Рыжая проблема для тайной службы

Кот сидел у меня на коленях, хвостом обвивая мои запястья. Обычно он ненавидел тряску и незнакомые запахи. Но сейчас не жаловался, не пытался раскопать сумку и даже не смотрел на корзинку с пирогами, от которых к этому времени остались только крошки и моя глубокая убеждённость, что Вера завернула мне слишком мало еды.

Пряник смотрел на город.

Шерсть на его загривке слегка приподнялась.

— Вот и я о том же, — пробормотала я.

После вчерашнего следа в лесу я почти не спала. На постоялом дворе я поставила вокруг нашей комнаты три простых защитных контура: соль у двери, полынь на подоконнике, нитка с узелками под кроватью. Хозяйка, увидев это, решила, что я боюсь клопов.

Я не стала её разубеждать.

Клопы хотя бы не оставляют магический след в грязи и не исчезают в лесу, когда их замечают.

Тёмный мужчина в плаще утром снова сидел в повозке, но теперь без капюшона. Лицо у него оказалось обычным: бледное, худое, с острым носом и уставшими глазами человека, который слишком много раз проигрывал деньги в карты.

Он не смотрел на меня.

И это было почти обидно.

Я успела назначить его подозрительным, возможно опасным и наверняка связанным с моим письмом из столицы. А он всю дорогу молчал, чесал подбородок и дважды спрашивал возницу, далеко ли ещё.

Скучнейшее поведение для тайного преследователя.

Впрочем, магия на следах была настоящей. Амулет на моей шее до утра не остывал, а Пряник то и дело поднимал голову и прислушивался к чему-то, чего не слышала я.

Сейчас медальон лежал под одеждой спокойно.

Почти.

У ворот собралась очередь: торговые телеги, всадники, пешие путники с корзинами, крестьяне, ведущие коз, и несколько карет с гербами настолько вычурными, что я решила не разглядывать. Люди с такими гербами обычно имели очень мало смысла и очень много денег.

Над аркой ворот висела резная табличка:

ЭВЕРГЕЙТ.

ВЕРНОСТЬ. ПОРЯДОК. ЕДИНЕНИЕ.

Я прочитала и хмыкнула.

— Видишь? — сказала я Прянику. — Если город с порога напоминает тебе о порядке, значит, порядка там нет. Только бумага, печати и люди, которые считают себя важнее остальных.

Пряник тихо мяукнул.

— Нет, “единение” — не про нас. Нас сюда вызвали не обниматься.

Очередь двигалась медленно. У каждого путника проверяли документы, товары, багаж и, кажется, душу. На воротах стояли двое солдат в синих мундирах с золотыми застёжками и трое магов в серых плащах.

Магов я узнала сразу.

Не по одежде — хотя одежда тоже помогала. По манере стоять. Они не просто охраняли ворота; они были уверены, что с их появлением воздух вокруг обязан становиться дисциплинированнее.

У каждого на шее висел тонкий серебряный знак, похожий на раскрытую ладонь. У одного — молодого, светловолосого, с лицом настолько гладким, что ему хотелось добавить характера хотя бы щепотью перца, — над запястьем медленно вращался голубой магический огонёк.

Огонёк был красивый.

И совершенно бесполезный.

Пока мы стояли в очереди, он успел трижды погаснуть от ветра и дважды вспыхнуть снова с таким видом, будто совершил подвиг.

Перед нами остановили торговца с мешками зерна. Его заставили открыть каждый мешок, проверить дно телеги и ответить на вопрос, не состоит ли он в родстве с людьми, замеченными в колдовстве без разрешения.

Торговец долго думал.

— Моя тётка лечила бородавки, — наконец сказал он.

Стражник записал что-то в книгу.

— Имя тётки?

— Она умерла восемь лет назад.

— Имя.

— Хельга.

— Фамилия?

— Она была тёткой. Какая фамилия?

Стражник посмотрел на него так, будто личное оскорбление уже лежало в мешке с зерном и осталось только найти.

Я решила, что столица действительно не любит людей. Ведьм — особенно, но вообще никого.

Наконец подошла наша повозка.

Возница представил бумаги, торговец тканями вытащил свои сундуки, женщина с ребёнком прижала сына к себе. Мужчина с острым носом протянул документы первым и исчез за воротами с такой поспешностью, что я почти пожалела: слишком обычный для злодея, но слишком нервный для честного человека.

