Бизнес-леди замка Лавенбри

Иногда я ловила себя на том, что улыбаюсь — просто так, без причины. Марта однажды заметила это и чуть подняла бровь. Но ничего не сказала. Лизбет — тоже. Иоланта — та просто улыбнулась в ответ. Они знали. Может быть, не всё. Но что-то. И это было хорошо. Потому что они были рядом. И потому что они не лезли. Не спрашивали. Не советовали. Просто были. Как всегда.

Письмо пришло вечером — магвестником, как обычно. Серебристый овал вспыхнул в холле, и из него выпал конверт. Я как раз шла из мастерских — проверяла, как идут заказы, — и остановилась. Подняла. Почерк я узнала сразу — ровный, чёткий, без завитков. Эдвард.

Я не стала читать в холле. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь, села в кресло у окна. Сломала печать. Развернула лист.

«Виктория, — писал он. — Отец поправляется. Лекарь говорит, что опасность миновала. Он ещё слаб, но уже садится в постели, разговаривает, даже ворчит — как раньше. Это хороший знак. Ричард остаётся с ним. Я могу уехать на несколько дней. Если вы позволите — я приеду в замок. Один. Без Ричарда, без отца. Только я. Через несколько дней. Напишите, когда будет удобно. Я жду. Эдвард».

Я перечитала письмо дважды. Потом ещё раз. Отец поправляется. Опасность миновала. Эдвард может уехать. Один. Ко мне.

Я сидела и смотрела на лист. Буквы расплывались — не потому, что я плакала, а потому, что руки дрожали. Я не знала, что чувствую. Радость — да. Облегчение — да. Но и что-то ещё. Что-то, что было похоже на страх. Не перед ним — перед собой. Перед тем, что я могла почувствовать. Что уже чувствовала.

Я встала. Прошлась по комнате. Потом села за стол. Взяла перо, чернила, пергамент. Написала: «Эдвард, я рада, что ваш отец поправляется. Приезжайте. Через несколько дней — хорошо. Комната для вас найдётся. Я буду ждать. Виктория». Коротко. Вежливо. Достойно. Как всегда. Но я знала: за этими словами — больше. Намного больше. Я запечатала письмо и велела отправить с вестником. Потом откинулась в кресле и посмотрела в окно.

За ним темнело. Весна шла. Я не знала, что будет. Не знала, что скажу. Не знала, как буду себя вести. Но я знала: я хочу, чтобы он приехал. Хочу, чтобы он был здесь. Хочу, чтобы он сидел в кресле у камина. Пил чай. Говорил. Молчал. Просто был. Рядом.

Я улыбнулась — сама не заметила, как. Потом встала и пошла вниз — к Эсте, к Джеку. Надо было подготовиться.

Глава 4

Эдвард приехал через четыре дня — как и обещал. Я услышала стук копыт и скрип колёс ещё из гостиной. Выглянула в окно. Карета — та же тёмно-серая, без гербов, — остановилась у крыльца. Из неё вышел Эдвард, а за ним — пожилой мужчина в тёмном сюртуке, с саквояжем в руках. Камердинер. Я видела его впервые, но поняла сразу — по тому, как он держался, как шёл за Эдвардом, как нёс его вещи. Слуга. Преданный. Старый.

Я вышла на крыльцо. Эдвард поднялся по ступеням — усталый с дороги, но с тем же спокойным лицом. Увидев меня, он чуть улыбнулся — уголками губ.

— Госпожа Виктория. Благодарю, что позволили приехать.

— Найр Эдвард. Рады вас видеть. Прошу, проходите.

Он обернулся к камердинеру.

— Это Томас. Он со мной с детства. Если можно — комнату для него. Рядом с моей.

— Конечно, — сказала я. — Эста проводит и вас, и его.

Эста уже ждала в холле. Она повела Томаса наверх — устраивать. Эдвард остался стоять в холле, оглядываясь. Я видела, что он смотрит — на лестницу, на портреты, на свечи, на людей, которые проходили мимо. Он не оценивал. Он просто смотрел. Как в прошлый раз. Как будто хотел понять, чем живёт этот дом. И, может быть, — как я живу в нём.

— Вы голодны с дороги? — спросила я. — Обед готов. Прошу.

