Дело о типографии и живом тексте

Орлов посмотрел на Никиту Прокопьевича.

Никита Прокопьевич смотрел в стену.

Потом сказал:

— Он хочет, чтобы мы сделали то, что вы дома сделали в деле 9. Не закрывать. Сохранять.

— Да, — сказал дракон.

Никита Прокопьевич помолчал.

Потом сказал:

— Я подумаю.

— А что вы можете сделать?

— Я — наборщик. — Никита Прокопьевич посмотрел на Орлова прямо. — И я в этой типографии с семьдесят девятого. И я за неё отвечаю. Вот что я могу сделать: пока я тут, пока цех мой, пока станок стоит — я буду вести книгу. Каждый день. По правилу. И пусть рядом с моей рукой его рука будет. Мы не будем спорить. Мы будем делать вместе.

— А с помещением? — спросил Орлов.

— С помещением — это как в деле 9. Ваша часть. — Никита Прокопьевич кивнул на дракона. — Тут я ничем не помогу. Но я вам скажу: пока типография — работающее дело, никто её не тронет. Стоит остановиться — и её нет.

Орлов посмотрел на дракона. Дракон — на Орлова.

— Пятница, — сказал дракон. — Комиссия в три. Я возьму на себя.

— Хорошо, — сказал Орлов.

Он посмотрел на домового типографии.

Домовой типографии смотрел на него.

— Никита Прокопьевич старший.

— Да.

— Вы согласны?

— Согласен.

Домовой типографии отошёл к окну. Сел на подоконник. Свесил ноги. Взял литеру «Ъ» в руки. И стал смотреть на цех как хозяин, который только что остался хозяином.

Кот Тимофей — впервые за все три дня — встал. Прошёл через цех. Подошёл к подоконнику. Сел рядом с домовым. Не на перила, как в деле 9. Просто рядом. На подоконник.

Они вместе смотрели в цех.

Аким стоял у цинкового стола. Держал лист. Приложил к губам. Подумал. И положил лист обратно — на стол. Не скомканным. Аккуратным.

Он посмотрел на книгу.

Книга лежала на третьей полке снизу. Отдельно.

Орлов сказал:

— Собираемся.

Все двинулись к двери.

Аким не двинулся.

— Аким.

— Я приеду завтра, — сказал Аким. — Я хочу прочитать ещё раз. Другой номер. Настоящий.

— Читай, — сказал Никита Прокопьевич.

Аким кивнул.

Он остался в цехе.

ЭПИЛОГ. Полоса

Через месяц типография не закрылась.

Она не превратилась в музей. Она не превратилась в клуб. Она осталась типографией. Но в ней кое-что поменялось.

Во-первых, типография стала городской исторической мастерской. Это придумал не Орлов. Это придумал Кириллов — тот самый зам по строительству, который подписал дело на Пожарной. Он пришёл в типографию на четвёртой неделе. Постоял у линотипа. Посмотрел на кассу. Спросил: «А она ещё работает?» Никита Прокопьевич сказал: «Работает». Кириллов сказал: «Тогда работайте». И ушёл.

Через неделю пришла бумага: типография получила статус объекта культурного наследия ремесленного значения. Это формулировка такая. Никто толком не знает, что она значит. Все знают, что она спасает.

Во-вторых, типография стала читать. То есть — буквально. Каждую пятницу в цехе кто-нибудь читал вслух. Кто угодно. Мог прийти любой житель Тихогорска, по записи, и прочесть номер, который вышел на неделе. Вслух. От корки до корки. Считалось — так надо. Никто не объяснял, почему. Просто надо. Люди приходили. Читали. Уходили.

В третьих, книгу не спрятали. Книгу поставили на открытую полку — третья, снизу. Её вёл Никита Прокопьевич. Рядом с его записью иногда появлялась другая запись — тонкая, коричневыми чернилами. Никто не знал, кто её делал. Все знали, зачем.

В четвёртых — Аким.

Аким приходил каждый день после школы. Он читал вслух. Он читал не только газеты — он читал книгу. Он читал записи. Он читал форзац. Иногда он останавливался на строке и прикладывал лист к губам. Потом читал дальше.

И домовой типографии — Никита Прокопьевич старший — стал виден. Не всем. Только тем, кто читал вслух. Только тем, кто прошёл через полосу до конца. Только тем, кто не перескакивал. Как только кто-то пытался схалтурить — домовой уходил к себе на подоконник и весь день не выходил.

Первого сентября пришли Орлов и Синичкина.

Они зашли без повода. Просто зашли. Типография работала. Машина крутилась. Линотип грелся. Аким читал вслух что-то из свежего номера. Никита Прокопьевич стоял у касс. Домовой типографии сидел на подоконнике с литерой в руке.

Синичкина прошла по цеху. Подошла к третьей полке снизу. Открыла книгу.

Последняя страница была новая. Коричневыми чернилами.

«Полоса — раздел. Кто читает — тот и оставляет».

Она погладила страницу.

Закрыла книгу.

Поставила обратно.

Она не стала писать в блокнот. Как в деле 9 — не стала.

Орлов стоял у наборной кассы. Смотрел на литеру «Ъ» в третьей ячейке третьей кассы. Литера была на месте. Он её не тронул.

Он подошёл к домовому.

— Никита Прокопьевич.

— Да.

— У нас в отделе на подоконнике появился росток. В деле 9. Через неделю после сноса.

— Я знаю, — сказал домовой. — Мне Фёдор Кузьмич писал. У них переписка. Они оба — хозяева. Они друг друга знают.

— Переписка?

— Да. По тетрадям. — Домовой типографии улыбнулся. — Он в клетку пишет. Я в линейку. Сходится.

Орлов подумал.

Потом сказал:

— Ладно.

И вышел.

За ним — Синичкина.

И только когда они вышли на крыльцо типографии и пошли к машине, Синичкина сказала:

— Александр Иванович.

— Что.

— Он ведь теперь навсегда.

— Да.

— Как Фёдор Кузьмич.

— Как Фёдор Кузьмич.

— А это надолго.

— Да.

Они сели в машину.

Тимофей — на заднем сиденье, на коленях Муромцева.

Муромцев посмотрел на него.

— Тимофей.

Кот посмотрел на Муромцева.

Муромцев сказал:

— Ну что. Нормально.

Кот закрыл глаза.

Муромцев положил руку ему на спину.

Машина поехала.

В отделе номер семь на подоконнике стояли горшки.

Герань. Дубок. Клён. Склянка с солёной водой. Банка с речной галькой. Росток в терракотовом горшке — уже второй по счёту, из дела 9. И рядом — новый. Совсем маленький. В жестяной банке. В земле. Тонкий зелёный стебель. Никто его не сажал. Никто его не поливал. Он рос.

Тимофей зашёл в отдел. Осмотрел подоконник. Осмотрел новый горшок. Сел рядом.

Внимательно посмотрел на стебель.

Стебель стоял ровно.

Тимофей поднял голову. Посмотрел на Орлова.

Орлов посмотрел на кота.

— Принято, — сказал Орлов.

Он открыл шкаф. Поставил на полку новую папку. С надписью: «Дело 10. Заводская, 7. Типография. Тираж, книга, полоса».

Закрыл шкаф.

Взял следующую папку. Пустую. Посмотрел на неё.

Потом спросил:

— А что дальше?

Никто не ответил.

Тимофей — посмотрел в окно.

За окном шёл сентябрь. Падал мягкий тёплый свет. Тихогорск жил, как всегда. Не торопясь. Держась.