Потом очередь дошла до меня.

— Имя, — сказал стражник.

Он был широкоплечим, с красным от холода носом и глазами человека, который с детства мечтал о спокойной работе в поле, но по ошибке оказался рядом с книгами учёта.

— Агата Рейвен.

— Цель прибытия?

— Меня пригласили.

— В Эвергейт никто не приезжает по приглашению, — устало сообщил он. — Сюда приезжают по торговле, службе, учёбе, паломничеству, семейному делу или распоряжению короны.

— Тогда распоряжение короны.

— Документ.

Я протянула письмо.

Он взял его двумя пальцами, увидел печать и вдруг выпрямился. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила.

— Ведьма? — спросил он.

— Чудесное наблюдение. Вы развиваете его самостоятельно или прошли специальное обучение?

— Я должен записать вид магии.

— Травничество. Зельеварение. Защитные чары. Небольшие бытовые проклятия только по праздникам.

Он поднял взгляд.

— Последнее не записывать?

— Лучше не надо. Там всё равно мелкий шрифт.

Стражник сжал губы, но смолчал. Передал письмо магу с гладким лицом.

Тот подошёл ко мне не спеша, как будто не проверял документы, а оказывал миру милость своим присутствием.

— Руки, — приказал он.

— Доброе утро и вам.

— Руки.

Я протянула ладони.

Он провёл над ними пальцами. Голубой огонёк с его запястья поднялся, завис над моей кожей и зашипел.

Пряник на моих руках выгнул спину.

— Уберите животное, — сказал маг.

— Это не животное. Это мой фамильяр.

— Уберите фамильяра.

— Он не любит, когда его называют животным.

— Мне всё равно.

— А ему — нет.

Маг посмотрел на кота.

Пряник посмотрел в ответ.

У моего фамильяра был особый взгляд: спокойный, медленный и настолько презрительный, что от него хотелось немедленно проверить, не наступил ли ты на чей-нибудь хвост.

Маг побледнел.

Совсем чуть-чуть.

Я улыбнулась.

— Видите? Договорились.

Проверка продолжилась. Вокруг моих ладоней вспыхнули тонкие голубые нити, одна за другой, словно кто-то плёл сеть. Они скользнули к моим рукавам, проверили карманы, попытались дотянуться до амулета на шее — и вдруг резко отпрянули.

Маг нахмурился.

— Что у вас там?

— Сердце.

— Под одеждой.

— А, тогда амулет.

— Покажите.

Я сразу вспомнила бабкины слова: его нельзя показывать никому.

И тут же подумала, что это будет очень неудобно объяснять магу на городских воротах.

— Семейная вещь, — ответила я.

— Покажите.

— Он не опасен.

— Это определю я.

Пряник заурчал. Низко и нехорошо.

Я медленно вытащила медальон из-под воротника. Тёмный металл на утреннем свету казался почти чёрным. Серебряная ветвь вокруг полумесяца выглядела старой, потёртой, неприметной.

Руны на обратной стороне я предусмотрительно не показала.

Маг наклонился ближе. Его голубой огонёк коснулся амулета — и погас.

Не дрогнул, не ослаб. Просто погас, как свеча под водой.

Вокруг нас стало тихо.

Я почувствовала, как на меня смотрят.

Стражник, возница, торговец тканями, женщина с ребёнком. Даже люди из соседней очереди вытянули шеи. В больших городах, наверное, тоже любят чужие неприятности. Просто делают это в одежде подороже.

Маг отступил на шаг.

— Где вы это взяли?

— У бабушки.

— Имя вашей бабушки?

— Аделаида.

— Фамилия?

— Рейвен. Мы родственники, представляете?

Он не оценил.

— Указанный амулет подлежит проверке.

— Нет.

— Госпожа…

— Не госпожа. Агата.

— Агата, — повторил он с такой интонацией, словно пробовал на вкус непривычное лекарство. — Вы прибыли по коронному распоряжению. Вход в город подразумевает досмотр.

— Досмотр подразумевает досмотр вещей. Не семейных реликвий, которые вы не можете даже распознать.

— Именно поэтому их нужно изъять.

Я ощутила, как внутри поднимается злость.

Не яркая и не горячая. Холодная. Чистая.

Такая появляется, когда кто-то пытается взять твоё без спроса и называет это законом.

— Если бы вы умели распознавать магию, — сказала я, — то заметили бы: амулет не атаковал вас. Он просто не захотел с вами разговаривать. Понимаю его.