Он кивнул, и я повела его в столовую. Стол был накрыт на двоих — я велела подать суп, жареную оленину с овощами, свежий хлеб, сыр, вино. Эдвард ел не спеша, с достоинством, и мы разговаривали — о дороге, о погоде, о том, что весна в этом году ранняя. Он рассказывал об отце — как тот поправляется, как ворчит, как требует, чтобы ему приносили газеты и книги. Я слушала и видела, что он говорит не для того, чтобы заполнить паузу. Он говорил потому, что хотел рассказать. Мне.

После обеда мы перешли в большую гостиную. Я велела подать чай. Мы сели у камина — он в кресло, я в своё, — и разговор пошёл своим чередом. О замке, о мастерских, о заказах, о посуде для императрицы. Он спрашивал — не из вежливости, а потому, что ему было интересно. Я отвечала. И чувствовала, что мне легко. Не потому, что он был сыном герцога. А потому, что он был собой — спокойным, внимательным, честным.

Томас появился через час — тихо, незаметно. Он встал у двери, сложив руки, и ждал. Эдвард обернулся.

— Томас, ты можешь идти. Отдохни. Я здесь не один.

Томас кивнул и вышел — так же тихо, как вошёл. Я посмотрела на Эдварда.

— Он всегда с вами?

— Всегда, — сказал Эдвард. — С детства. Он был моей нянькой, потом — камердинером. Он знает обо мне больше, чем кто-либо. И молчит. Это редкость.

Я кивнула. Потом сказала:

— Он может остаться здесь. В замке. Если вам нужно — на день, на два. Комната есть. Еда есть.

Эдвард посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом. Потом сказал:

— Спасибо. Я запомню.

Эдвард остался в замке на несколько дней — не на один, не на два, а на пять. Он не говорил, сколько пробудет, и я не спрашивала. Просто утром он спускался к завтраку, и я видела, что он здесь. Что он не уехал. Что он остался.

Дни шли размеренно, без спешки. Утром мы завтракали вместе — в столовой, за столом у окна. Он ел мало, но с аппетитом, и мы разговаривали. О том, как спалось. О погоде. О том, что весна в этом году ранняя. Иногда — о делах. Он спрашивал о заказах, о мастерских, о том, как продвигается работа. Я отвечала. Иногда — он рассказывал об отце. О том, как тот поправляется. О том, как ворчит. О том, как требует, чтобы ему приносили газеты. Я слушала. И видела, что он говорит не для того, чтобы заполнить паузу. Он говорил потому, что хотел рассказать. Мне.

После завтрака он уходил — не гулять, не отдыхать. Работать. Он помогал Джеку с бумагами — разбирал счета, проверял списки, составлял отчёты. Он помогал Брану в скорняжной — не потому, что умел, а потому, что хотел. Он держал инструменты, подавал кожу, смотрел, как Бран режет. Тим — маленький ученик — сначала боялся его, потом привык. Эдвард играл с ним в камешки — на полу, в углу мастерской. Я видела это однажды и остановилась. Он сидел на корточках, серьёзный, и бросал камешки. Тим смеялся. Эдвард — тоже. Тихо. По-настоящему.

Он ходил по мастерским — не как гость, а как человек, который хочет понять. Заходил к швеям — смотрел, как Марта кроит. Заходил к художницам — стоял у мольберта Иоланты, смотрел, как она смешивает краски. Заходил к переписчицам — листал книги, которые они делали. Заходил к Розе — держал в руках тарелку, которую она расписывала. Он не мешал. Не давал советов. Просто смотрел. И я видела, что девушки его не боятся. Что они привыкли к нему. Что они даже рады — потому что он был вежлив. И честен. И не смотрел свысока.

Иногда он выходил во двор — с Джеком, с мужиками. Смотрел, как чинят печь для Розы. Как строят новую коптильню. Как чинят крышу на старом флигеле. Он не стоял в стороне — брал инструмент, подавал, держал. Мужики сначала косились — герцогский сын, — потом привыкли. Он был свой. Не по крови — по делу.

Вечерами мы сидели в большой гостиной — у камина. Я — в своём кресле. Он — в кресле напротив. Читали. Или разговаривали. Или молчали. Молчание с ним было не неловким — спокойным. Как будто нам не нужно было говорить, чтобы понимать друг друга. Иногда он рассказывал о своём имении — северном, далёком. О том, как там холодно зимой. О том, как он управляет делами. О том, как мечтает о чём-то другом. Я не спрашивала, о чём. Он не говорил. Но я видела — по его глазам, по тому, как он смотрел на огонь, — что он ищет. Что он хочет чего-то, чего у него нет. Может быть, покоя. Может быть, дома. Может быть, меня.

