Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том II

Бедный виконт д’Отвиль, настоящий мученик, медленно умирал от необходимости притворяться лицемером и зевать на благочестивых собраниях, достоинств которых его распутный ум нимало не ценил. Его тащили туда, переодетого ради покаяния в простолюдина, без парадного кафтана, без красных каблуков и шпаги, а прекрасные волосы были спрятаны под нелепым и отвратительным париком из грубых спутанных прядей; и всё это ради умерщвления плоти.

Эдуар, виконт д’Отвиль, поразительно красивый, остроумный, как бес, и дерзкий, как паж, позволял водить себя в священное собрание, куда являлись монсеньор герцог Орлеанский, двое или трое Ларошфуко, пара Монморанси, затем герцогиня де Бриссак, госпожа де Сен-Симон, господа Лекок, Катр-Су, Карре, все советники Парижского парламента старой закалки, хотя и не столь высокого полёта, как Анжорраны, первые Сегье, Николаи и прочие; наконец, шевалье де Фоллар, гениальный военный и своего рода идиот, когда речь заходила о янсенизме.

Благородную часть собрания поддерживали с десяток докторов Сорбонны, спорщиков по природе и конвульсионеров лишь ради того, чтобы иметь предмет для прений; священники, люди учёные и угрюмые; два или три парижских кюре; две дюжины монахов, нарушавших мир монастырской жизни своими религиозными распрями. Что делать с монастырской жизнью, если не ссориться во имя доброго Бога? Святые отцы были настоящими бесами, когда дело касалось завоевания небес.

Основная масса собрания, подлинное его ядро, состояла из бывших книготорговцев, прежних церковных старост, изгнанных интригами с почётной скамьи, и купцов, живших на ренту после прекращения торговли. В ту пору банкротства ещё не считались почтенным способом распрощаться с публикой, хотя правительства сами не отказывали себе в этом удовольствии; но ведь правительства имеют на это право, а это совсем другое дело. Наконец, приходили экономки, управительницы в хозяйствах аббатов, каноников и холостяков и кухарки; о, прежде всего кухарки, эта низшая полиция мелких хозяйств, эти моралисты самого низкого разбора, среди которых преимущественно набирается армия набожных людей, готовых поверить чему угодно, разносить глупости, ложные слухи, ненависть, собирать материалы для мелочных обвинений против первого встречного, не понравившегося кружку сообщников. Стоило обратить внимание на то, как толпа, наживавшаяся на хозяйских покупках, поняла янсенизм; она с головой бросилась в конвульсии. В ту пору ни один иезуит, пожалуй, не получил бы дружеского бульона даже на самой бедной кухне столицы. Известно, что иезуит тогда был всеобщим любимчиком, непременным украшением кухни и буфетной. Несколько позднее увлеклись спаниелями. Но продолжим.

Можно вообразить, как скука терзала элегантного виконта д’Отвиля, единственного человека своего круга, который находил здесь среди ровесников только приказчиков и рабочих, несомненно весьма достойных людей, но мало с ним сходных. Он зевал... он так зевал в собрании, что возмущал присутствующих, навлекая на себя испепеляющие взгляды аббата Лорана, руководителя малой церкви, увещевания аббата Пюселя, советника парламента, и периодические ссоры с графиней, своей матерью.

Он уже готов был отправиться к Господу от скуки и подавляемых приступов удушья, когда заметил в углу двух очаровательных созданий, которые с такой энергией протестовали против буллы, что назидали всё собрание. Он стал рассматривать их, бродить вокруг них, присматриваться ко всему семейству, а именно к господину Бадуре-отцу, двум его сёстрам, мадемуазель Бадуре, из которых младшей было пятьдесят семь лет, а старшей шестьдесят; к госпоже Бадуре, урождённой Мерливье, появившейся на свет в законном браке секретаря судебной Палаты по налоговым делам, и к мадемуазель Роз и Тонтон, или Туанетте, или Антуанетте; последним двум вместе было ровно тридцать семь лет и один месяц.

