сделал несколько шагов, ватными пальцами нащупал край белой тряпки и… одним рывком стянул ее.

Это была машина.

Коричневая, покореженная, ржавая, мокрая, склизкая, но почему-то… такая родная. Стекла выбиты, внутри на сиденье – пачка сигарет, записная книжка, какие-то открытки, кассета, застрявшая в магнитофоне.

Я открыл двери, протянул руку, пощупал все предметы… Полистал странички, все исписанные нотами. Толкнул кассету – заиграла легкая музыка, прерываемая похрюкиванием жеваной пленки.

Я сел за руль, он ложился в ладонь идеально. Мое тело знало, где педали, руки хватались за рычаг на коробке передач, глаза сами смотрели в зеркало заднего вида. Сейчас в нем отражались стены гаража, а когда-то…

Кто? Что? Где? Откуда?..

Я показал машину Марго, которая пришла меня навестить в скором времени, и она долго смотрела на нее, задумчиво кусая губы. Потом словно бы решилась и спросила:

– Ты знаешь, чья она?

– Ты же знаешь, что нет. Моя?

– Твоя.

– Но…

– В этот мир можно забрать только одну вещь из прошлого. Точнее, это она может прийти. Никто не знает, каков механизм, но что-то одно возвращается к своему хозяину, напоминая, предостерегая, помогая, утаивая или вдохновляя.

– Отлично. Значит, из своей земной жизни я забрал в Рай ржавую разбитую машину.

Марго нежно погладила меня по щеке.

– Это все, что ты увидел?

Я покачал головой, показывая, что не понимаю ее намеков.

– Ах да, в твоем мире все в фильтре сепии. У меня картинка более цветная. Пойдем…

Она повела меня в гараж, положила руку на «труп», который я частично снова накрыл простыней.

– Вот здесь, видишь? – она ткнула пальцем в одно место. – Пятна крови на капоте. Два варианта: либо ты кого-то сбил, либо…

– Это машина, которая убила меня, – закончил я ее мысль. А закончил ли? Возможно, эти слова я произнес одними губами.

С тех пор прошло пятьсот лет, а машина все так же стоит в гараже двора дома, где я живу, занимая три комнаты на втором этаже.

С тех пор я стараюсь избегать автомобилей, хожу по возможности пешком, и в день, когда встретил ту самую девушку в театре, сделал все ровно так же, как и всегда по возвращении домой. Сорок минут хода, душ, зеленый чай, распахнул окно и сел листать книжку. Это была та самая записная книжка из машины, и я уже знал каждую выпуклость от ручки, начертившей ноты… Я был музыкантом. И я стал музыкантом в мире людей. Я работал двойным агентом и даже не знаю, как описать, насколько сильнее основной работы мне нравилось мое «прикрытие». Я писал музыку, я жил музыкой, я дышал нотами, я помогал людям, и я горел идеей полнейшей гармонии.

У меня зазвонил телефон именно в тот момент, когда я поднес чашку к губам. Что такое? Скоро полночь!

Меня срочно вызывали в офис. Работа? Сейчас? Не терпит до утра? Иду. Как не иду? Еду? Нет, я пешком! Уже машина?.. Настолько срочно? Да, готов.

Мир был сырым, и мне это очень нравилось. Рай цвел, был умыт, красив, ярок и красочен, хотя я и видел все через фильтр сепии. Я бы с большим удовольствием сейчас прошелся по городу, а не трясся на заднем сиденье служебного автомобиля, который как раз в этот момент зашуршал гравием и ослепил меня фарами.

Впрочем, город и из окна был хорош, освещаемый луной и отражающий все надежды этой вселенной.

Мы доехали быстро, так что на слишком уж романтический лад мне настроиться все равно не удалось.

Здание было высоким, даже не знаю, сколько именно этажей: тридцать? сорок? Я никогда не бывал на крыше. Я никогда не забирался выше той ступени, на которую мне было дозволено подниматься. Я был всегда там, куда меня поставили.

Двадцать третий этаж.

Лифт на двадцать третий этаж всегда шел быстро и мягко, и я даже не успевал сосчитать, сколько же кнопочек было на панели под яркими мигающими лампочками. Двери открывались под громкое «дзынь», и я выходил сразу в холл, просторный, но уставленный вазонами с растениями. Им было хорошо, поскольку света от огромных стеклянных окон во всю стену хватало в каждом уголке этого странного офиса.

В первое время я боялся заблудиться. Почему так много дверей? Как будто они возникали сами собой в самых неожиданных местах. Закутки, лабиринты… И какая же тут внутри архитектура? Здание снаружи было обычным, прямоугольным. Кто же проектировал такое расположение комнат? Да кто ж знает…

Пятьсот лет назад мне дали офис с окном. По правде говоря, куда бы ты ни свернул и в какой бы каморке ни оказался, внутри комнаты всегда будет окно, всегда будет светло, всегда будет какой-нибудь большой горшок с диковинным цветком.

Офис работал круглосуточно. К вечеру свет становился более приглушенным, более мягким, словно входил в ночной режим, но работа продолжала кипеть.

Сейчас же мне не нужно было заглядывать в свой отдел, и я сразу направился в кабинет к начальнику, пересекая широкий коридор, заполненный жужжанием фильтров для рыб в аквариумах. Кто-то мне помахал, кто-то сонно улыбнулся, кто-то отправил документы на печать, поэтому звук жужжания усилился. Эта царившая в офисе атмосфера так гармонично укладывалась в ритм моих широких шагов, что напоминала часть сцены из фильма.

Начальника звали Андрей, но все говорили «шеф».

Сначала меня немного коробило это, но потом и я втянулся. Казалось, шефом он уже родился – это было и статусом, и прозвищем, и фамилией, и отчеством, и маской, и броней на сердце. Он был шеф до мозга костей, и нет смысла описывать внешность этого человека (если он вообще человек), поскольку, когда вы его увидите, и неважно, какая большая будет вокруг толпа, вы сразу поймете: это шеф.

Я постучался.

– Глеб? Приветствую. Готов?

Я всегда был готов, даже по ночам.

– Что требуется?

– Спасти душу.

Конечно же, именно в этом наша работа и заключается.

– Чью душу, шеф? – спросил я.

– Хотел бы я знать… – пробормотал шеф и наконец развернулся ко мне лицом. По его хмурому выражению я понял, что дело ой какое непростое.

Мне протянули бумаги: четыре листа – стандартные анкеты, фото прикреплены сверху справа, как обычно делают на бумагах для отдела кадров.

Я бегло взглянул…

Маша, Влад… а это что?

У меня похолодело в затылке.

Девушка из театра! Это же…

– Алена Маева… – прошептал я, повторяя имя на листе бумаги.

– Это трехсотлетний демон, Глеб. Сможешь избавиться от нее в одиночку?

«В одиночку» было обязательным условием для всех ангелов. Мы не работаем в парах, в тройках, в компаниях, в группах – исключительно сами. Есть только ты и твоя задача, и будь любезен, как говорится.

История была стара как мир, и проста, как пьеса Шекспира. У Вселенной свои законы, и если мы будем продолжать игнорировать знание о необходимости быть добрым, уважать, соблюдать, любить и все прочее, то для нас, жителей Рая, впрочем, как и для наших коллег этажом ниже, существовала еще одна парадигма – забота.