Однажды вечером мы вышли на крыльцо — подышать. Воздух был сырой, холодный, но свежий. Пахло мокрой землёй и дымом. Эдвард стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на двор.

— Хороший у вас замок, — сказал он тихо. — Живой. Я был во многих поместьях — там тихо. А у вас — шумно, людно, весело. Даже в дождь. Даже в бурю.

— Это не мой замок, — сказала я. — Это их замок. Тех, кто здесь живёт. Я просто… — я поискала слово, — я просто не мешаю.

Он повернулся ко мне.

— Вы больше, чем не мешаете. Вы даёте им место. И работу. И дом. Это редкость. Я не знаю никого, кто делал бы то же самое.

Я промолчала. Не потому, что не знала, что сказать. А потому, что не хотела говорить. Просто стоять рядом. Просто чувствовать, что он рядом. Просто быть.

На третий день он помогал на кухне — чистил овощи. Я застала его за этим занятием и остановилась на пороге. Он сидел на табурете, с ножом в руках, и чистил морковь. Рядом — повариха, которая сначала испугалась, а потом привыкла. Я видела, как она что-то ему говорит, и как он кивает. Как будто делал это всю жизнь. Я улыбнулась и ушла. Не стала мешать.

На четвёртый день он пошёл со мной в деревню — к колодцам, которые мы чистили. Он смотрел, как мужики вычерпывают грязь, как укрепляют стенки. Потом взял ведро и сам вытащил воду. Попробовал. Сказал: «Чистая». Я кивнула. Он посмотрел на меня — долго. Потом сказал: «Вы делаете больше, чем я думал. Больше, чем кто-либо». Я не ответила. Просто пошла дальше. Но я чувствовала его взгляд — на спине. Тёплый. Как рука.

На пятый день он уехал. Утром — после завтрака. Собрал вещи, вышел на крыльцо. Я стояла там. Он подошёл ко мне. Взял мою руку — не для поцелуя, просто взял. Подержал.

— Виктория, — сказал он тихо. — Спасибо. За всё. Я не знаю, когда смогу приехать снова. Отец ещё слаб. Но я вернусь. Обещаю.

— Я буду ждать, — сказала я.

Он кивнул. Потом отпустил мою руку. Сел в карету. Карета тронулась. Я стояла на крыльце и смотрела, как она уезжает. Колёса катились по мокрой дороге, оставляя тёмные колеи. Эдвард выглянул из окна и помахал рукой. Я помахала в ответ.

Карета скрылась за поворотом. Я осталась стоять.

Глава 5

Графиня Лора приехала через несколько дней после отъезда Эдварда — без предупреждения, как всегда. Я сидела в маленькой гостиной и разбирала письма, когда во двор въехала знакомая карета — тёмно-зелёная, с золочёным гербом. Графиня вышла первой, ещё до того, как кучер успел спуститься. Она была в ярко-розовом платье, с лентами в волосах, и улыбалась так широко, что я поняла: что-то случилось. Что-то хорошее.

Я вышла на крыльцо. Графиня уже бежала навстречу — по ступеням, забыв про этикет.

— Найра Виктория! — крикнула она. — Я выхожу замуж!

Я остановилась. Посмотрела на неё. На сияющее лицо. На глаза, которые горели. На кольцо на пальце — я увидела его только сейчас. Золотое. С камнем.

— За Ричарда? — спросила я.

— За Ричарда! — она рассмеялась. — Конечно, за Ричарда! За кого же ещё? Он сделал предложение три дня назад. Я сказала да. Свадьба через два месяца. И я хочу платье. От вас. От Марты. Лучшее. Чтобы все ахнули.

Я обняла её — крепко, по-настоящему. Она обняла меня в ответ. Потом отстранилась и посмотрела на меня.

— Найра Виктория, вы не представляете. Я так счастлива. Я думала, что уже никогда… — она замолчала. Потом сказала тихо: — Я вдова. Молодая. Богатая. Все думали, что я так и останусь одна. Что я буду только танцевать на балах и покупать платья. А Ричард… — она улыбнулась. — Ричард увидел во мне не вдову. Не графиню. Меня. Просто меня.

Я кивнула. Я понимала. Может быть, больше, чем она думала.

Мы прошли в дом. Я велела подать чай. Графиня села в кресло — не в то, где обычно сидел Эдвард, а в другое, — и начала рассказывать. О том, как Ричард сделал предложение. О том, как она плакала. О том, как он сказал: «Я не герцог. Я младший сын. У меня нет ничего, кроме имени. Но я люблю вас». И она ответила: «Мне не нужно ничего. Мне нужны вы».