У Бадуре только что отужинали; мадемуазель Схоластика, младшая из старших сестёр, светоч дома, сочиняла благодарственную молитву, перемежая её похвалами матери Анжелике Арно и проклятиями Обществу Иисуса, когда в трубе камина раздался ужасный трубный звук. Бадуре при этом неожиданном шуме не знали, наступает ли конец света или какой-нибудь ангел, возвращаясь на небо до закрытия врат, развлекается тем, что угощает честных людей божественной музыкой. Но насколько сильнее стало их удивление, когда из камина послышался также чистейший и звучнейший голос, произнёсший приблизительно следующее:

«Слава в вышних Богу, и на земле мир людям доброй воли. Сим да будет вам ведомо, о Бадуре, столь возлюбленные Господом, что святой Пари завтра в тот же час посетит вас без церемоний. Ему многое надлежит поведать вам относительно буллы; но вы ничего не узнаете, если повторите хоть одно слово из всего сказанного».

«Слава» звучит снова, и труба опять гремит. Собаки воют по соседству, а все соседи либо высовываются из окон, либо выбегают на общую лестницу с подсвечниками или лампами в руках; в огромном доме, где живут Бадуре, царит небывалое волнение; не потому, что кто-либо, кроме заинтересованных лиц, слышал произнесённые слова, но потому, что не услышать куда более громкого призыва воинственного инструмента было невозможно.

Бадуре, хотя среди них и находилось пять женщин с одной головой на всех, в первый день сумели сдержать радость. Всю ночь почти никто не спал. Тысячу раз разглядывали гравированные и гипсовые изображения дьякона Пари и накрепко запечатлели в памяти его непомерный нос и блаженную физиономию. На другой день в его честь выслушали мессу; затем честное семейство, собравшись словно на собор, стало обсуждать, как следует принять достопочтенного дьякона. Решили предложить ему выпить. Купили большую сервелатную колбасу, половину заячьего пирога, майнцский окорок, телячью корейку, ванильный крем, яблочные пончики, бутылку фронтиньянского вина и два больших горшка святой воды, чтобы питьё было достойно остального угощения. Накрыли стол, постелили белое полотно, расставили несколько серебряных предметов; затем при четырёх свечах, освещавших ужин, и ещё двух в канделябрах на камине стали ожидать человека Божия с трепещущими сердцами. Если этот фарс с тех пор повторялся, то лишь потому, что легковерие невежд остаётся неизменным. Несмотря на притязания современников относительно прогресса и просвещения, мы полагаем, что это предание ещё не раз вдохновит обольстителей и воров. Когда дело ограничивается одними обольстителями, беда лишь наполовину беда.

На берегах Сены непогода — обычное дело. В ту ночь дождь лил потоками; ветер свистел с такой силой, что, при некоторой готовности поверить, никто из находившихся в квартире не усомнился бы, что небесный гром возвещает сошествие любимца Божия на землю.

Все как следует принарядились. Четыре незамужние девицы надели платья из гургурановой ткани цвета луговой зелени с жёлтой и красной отделкой, что составляло ужасно кричащее сочетание, однако тётки нашли его великолепным, а племянницы приняли как необходимость. Господин Бадуре был в кафтане из тонкого сукна коричного цвета, с подкладкой льняного серого оттенка, украшенном золотыми бранденбурами, в жилете, переливавшемся серебром и зелёной мишурой, с серебряными пряжками, красных шёлковых чулках с зелёными клиньями и коротких штанах из той же ткани, что и кафтан. Мать семейства носила креповую причёску высотой в восемнадцать дюймов, покрытую газовым чепцом, отделанным кружевами, и голубую пелису из ткани «кенз-сез», подбитую куницей, — наряд, который не раз заставлял вздыхать дородных дам с рынков и улиц Сен-Мартен и Сен-Дени. Каждая особа женского пола сверх того держала в руке «ураган» — разновидность веера чудовищной величины, настоящую переносную перегородку, за которой женщина могла устроить засаду и на время укрыться от чужих глаз.

Бадуре, люди аккуратные, не сомневавшиеся, что на небесах ложатся спать рано, как они сами на земле, назначили прибытие святого на семь часов вечера. Каково же было всеобщее разочарование, когда последовательно пробило семь, восемь, девять и десять часов, а ничто ещё не предвещало ожидаемого посещения небесных духов, ради которых возносились молитвы. Ожидание уже начинало казаться долгим. Приближалось одиннадцать, и все уже опасались, что святой Пётр не пожелал одолжить посетителю отмычку от райских ворот для возвращения обратно и что визит придётся отложить, когда вдруг в наружную дверь квартиры раздалось «тук-тук».