— Ваше поведение будет внесено в протокол.

— Пожалуйста. Пишите крупно, чтобы я потом могла вставить в рамку.

— Агата, — тихо сказал возница за моей спиной. — Может, не стоит…

Я обернулась.

Он выглядел так, будто уже мысленно объяснял жене, почему не вернулся домой: случайно подвёз ведьму, ведьма спорила с чиновником, чиновник лопнул.

— Не волнуйтесь, — сказала я. — Я пока никого не прокляла.

— Пока? — переспросил маг.

— Вы же ведёте протокол. Запишите “пока”.

Именно в этот момент к нам подошёл другой маг — старше, выше, с седыми висками и лицом человека, который много лет подряд слышит один и тот же идиотизм и теперь научился жить на чистой ненависти.

Он быстро взглянул на письмо, потом на амулет, потом на моего молодого проверяющего.

— Что происходит?

— Незарегистрированный артефакт, господин Реннер, — отчеканил тот. — Защитный отклик неизвестного происхождения.

Седовласый маг взял письмо.

Его пальцы замерли на печати.

— Ведьма Рейвен вызвана по особому распоряжению, — произнёс он. — Её досмотр ограничивается стандартной проверкой на прямые угрозы короне.

Молодой маг моргнул.

— Но амулет…

— Не угроза.

— Мы не знаем.

— Я знаю.

В его голосе не было громкости. И оттого он звучал страшнее.

Молодой маг отступил, стиснул зубы и едва заметным движением вернул свой огонёк на запястье.

— Проходите, — сказал седовласый.

— Спасибо, — ответила я.

— Не благодарите. За городскими воротами вам понадобится больше удачи, чем вежливости.

Это прозвучало не как угроза.

Как предупреждение.

Я спрятала амулет под одежду, прижала Пряника к себе и шагнула под арку.

На мгновение меня окружили холодный камень, запах сырости и магия — ровная, стерильная, чужая. Она дрожала в стенах, в железных решётках, в золотых нитях герба над воротами.

Потом арка осталась позади.

И Эвергейт проглотил меня.

Город встретил шумом.

Колёса стучали по мостовой. Лошади фыркали и тянули телеги. Лавочники выкрикивали цены. Где-то звонил колокол, где-то ругались, где-то смеялись, а над всем этим летели чайки — наглые, белые и, судя по виду, готовые украсть не только булку, но и душу.

Дома поднимались по обе стороны улицы в три, четыре, пять этажей. Каменные фасады были узкими и высокими, с резными балконами, цветными ставнями, вывесками из металла и стекла. Между крышами тянулись тонкие мостики, на которых сушилось бельё.

В воздухе смешались запахи речной воды, жареного лука, лошадиного навоза, горячего хлеба, духов и дыма. Настолько много запахов сразу, что у меня зачесался нос.

— Это не город, — пробормотала я. — Это котёл, в который кто-то насыпал всё, что нашёл, и забыл помешать.

Пряник тихо мяукнул.

— Нет, не еда.

Он посмотрел на лавку с жареными каштанами.

Я вздохнула.

— Ладно. Может быть, немного еда.

Повозка остановилась на площади, где располагалась почтовая станция. Возница помог торговцу тканями выгрузить сундуки, женщина с ребёнком быстро ушла в сторону ряда дешёвых гостиниц, а мужчина с острым носом исчез в переулке так быстро, будто его ждали.

Я спустилась на мостовую, расправила затёкшие плечи и огляделась.

Где-то в этом городе находилась коронная служба, которая прислала мне письмо.

Где-то — неустановленная ведьма.

Где-то — человек, оставивший магический след у дороги.

И где-то, совсем не исключено, — тёплая кровать, хороший суп и хозяин, который не спросит, почему у моего кота взгляд преступника.

Начать я решила с самого необходимого.

С жилья.

Почтовая станция располагалась в квартале, который выглядел достаточно прилично, чтобы не быть смертельно опасным, и достаточно шумно, чтобы никто не задавался вопросом, почему у женщины с травяной сумкой и котом нет сопровождения.

Я спросила у продавца каштанов, где можно снять комнату.

Он посмотрел на меня, на Пряника, на мои сумки и сказал:

— “У вдовы Греты”, через два переулка. Там чисто, кормят сытно, а если у вас есть деньги — хозяйка даже не спросит, чем вы занимаетесь.