Я слушала. И видела, что она счастлива. По-настоящему. Не как графиня Лора, которая всегда смеётся и всех веселит. А как женщина, которая нашла своё. Своё место. Своего человека.

Потом она перешла к делу. Как всегда — внезапно, но с азартом.

— Платье, — сказала она. — Свадебное. Белое. Нет, не белое — я вдова. Светлое. Кремовое. Или голубое. Нет, кремовое. С кружевом. С жемчугом. С длинным шлейфом. Марта сможет?

— Сможет, — сказала я. — Марта всё может.

— И ещё — платья для подружек. Для Ирмы, для Софии, для двух других. Четыре. Светлые. Но не такие, как моё. Чтобы я была главной.

— Хорошо.

— И ещё — костюм для Ричарда. Нет, не костюм — камзол. Что-то благородное. Не слишком яркое. Он не любит яркое. Серое. Или синее. С серебром.

— Бран и Марта сделают. Вместе.

— И ещё — сумки, перчатки, кошели. Для меня и для подружек. И для Ричарда. И для его отца. Герцог приедет. Он ещё слаб, но приедет. Он не пропустит свадьбу сына.

Я кивнула. Герцог. Больной, слабый, но приедет. Эдвард рассказывал мне о нём — в ратуше, за портьерой, в ту ночь. О болезни. О страхе. О том, что отец не встаёт с постели. Я не знала, как он сейчас. Но я знала: он приедет. Потому что это — его сын. Его младший сын. Который женится на графине. На богатой вдове. На женщине, которая была замужем за стариком и теперь выходит за молодого. Это был скандал. Но хороший скандал. Такой, который все будут обсуждать. И который все будут праздновать.

Графиня уехала к вечеру — с обещанием вернуться через неделю на примерку. Я проводила её до кареты. Она обняла меня на прощание.

— Найра Виктория, — сказала она тихо. — Спасибо. За всё. За платья. За сумки. За то, что вы есть. Вы — единственная, кто не смотрит на меня как на вдову. Как на графиню. Как на богатую дуру. Вы смотрите на меня как на человека.

Я улыбнулась.

— Вы и есть человек, ваше сиятельство. Просто человек. Который счастлив.

Она кивнула. Потом села в карету и уехала.

К свадьбе Лоры готовились всем замком. Это было не просто платье — это было событие. Графиня хотела, чтобы все ахнули. И мы хотели того же. Потому что это было наше платье. Наше имя. Наш шанс показать, что мы умеем.

Марта взялась за работу сразу — в тот же день, как Лора уехала. Она собрала всех швей, разложила ткани, которые мы отложили для особых случаев — кремовый шёлк, тонкое кружево, жемчужные пуговицы. Я видела, как она сидит над выкройкой — с утра до ночи, — и как девушки шьют, подшивают, гладят. Платье для Лоры должно было быть лучшим. Не просто лучшим — идеальным.

Я приходила в швейную каждый день — смотреть. Марта показывала мне то, что уже готово: лиф, рукава, юбку. Шёлк струился, кружево лежало ровно, жемчуг блестел при свечах. Я видела, что Марта волнуется — больше, чем обычно. Это было её платье. Её работа. Её имя. Она хотела, чтобы всё было безупречно.

— Госпожа, — сказала она однажды, — я думаю, здесь нужно больше кружева. И шлейф — длиннее. Чтобы когда она шла, все видели. Чтобы запомнили.

Я согласилась. Шлейф удлинили. Кружева добавили. Платье становилось всё красивее — и всё сложнее. Но Марта справлялась. Она всегда справлялась.

А потом я подумала: если Лора выходит замуж — я тоже должна быть на свадьбе. Не как гостья. Как хозяйка замка. Как та, кто шил. Как та, кто был рядом. И мне нужно было платье. Новое. Не то, в котором я была на балу. Не то, в котором я была у императрицы. Новое. Своё.

Я сказала Марте. Она кивнула — без удивления. Как будто ждала.

— Госпожа, — сказала она. — Я уже думала об этом. Я хочу сшить вам платье. Тёмно-синее. Или изумрудное. С серебром. Чтобы вы были — как вы. Не как все. Как хозяйка.

Я улыбнулась.

— Хорошо. Шей. Но не такое, как у Лоры. Не свадебное. Просто — красивое. Достойное. Чтобы я могла стоять рядом с ней. И не чувствовать себя… — я поискала слово, — не чувствовать себя меньше.