Служанку отпустили ещё засветло. Открывать пошли девушки, и сердца их сильно забились. Кто-то быстро распахнул створку, вошёл, снова закрыл её и сбросил плащ... Двойной крик удивления, восхищения и любви вырвался у двух девственниц при виде не уродливого, печального, тёмного и грязного божка Пари, каким его изображали на портретах, но милого, очаровательного, прелестного лица, стройного, ловкого, гибкого стана и столь свежего, сверкающего наряда из шёлка, газа, цветов и расшитой блёстками ткани, который предстал их взорам.

— Аве, мои милочки! — говорит святой, и нежная улыбка обнажает зубы, настоящие жемчужины; — аве, мадемуазель Бадуре; аве, сударь и сударыня, от моего имени и от имени ваших святых покровителей и покровительниц, которые поручили мне напомнить вам о них.

И вот ему отвечают в соответствии со строгими правилами «Детской и благопристойной учтивости» — книги, тогда весьма употребительной, служившей в Маре руководством по этикету, которую читала, заучивала, обдумывала и комментировала вся почтенная буржуазия, почерпавшая из неё превосходные правила поведения. Дедушка с бабушкой, усадив блаженного дьякона в кресло из трёхцветного лампаса с золотыми гвоздиками, взятое утром напрокат у обойщика напротив, дедушка с бабушкой, говорю я, завладевают беседой и осведомляются о здоровье Бога Отца, Сына, не забывая Святого Духа, госпожи Девы Марии, святого Иосифа и прочих.

Разговор оживляется. Господин Бадуре утверждает, что дорога возбуждает жажду; он предлагает святому Пари выпить, но тот отказывается, поскольку там, наверху, питаются одним лишь ладаном. Значит, угощение совершенно пропадёт даром: такое замечание вырывается у матери семейства, вообще женщины хозяйственной. Между тем все становятся непринуждённее, встают, ходят туда-сюда. Блаженный предлагает девушкам поиграть в «бычью ногу» или в «летает — не летает».

— Как! И в раю в это играют?

— О, Боже мой! Вчера мы со святым Эже и архангелами Рафаилом и Гавриилом сыграли великолепную партию в «чехарду».

— А что там, наверху, — спросила тётушка Схоластика, — говорят о святой Марии Магдалине, святой Марии Египетской и святой Пелагии?

— Э, ну, между собой о них немного судачат.

— Как! И там тоже злословят?

— О, чёрт возьми! Ещё как.

— Как, монсеньор! Неужели в раю бранятся?

— Когда апостолов поблизости нет и они не могут услышать, небесная молодёжь ведёт дьявольскую жизнь.

Госпожа Бадуре желает узнать, сама ли Пресвятая Дева ведёт хозяйство Троицы. Старшая из достопочтенных Бадуре осведомляется, кто одевает святых; исполняют ли приходскую мессу кюре или каноники, а господин Бадуре выражает желание узнать, где там берут хлопчатобумажные ночные колпаки.

У святого на всё есть ответ. В свою очередь он спрашивает, где спят разные члены семьи; наконец, найдя минуту, чтобы поговорить наедине с хорошенькой Роз, сообщает ей, что желал бы жениться на ней и охотно обсудил бы это с нею ночью так, чтобы никто не слышал.

— Увы! — отвечают ему, — это невозможно, потому что я сплю вместе с Туанеттой...

— Что ж! Тогда мне придётся воспользоваться своим правом дьякона.

— Каким же?

— Я могу жениться на двух женщинах, священники — на трёх, епископы — на четырёх или пяти, кардиналы доходят до полудюжины, а папа берёт столько, сколько может; все блага мира ему причитаются, когда он янсенист.

Роз не слишком восхищена этим небесным правилом, поскольку охотно взяла бы себе одного святого целиком, хотя бы он был даже папой; однако ей так хочется стать женой святого, что она соглашается и берётся предупредить сестру к следующей ночи.

В час пополуночи святой дьякон, дабы не заставлять слишком долго бодрствовать святого Петра, обещавшего его дождаться, отправляется на небо.

— Как же вы это сделаете?

— На крыше дома его ожидает облако, — говорит он, — и, чтобы добраться до него, блаженный укрывается плащом, дабы соседки его не увидели; они позавидовали бы чести, оказанной Бадуре, и, если дело получит огласку, дьякон не сможет вернуться. Наконец, он прощается и поднимается двумя этажами выше, чтобы раздеться в снятой им комнате. Он проделал отверстие в дымоходе и накануне через рупор трубил в трубу и говорил.