— А если у меня нет денег?

— Тогда спросит.

Это было честно.

Я пошла в указанную сторону.

Переулки Эвергейта были похожи на мысли человека, который пытается вспомнить слишком много сразу: узкие, кривые, перепутанные и наполненные тем, что лучше не трогать руками. Дважды я чуть не столкнулась с носильщиками, один раз меня обругала женщина из окна за то, что я, по её мнению, “слишком громко смотрела”, и ещё один раз Пряник попытался нырнуть в рыбную лавку.

— Нет, — сказала я, перехватывая его за шкирку.

Кот вытянулся в моих руках и изобразил крайнюю степень страдания.

— Там сырая рыба.

Он жалобно мурлыкнул.

— И тухлая.

Мурлыкание стало ещё жалобнее.

— Особенно тухлая? Нет.

Вдова Грета жила в доме с зелёной дверью и вывеской “Комнаты. Ужин. Никаких дуэлей после полуночи”. Последнее правило выглядело многообещающе.

Я постучала.

За дверью послышалось быстрое шарканье, щелчок замка, и на пороге появилась женщина лет пятидесяти, полная, румяная, с серебристыми волосами, собранными в высокий пучок. На ней был передник, посыпанный мукой, а в руках — деревянная ложка, которую она держала так уверенно, словно ложка пережила не одну войну.

Она окинула меня быстрым взглядом.

Сапоги — грязные. Плащ — дорожный. Сумки — тяжёлые. Кот — рыжий. Лицо — усталое и, вероятно, не слишком дружелюбное.

— Комната нужна? — спросила она.

— Нужна.

— На сколько?

— Пока не знаю.

— Это всегда самый дорогой ответ.

— Тогда на неделю.

— Уже лучше. Две серебрушки за ночь с завтраком. Ужин отдельно. Горячая вода — если слуги не забыли нагреть. Кот не ест на столе, не спит на подушках и не оставляет шерсть в супе.

Пряник посмотрел на неё.

Я посмотрела на Пряника.

— Он постарается.

— Врёте, — беззлобно заметила вдова.

— Мы только познакомились, а вы уже так хорошо меня понимаете.

Она усмехнулась.

— Ведьма?

Я насторожилась.

— Почему вы решили?

— Потому что от вас пахнет полынью, дождём и проблемами. А ещё кот у вас смотрит на меня так, будто оценивает, сколько стоит мой дом.

Пряник медленно моргнул.

— Он просто голоден.

— Это, между прочим, не ответ.

— Травница, — сказала я. — Приехала по делу.

— Все так говорят. А потом в подвале заводятся призраки, жильцы пропадают, а у меня в кастрюле плавает жаба.

— Я не работаю с жабами.

— Хорошо. Жабы мне и самой не нравятся.

— Мне тоже. Они слишком много требуют за свою работу.

Вдова Грета отступила, пропуская меня внутрь.

— Проходите. Комната на втором этаже, окно во двор. Дверь запирается. Половицы скрипят, но это даже удобно: сразу узнаете, если кто-то попытается войти.

— Прекрасное преимущество.

— Я стараюсь.

Дом внутри оказался чистым и тёплым. Пахло тушёным мясом, хлебом и воском. На стенах висели картины с кораблями, которыми никто никогда не интересовался, а на лестнице стояли горшки с геранью — настолько яркой, что она, вероятно, переживала жильцов.

Грета шла впереди и разговаривала, не делая пауз на вдох.

— Слева у меня живёт писарь, но он тихий, только кашляет по ночам. Справа — две швеи, тоже тихие, пока не выпьют. Внизу хозяин лавки с книгами, тот вообще не говорит, потому что потерял голос после неудачной дуэли. Если будете слышать стук после полуночи, не пугайтесь: это крысы. Если услышите стук, а потом мужской голос — будите меня. Если женский — тоже будите. Если голос начнёт петь — сначала будите меня, потом городскую стражу.

— У вас часто такое бывает?

— В Эвергейте? Милочка, я здесь двадцать лет живу. У меня бывает всё.

Комната оказалась небольшой, но приличной: кровать, стол, умывальник, шкаф, крошечкий камин и окно, выходившее в тесный двор-колодец. На противоположной стене сушилось бельё, а на нижнем этаже кто-то ругался так изобретательно, что я почувствовала уважение.

— Подходит? — спросила Грета.