Марта кивнула. Она поняла.

Платье для меня она начала через неделю — когда платье Лоры было почти готово. Тёмно-изумрудный шёлк, с серебряной вышивкой по вороту и рукавам, с длинной юбкой, которая струилась при ходьбе. Не такое пышное, как у Лоры, — но элегантное. Строгое. Моё. Я видела, как Марта работает — медленно, тщательно, с той особой любовью, которая бывает только тогда, когда делаешь что-то для себя. Для своего человека.

Примерка была за две недели до свадьбы. Лора приехала — в ярко-розовом, с лентами, — и когда Марта вынесла платье, она ахнула. По-настоящему. Громко. Как всегда.

— Это… это… — она не могла найти слов. — Это лучшее, что я видела. Лучше, чем в столице. Лучше, чем у императрицы.

Она надела платье. Оно село идеально — как будто было сшито не по меркам, а по ней. Кремовый шёлк струился, кружево лежало ровно, жемчуг блестел. Лора крутилась перед зеркалом — то так, то этак. Потом обернулась ко мне.

— Найра Виктория, — сказала она тихо. — Я буду самой красивой невестой. Благодаря вам. Благодаря Марте. Благодаря всем.

Она заплакала — не сильно, просто слёзы потекли по щекам, и она вытирала их рукавом. Я обняла её. Марта — тоже. Потом Лора уехала — с платьем, счастливая.

А моё платье было готово через неделю. Я надела его — в своей комнате, перед зеркалом. Тёмно-изумрудный шёлк. Серебряная вышивка. Длинная юбка. Я смотрела на себя и видела женщину, которая три года назад не знала, куда идти. А теперь — стояла перед зеркалом в платье, которое сшили для неё. Для свадьбы. Для жизни.

Глава 6

Я вызвала Джека и Эсту сразу после того, как проводила Лору. Они пришли в маленькую гостиную — Джек с книгой учёта, Эста с папкой. Я показала им кошелёк, который оставила графиня. Тяжёлый. Щедрый. Такой, что хватило бы на многое.

— У нас есть деньги, — сказала я. — И я хочу вложить их в дело. Не в заказы — в производство. Настоящее. Своё. Я хочу построить новый флигель. Не для жилья — для работы. Гончарную мастерскую и стеклодельню.

Джек чуть поднял бровь. Эста замерла.

— Гончарную? — переспросила она. — И стеклодельню?

— Да. Роза делает посуду, но она одна. С ученицами. И она работает с готовой глиной, которую мы покупаем. А я хочу, чтобы мы делали всё сами. От начала до конца. Добывали глину, месили, формовали, обжигали. И стекло — тоже. Посуда, окна, бутылки, украшения. Это — редкое ремесло. В наших краях его почти нет. Если мы наладим — заказы пойдут со всей империи.

Джек записал. Потом спросил:

— Госпожа, вы понимаете, что это — большое дело? Печи для обжига, горны для стекла, станки, инструменты. Нужны мастера. Нужны люди, которые умеют. У нас таких нет.

— Знаю, — сказала я. — Поэтому мы будем искать. В городе. В столице. Где угодно. Найдём гончара. Найдём стеклодува. Привезём сюда. Заплатим. Дадим дом, работу, жалованье. Они научат наших.

Эста кивнула — медленно, обдумывая.

— Где строить? — спросила она.

— За рекой, — сказала я. — Там глина. Я видела — берег обрывистый, глина выходит на поверхность. И вода рядом. И место есть — пустое, за старым садом. Можно поставить флигель. Не жилой — производственный. С печами, с горнами, с большими окнами. Чтобы дым не шёл в замок. Чтобы работа кипела.

Джек записал. Потом сказал:

— Я найду мастеров. Гончара — в городе, у нас есть знакомые. Стеклодува — сложнее. Их мало. Может быть, в столице. Через императрицу. Или через баронессу. Она знает всех.

— Спроси, — сказала я. — И ещё — начни заготавливать материалы. Кирпич, камень, дерево. Печи — из кирпича, с глиняной обмазкой. Горны — тоже. Всё, что нужно.

Джек кивнул и вышел. Эста осталась.

— Госпожа, — сказала она тихо. — Это большое дело. Но у нас нет свободных комнат для мастеров. Если они приедут — где жить?

Я задумалась. Она была права. Новый дом занят. Старый флигель занят. Главный корпус — почти занят. Гостиные комнаты — для гостей. Но если мастера приедут — им нужно жильё.