Маленькая Туанон, как и её сестра, согласилась на брак с дьяконом. Плуту открыли дверь девичьей спальни. Он признался, что сможет торжественно обвенчаться с ними лишь после того, как проведёт пятьсот лет в блаженстве; но пока, по примеру того, как король Людовик XIV поступил с маркизой де Ментенон, он, Пари, заключит тайный брак, столь же действительный, как брак Его Величества.

С этой минуты плут перестал появляться у Бадуре в небесном облачении, а на собраниях старательно маскировался, чтобы его не узнали; но три раза в неделю, глубокой ночью, приходил навещать обеих своих маленьких жён. Дедушка с бабушкой, со своей стороны, не сумели вечно скрывать оказанную им божественную милость. Госпожа Бадуре доверила всё своему духовнику. Мадемуазель Схоластика таким же рассказом заставила сохнуть от зависти двух своих старых подруг-янсенисток. Слух о явлении блаженного Пари, ставшего на небе столь же прекрасным, сколь был некрасив прежде на земле, распространился; одни поверили в его истинность, другие усомнились. Один фанатик написал толстую книгу, чтобы доказать подлинность чуда, и уважение к семейству Бадуре среди конвульсионеров сильно возросло.

Так обстояли дела, когда во время одного из распятий знаменитой сестры Франсуазы Ламбер мадемуазель Схоластику Бадуре толпа вытолкнула совсем рядом с графиней д’Отвиль. Молодой Эдуар не подозревал, что она находится так близко, и, всё время стараясь не попадаться на глаза остальным своим жертвам, так неудачно показался ей на виду, что святая девица, вне себя от радости и счастливая случаем доказать подругам, что она говорила правду, рассказывая о посещении святого дьякона, возвращается к ним и сообщает, что собрание в этот день удостоено присутствия святого Пари. Новость разносится; все перешёптываются, некоторые спорят: Схоластика призывает на помощь родных; и внезапно, в тот самый момент, когда виконт д’Отвиль меньше всего думает о том, что может с ним случиться, аббат Лоран поднимается на кафедру, требует тишины и начинает говорить:

— Да здравствует Иисус! Дорогие мои братья и сёстры, настали времена, когда нечестие будет посрамлено, а мы покроем стыдом этих лисиц, этих прожорливых и хитрых волков, этих повапленных гробов, именуемых иезуитами. Честные люди, приготовьтесь к великому чуду. Небо, тронутое вашими добродетелями, послало к вам одного из своих особо избранных угодников; он здесь, среди нас, он пока скрывается, но это не может продолжаться долго. Заклинаю вас именем святого-святого Сирана, святой-святой матери Анжелики, трижды святого-святого-святого Арно, заклинаю вас, говорю я, святой-святой Пари, примите ваш облик предопределённого к спасению, во утешение верующих и к посрамлению ваших врагов.

— Да! — восклицают все Бадуре, — вот он! Вот он! Воздадим ему почести!

И всё семейство, указывая на виконта д’Отвиля, становится перед ним на колени, за исключением его матери. Кто попался? Наш плут. Он хотел бежать; но как ускользнуть от всё возраставшего восторга этой толпы безумцев?

— Да это мой сын! — кричала графиня.

— Это наш молодой господин, — добавляли два лакея, обращённые госпожой д’Отвиль на истинный путь.

— Рассказывайте другим, — возражают Бадуре, — это святой Пари! Это он явился нам однажды вечером.

— Это он женился на нас, на моей сестре и на мне! — говорит глупенькая Туанон, поддавшись порыву тщеславия.

— Как женился? — спрашивают дедушка с бабушкой и ещё несколько человек.

— Да! Да! — отвечает Туанон, — женился, дожидаясь пятисот лет святости, как покойный король Людовик XIV женился на госпоже де Ментенон, левой рукой.

Это неуместное откровение становилось пикантным, и аббат Лоран, начав подозревать в чуде некоторое плутовство, схватывает молодого человека, уводит его в соседнюю комнату, открывает потайной люк, показывает лестницу и советует спасаться этим путём. Затем, с треском распахнув окно, он возвращается в большой зал и рассказывает, как святой только что отбыл на облаке обратно на небо...

Пока все бросаются в эту вторую комнату, не имеющую видимого выхода, откуда тем не менее исчез разыскиваемый ими персонаж, графиня д’Отвиль, как женщина благоразумная, тоже удаляется. Всеобщий крик единодушен; запевают «Те Деум» и сообща соглашаются, что увидели самого настоящего святого Пари.