— Подходит.

— Деньги вперёд.

Я отдала ей четыре серебрушки.

Она пересчитала монеты так внимательно, будто на каждой мог быть написан личный секрет королевы.

— Завтрак с семи. Ужин до девяти. Воду не лейте на угли. Камин не разжигайте, если не умеете. Призывных кругов на полу не чертите.

— Я не черчу призывные круги в гостиницах.

— Все так говорят.

— У вас был печальный опыт?

— У меня был постоялец-некромант. После него я ввела правила.

— Справедливо.

Грета кивнула, но не ушла.

Я чувствовала вопрос, который она сдерживала примерно так же плохо, как Пряник — желание украсть рыбу.

— Что? — спросила я.

— Письмо? — она кивнула на край белой бумаги, который выглядывал из моей сумки. — С коронной печатью?

Я посмотрела на неё.

Она мгновенно подняла ладони.

— Не моё дело. Просто не часто сюда приезжают девушки с таким письмом и лицом, будто они собираются кого-то закопать.

— Я ещё не решила.

Грета хмыкнула.

— Решите — скажите заранее. У меня во дворе земля плохая, каменная.

Она ушла, закрыв за собой дверь.

Я подождала несколько секунд, затем повернула ключ в замке и выдохнула.

Пряник немедленно спрыгнул на пол, обошёл комнату по кругу, обнюхал ножку кровати, шкаф, камин и угол у окна. У последнего он задержался.

— Что там?

Кот поднял хвост трубой и принялся скрести половицу.

Я поставила сумки, опустилась на колени и коснулась пола пальцами. Дерево было старым, сухим, пропитанным сотнями шагов. Ничего опасного. Ни проклятий, ни подслушивающих чар, ни чужой магии.

Только один слабый след — защитный знак хозяйки, чтобы жильцы не сжигали дом и не вызывали демонов без предоплаты.

Я усмехнулась.

— Нормально. Для Эвергейта почти роскошно.

Пряник запрыгнул на кровать.

— Только не на подушку.

Он лёг именно на подушку.

— Ты неисправим.

Кот довольно замурлыкал.

Я достала из сумки соль, рассыпала тонкую полоску у двери, спрятала под подоконником сушёную полынь и завязала на ручке шкафа красную нитку с тремя узлами.

Не потому, что боялась.

Потому что бабка бы меня убила, если бы я приехала в столицу с подозрительным письмом, чужим магическим следом и не поставила базовую защиту.

Убила бы не магией.

Руками.

Когда всё было закончено, я села на край кровати и наконец позволила себе устать.

За стенами гудел город. Он был огромным, равнодушным и, кажется, не слишком рад моему присутствию. Я тоже не горела желанием с ним дружить.

Но завтра мне предстояло найти коронную службу, выяснить, кто такая “неустановленная ведьма”, и объяснить незнакомым людям, что я не обязана решать их проблемы только потому, что умею отличить ромашку от ядовитого болиголова.

По крайней мере, меня так вызвали.

Я достала письмо, ещё раз посмотрела на знак внизу.

Серебряный ключ, перечёркнутый молнией.

Тайная служба.

Я не знала этого наверняка, но слово пришло само — как воспоминание, которое долго лежало на дне памяти и вдруг всплыло.

Когда-то, в академии, я слышала шёпот старших учеников. О людях, которые носили ключи без корон, задавали вопросы без ответов и приходили туда, где что-то уже пошло неправильно.

Тайная служба короны.

Прекрасно.

Именно этого мне не хватало для полного счастья: чиновников, магов, проверок и людей, которые называют себя тайными, а потом ставят символ на официальные письма.

— Завтра, — сказала я Прянику. — Завтра пойдём туда, выясним всё и вернёмся домой.

Пряник приоткрыл глаз.

— Да, я знаю. Ты мне не веришь.

Я подошла к окну. Двор внизу уже темнел, в окнах зажигались огни. На улицах за стенами дома шумела вечерняя толпа: кто-то торопился к ужину, кто-то — к неприятностям, а кто-то, возможно, к обоим сразу.

Я заметила движение у арки, ведущей во двор.

Мужчина стоял в тени.

Высокий. В тёмном, хорошо сшитом пальто. Без капюшона — он не прятался, просто оставался там, где свет от фонарей не достигал лица.

Но я всё равно почувствовала, что он смотрит именно на мои окна.

Меня кольнуло под воротом.