— Построим ещё один дом, — сказала я. — Рядом с флигелем. Небольшой. Для мастеров. На две-три семьи. Или для одного. Смотря кто приедет.

Эста кивнула и записала.

— И ещё, — сказала я. — Роза. Она — гончар. Не мастер, но она умеет. Она может стать связью между нами и новым гончаром. Она знает, что нужно. Она покажет, как мы работаем. Пусть она будет главной в гончарной — когда всё будет готово.

Эста кивнула. Потом вышла.

Я позвала Джека обратно — он ещё не успел уйти далеко. Он вернулся, и я объяснила ему, что имею в виду.

— Стекло, — сказала я. — Не только посуда. Украшения. Бусы. Браслеты. Витражные окна. Если мы найдём стеклодува, который умеет работать с цветным стеклом — мы сможем делать то, чего нет ни у кого. Дамы будут покупать украшения. Храмы — витражи. Богатые дома — зеркала и посуду. Это не просто ремесло. Это — искусство.

Джек кивнул — медленно, обдумывая.

— Госпожа, стеклодувов мало. И они дорогие. Настоящий мастер — тот, кто умеет цветное стекло, — стоит больших денег. И его нужно уговорить. У нас нет славы в этом деле. Мы — замок. Мы делаем платья, картины, книги. Но не стекло.

— Знаю, — сказала я. — Поэтому мы будем искать. Долго. Упорно. Через императрицу. Через баронессу. Через графиню Лору — она знает всех в столице. Если нужно — я сама поеду. Но мы найдём.

Джек записал. Потом сказал:

— Я спрошу у мастера порталов. Ортега знает многих. Он был при дворе. Он может знать стеклодувов. Или тех, кто знает.

— Спроси, — сказала я. — И ещё — напиши императрице. Не сейчас. Через неделю. Когда мы будем готовы. Скажи, что мы ищем стеклодува. Что мы построим мастерскую. Что дадим дом, работу, жалованье. Пусть она порекомендует. Если кто-то при дворе умеет — пусть приедет.

Джек кивнул и вышел. Я осталась сидеть в кресле. За окном светило солнце, и в замке было тепло. Я думала о стекле. О том, как оно рождается — из песка, из огня, из дыхания. Как мастер выдувает из раскалённой массы шар — и шар становится вазой. Или бусиной. Или окном. Я видела это когда-то — в другом мире, в музее, на выставке. Я помнила, как это красиво. Как это завораживает. И я хотела, чтобы это было здесь. В замке. Чтобы наши девушки — те, что приехали из деревень, те, что остались без родителей, те, что не знали, куда идти, — научились этому. Чтобы они делали бусы. Браслеты. Витражные окна. Чтобы их работа шла по всей империи. Чтобы их имена знали. Чтобы они были — не просто мастерицами. Художницами. Настоящими.

Глава 7

Пока в замке шили свадебные платья — для Лоры, для меня, для подружек, — Джек и Эста занимались другим. Они не сидели без дела. У них было своё задание: построить новый флигель за рекой, найти мастеров для гончарного дела, подготовить всё, чтобы к осени — а может, к концу лета — новое производство заработало.

Джек начал с места. Он ходил за реку каждый день — с мужиками, с помощниками, — и размечал участок. Там, где берег обрывался и глина выходила на поверхность, он велел копать. Проверял, насколько глубоко пласт. Брал образцы, носил Розе — она смотрела, мяла в руках, говорила: «Хорошая. Можно делать». Джек кивал и записывал. Потом размечал фундамент. Большой. На два здания: одно — для гончарной, другое — для стеклодельни. Между ними — двор, с навесом для обжига, с местом для хранения глины и песка. Всё — продуманно. Всё — с умом.

Мужики копали с утра до ночи. Кто-то таскал камни, кто-то месил глину, кто-то пилил доски. Джек ходил между ними с чертежом — кривым, нарисованным на куске бересты, — и показывал, где что ставить. Он не был мастером-строителем, но за год научился многому. И мужики его слушались. Не потому, что он был начальником, а потому, что он работал вместе с ними. Брал лопату и копал. Брал молоток и забивал.

Эста занималась людьми. Она писала письма — в город, в столицу, в соседние деревни. Искала гончара. Не просто мастера — того, кто умеет работать с глиной от начала до конца. Кто знает, как добывать, как месить, как формовать, как обжигать. Кто может научить других. Она писала всем, кого знала: торговцам, купцам, знакомым дамам. Спрашивала. Ждала. И постепенно — ответы начали приходить.