С этого дня семейство Бадуре по решению блюстителей нравов больше не появлялось в собрании. Вместо того чтобы укрепляться в вере, оно позволило совратить себя проклятому иезуиту. Девять месяцев спустя обе сестры произвели на свет двух маленьких святых Пари, которых семья д’Отвиль взяла на воспитание: один, повзрослев, стал судебным приставом, другой — аптекарем; в небесном деторождении есть смирение. В конце концов святой Матфей был ростовщиком, а святой Пётр — рыбаком. Нет ничего дурного в причислении профессий к лику святых, если они по случайности честны.

Это приключение, столь дурно устроены человеческие умы, было одним из тех, что всего быстрее привели конвульсионеров к упадку; два или три года спустя уже не было речи ни о блаженном дьяконе, ни о прыжках карпа, ни о помощи, оказываемой ударами поленьев и железных прутьев...

ГЛАВА XXIX

Новый вор. — Пулалье. — Предание. — Крещение отданного дьяволу. — Сорванец. — Превратности его судьбы. — Барон де Кирберген. — Злополучное узнавание. — Похищение. — Благородный поступок. — Жан-Жак и Пулалье. — Епископ и танцовщица. — Честный заём у начальника полиции. — Возвращение имущества госпоже де Бриенн. — Уважение двора к Пулалье. — Аббат де Поттер. — Шуточные убийство и воскресение. — Месть женщины. — Казнь.

Прошло около семи или восьми лет с тех пор, как Картуш, арестованный, преданный суду, осуждённый и казнённый, перестал занимать внимание парижанина, этого цивилизованного султана, которому каждую неделю подавай новые казни, когда вновь распространился слух, будто другой вор, ещё более ловкий, более дерзкий, более необыкновенный и даже более жестокий, нарушает покой парижских улиц. Поначалу не знали ни его имени, ни его привычек. Между тем ужас охватывал разные сословия; ночная стража, лучники в коротких мантиях, конная полиция и французская гвардия уже поднялись на ноги в поисках разбойника.

Наконец его имя прозвучало повсюду; этого столь блистательного вора звали Пулалье: он появился приблизительно между 1730 и 1735 годами; но начнём наши сведения о нём с более раннего времени. Начало нашего рассказа будет весьма романтическим.

В одной деревне на побережье Бретани жил бедняк, человек простодушный и любимый соседями; бесстрашный моряк, весьма набожный, но нищий, как Иов; статная осанка и приятное лицо располагали к нему людей, и все местные девушки с интересом поглядывали на Жака Пулалье; сила его была необыкновенной, а отвага, которую он проявлял в океане, превосходила всякое вероятие.

Подобные качества ценятся во всех странах мира. Среди девушек на выданье одна хорошенькая особенно привлекала взоры нашего молодца как своей миловидностью, так и своим состоянием. Она была богата, по крайней мере в сравнении с подругами; поэтому, чтобы одним словом выразить её телесные и душевные достоинства, а также её достаток, её называли красавицей Изабо Коломбле.

Неподалёку от этой деревни, на морском берегу, на вершине утёса, о который бились волны и который при высоком приливе превращался в остров, жил человек, происхождение которого оставалось неизвестным. Дом, в котором он поселился, издавна пользовался в округе дурной славой. Его знали только под названием Проклятая башня. В этом особняке происходили многие страшные истории, которые пересказывали на вечерних посиделках. Когда-то дьяволы избрали его своим жилищем, и с тех пор утверждали, что никто не может поселиться в нём, не заключив предварительно договора с нечистым. Уединённость места, непрестанное волнение окружавшего его океана, свист ветра, производивший ужасающие звуки, следы молний, не раз избороздивших почерневшие и почти обгоревшие стены; дурная слава этого мрачного жилища, отдалённого от всех остальных домов, возле которого не было ни деревьев, ни цветов, ни зелени, так сильно подействовали на суеверные умы соседей, что проклятый дом сорок или пятьдесят лет оставался без жильцов. Подобные проклятые места встречаются повсюду. Человек проклинает не только человека; надо отдать ему справедливость: иной раз он питает неприязнь и к камням. Художники, которые ничего не говорят против смертной казни, в подобных случаях выступают защитниками наших памятников. Какая-нибудь старая башенка стоит себе некоторое время; затем обрушивается на беднягу, укрывшегося под ней, а оплакивают памятник. Однажды увидели, как какой-то человек бродил по окрестностям, ходил взад и вперёд по берегу и, когда поднялась буря, сел в лодку, вышел в открытое море и исчез.