Амулет нагрелся.

Я моргнула.

Мужчина поднял голову, и свет на мгновение скользнул по его лицу: светлые волосы, правильные черты, спокойный, почти вежливый взгляд.

Он улыбнулся.

Не мне.

Скорее чему-то, что уже знал.

А потом развернулся и растворился в толпе за аркой.

Пряник за моей спиной низко зарычал.

Я закрыла ставни.

И впервые подумала, что Эвергейт не просто меня не любит.

Он меня ждал.

Глава 4

Утро в Эвергейте началось с того, что Пряник украл мой завтрак.

Не весь, конечно. Он оставил мне чай.

Вероятно, из жалости.

Я проснулась от тихого шороха, открыла глаза и увидела, как черный хвост исчезает за краем стола. Через секунду раздалось довольное хрустящее чавканье.

— Пряник, — сказала я голосом человека, который ещё верит в мирный исход переговоров.

Чавканье не прекратилось.

— Это был мой хлеб.

Кот высунулся из-за стула. В зубах у него был кусок ветчины, который, по моим расчётам, должен был лежать на тарелке рядом с хлебом.

— А это была моя ветчина.

Пряник сел. Он жевал медленно, с достоинством. В его выражении читалось: "если ты не умеешь охранять еду, это вопрос не моей морали, а твоей компетентности".

Я закрыла глаза.

— Я тебя отдам вдове Грете.

Кот проглотил ветчину.

— Она будет кормить тебя кашей.

Пряник замер.

— Вот именно.

Он поднялся, запрыгнул на кровать и устроился на подушке, повернувшись ко мне спиной.

Я посмотрела на пустую тарелку, на чай, на кота и решила, что в Эвергейте у меня появился первый настоящий враг. Черный, наглый и совершенно безнаказанный.

В дверь постучали.

Я насторожилась. После вчерашнего мужчины во дворе даже безобидный стук казался личным оскорблением.

— Кто?

— Я, — раздался голос вдовы Греты. — И у меня для вас письмо. Не коронное, не магическое и, насколько я знаю, никого не убивает.

— Это звучит подозрительно спокойно.

— Я стараюсь не пугать жильцов до обеда.

Я открыла дверь.

Грета стояла с подносом: чайник, чашка, крошечная вазочка с вареньем и ещё один кусок хлеба — вероятно, компенсация за исчезнувший завтрак. В другой руке она держала плотный кремовый конверт с золотым кантом.

— Принесли рано утром, — сообщила хозяйка. — Молодой мальчишка в ливрее. Спросил, здесь ли проживает “ведьма Агата Аделаида Рейвен”. Я сказала, что проживает, но если он будет так громко произносить слово “ведьма”, то скоро проживать перестанет, потому что соседи начнут падать в обморок.

— И что он сказал?

— Извинился. Вежливый мальчик. Я почти передумала его ругать.

Она протянула мне конверт.

На печати снова был знак ключа, пересечённого молнией.

Только сургуч на этот раз был не чёрным, а тёмно-синим.

Пряник, заметив письмо, перестал делать вид, что спит.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Хотя, если после прочтения вы решите что-то поджечь, пожалуйста, выходите во двор. У меня недавно красили лестницу.

— Я постараюсь сохранить вашу лестницу.

— Все так говорят.

Грета ушла.

Я закрыла дверь, вернулась к столу и долго смотрела на конверт. Тот лежал рядом с чайной чашкой, слишком нарядный для хороших новостей.

— Что думаешь? — спросила я Пряника.

Он подошёл, обнюхал сургуч и чихнул.

— Содержательный отзыв.

Я вскрыла письмо ножом.

Бумага пахла чем-то ненавязчиво дорогим: воском, сухими цветами и властью. Человек, который её выбирал, определённо хотел, чтобы даже письма напоминали окружающим, кто в этой комнате имеет право приказать.

Текст был коротким.

"Ведьме Агате Рейвен надлежит явиться сегодня к третьему часу пополудни в малый зал ратуши Эвергейта для представления лицам, ведущим расследование по коронному делу.

Вход через северную галерею. При себе иметь уведомление о вызове.

Опоздание будет расценено как уклонение от содействия короне."

Внизу — никакой подписи. Только та же печать.

— Какая прелесть, — сказала я. — Меня пригласили на приём.

Пряник запрыгнул на стол и наступил лапой прямо на слово “надлежит”.