Разумеется, его сочли погибшим. На другой день его встретили; удивлённые этим, принялись расспрашивать, кто он такой. Узнали, что он купил башню у владельца и поселился в ней. Этим и ограничились сведения, добытые встревоженным любопытством. Откуда он явился? Чем занимался прежде? Это оставалось тайной. Прошло два или три года, прежде чем узнали его имя. Наконец выяснилось, что его зовут Руссар. Это был человек ростом около шести футов, крепко сложенный; ему было около тридцати лет, и лицо его отличалось довольно приятными, весьма выразительными чертами; он был аккуратен и благонравен; как опытный рыбак, он стал человеком значительным в округе.

Никто лучше его не предсказывал погоду и, главное, не умел так хорошо ею пользоваться. Видели, как он держался в море при столь страшной погоде, что все сходились на том, что без договора с Сатаной человек непременно пошёл бы на корм рыбам; он же, однако, возвращался в бухту целым и невредимым. Об этом много говорили. Его это мало беспокоило. Он один во всей общине не посещал по воскресеньям никакой службы. Приходский священник в проповеди дал понять, что он отлучён от церкви. С тех пор соседи прекратили с ним всякое общение; иначе и быть не могло.

Так обстояли дела, когда по деревне разнеслась молва, что славный рыбак Жак Пулалье тронул сердце красавицы Изабо. Вскоре заговорили об их предстоящей свадьбе. Наконец в одно воскресенье, во время большой мессы, местный викарий огласил первое брачное объявление. Парни, собравшиеся на берегу, поздравляли Пулалье, когда увидели приближающегося Руссара. Его появление удивило всех; он с такой же старательностью избегал деревенских сборищ, с какой другие стремились на них попасть. На этот раз он изменил своему обыкновению. Любопытство разгорелось с новой силой.

Незнакомец, казалось, искал кого-то глазами, затем направился прямо к счастливому Жаку, который, опьянённый радостью, пожимал одну за другой протянутые ему руки. Подойдя к нему, незнакомец сказал: — Хозяин Пулалье, так ты собираешься жениться?

— Похоже, что это решено.

— Не более решено, чем то, что твой первенец достанется дьяволу; и это я… я, Руссар, тебе говорю.

С этими словами он круто повернулся и направился к своему одинокому жилищу, оставив слушателей поражёнными его необыкновенной речью, а Пулалье более встревоженным, чем остальных. С того времени этот человек больше не показывался по соседству; и в один прекрасный день он исчез, так что никто не узнал, куда он направился. Мы передали предание, но, вероятно, многое в нём следует принять с оговорками. Отметим только предсказание; оно, по-видимому, достоверно.

Жак Пулалье, суеверный, как деревенские жители вообще и бретонцы в особенности, никогда не забывал зловещих слов этого человека. Его товарищи тоже их не забыли, и когда через год после свадьбы у него родился первенец, все единогласно приветствовали младенца криком: «Отдан дьяволу!» Заметили, что во время крещения новорождённый кричал, извивался, строил ужасные гримасы, а едва его вынесли на свежий воздух, принялся смеяться. Такое весьма часто случается во время священного обряда, который не всегда приходится по вкусу малышам, но на этот раз на это обратили внимание, потому что уже были настороже. Чтобы увидеть подобное, вовсе не обязательно ехать в Бретань.

Судя по предзнаменованию, определившему его призвание, следовало ожидать, что Пьер Пулалье будет уродлив и плохо сложен. Напротив, он был миловиден, проворен, смел; у него были чёрные, блестящие, немного навыкате глаза, белый цвет лица, полный рот зубов и чёрные, от природы вьющиеся волосы; но по своему нраву это был сущий чертёнок; задира, злой проказник, маленький плут, вечно замешанный в ссоры своих сверстников. Если жаловались на разорённый садок у моря или опустошённый заповедник, на фруктовый сад, лишившийся плодов, обвиняли парнишку Пьера Пулалье. Отец сколько угодно мог его бранить, он оставался неисправимым. Думают, будто детей можно воспитать побоями; напрасный труд: они скорее привыкнут к побоям, чем откажутся от того, что им нравится. Дети устраивают своего рода расчёт. Им скорее можно разбить голову, нежели изменить характер; а ярость, в которую вы впадаете, служит им утешением. Но побои — довод, доступный каждому, и потому они не выходят из употребления. Глупцы говорят вам, что именно так их и воспитали; это и без того слишком заметно.