Песнь эльфийки: путь к искуплению

Ближайшая гончая метнулась вперед, метя пепельной пастью прямо в горло. Данила не стал звать огонь — он просто выдернул из-за пояса тяжелую стальную рукоять отломанного кинжала, оставшуюся в ножнах после схватки у переправы, и со всего размаха, вкладывая в удар плечо и остатки дворянской злости, обрушил металл на туманную морду.

Тварь взвизгнула голосом раненого пса, рассыпаясь клочьями серой копоти, но отдача едва не сшибла Данилу с шатких, скользких бревен старой гати. Нога соскользнула, колено с хрустом врезалось в просмоленное бревно. Превозмогая дурноту, он на четвереньках пополз вперед, цепляясь ногтями за замшелые жерди.

Впереди сквозь болотную морось проступил силуэт — кривой, нахохлившийся, словно старая ворона на пне. Изба Ядвиги вросла в топь по самые подслеповатые оконца, из щелей крыши, крытой пластами дерна, тонкими струйками сочился сизый чад.

Сзади на гать с глухим рычанием прыгнули сразу три теневых пса. Их когти скребли по мертвому дереву, оставляя дорожки серого инея. Данила дотянулся до нижней ступени крыльца, перевалился через порог и обессиленно прижался щекой к неструганым, пахнущим смолой доскам. Дыхания не было. Черный камень перстня пульсировал, словно нарыв.

Дверь с треском распахнулась сама собой, едва не задев его по затылку.

Из темного нутра избы вырвалась густая, плотная струя едкого, сухого дыма, пахнущего пережженным багульником, горькой полынью и можжевеловыми ягодами. Дым ударил по призракам, словно кипяток. Гончие тоски взвыли на высокой, тонкой ноте, закружились на месте, лопаясь мыльными пузырями, и растворились в предрассветной мгле, оставив после себя лишь душную вонь паленой шерсти.

— Чего разлегся, княжий выкормыш? — проскрипел сверху голос, сухой, как прошлогодний камыш. — Мне тут на пороге мертвецы без надобности, от них потом половицы скрипят пуще прежнего. Заползай, коли не все кишки наружу вытекли.

* * *

В высоких белых чертогах Златолесья тишина звенела тоньше натянутого конского волоса. Здесь не было болотной гари — пахло стылой речной водой, полированным алебастром и тяжелым благоуханием цветущего лунного мака, чей дурман веками охранял покой древней знати.

Таана стояла посреди залы Совета, прямая, как ореховый прут, и тонкая струйка крови из разбитой о серебряные путы губы алела на ее бледном подбородке ярче ягод калины. Ее дорожная туника была разорвана на плече, но во взгляде не было и тени смирения — только бушующее пламя, от которого, казалось, должны были оплавиться даже мраморные колонны.

— Ты не отец мне, владыка, — голос ее звучал отчетливо, без единой дрожи, разносясь под высокими сводами. — Ты тюремщик. Ты выставил заслоны, окружил себя стрелками и думаешь, будто деревянные межи могут удержать то, что живо! Он истекал кровью у реки, его прокляли за то, что он посмел взглянуть на меня, а ты... ты велел стрелять ему в спину!

Элидор медленно поднялся со своего резного трона из белого ясеня. Его серебряно-белые волосы ниспадали на безупречные одежды из слоновой кости, не тронутые ни пылинкой. На лице правителя не дрогнул ни один мускул; лишь палево-золотые глаза на миг сузились, словно он смотрел на заблудшее, неразумное дитя, играющее с кремневым огнивом у порохового погреба.

Он выдержал долгую, давящую паузу, прежде чем поднять руку. Властный жест раскрытой ладони отсек ее гневные слова резче, чем клинок палача.

— Ты говоришь на наречии поденщиков, дочь моя, — негромко произнес Элидор, и его раскатистый голос отозвался в плитах пола глухой вибрацией. — Твоя мать... Мириэль... говорила столь же пламенно. В ту самую весну, когда смертные князья поклялись в вечном союзе, а на рассвете подожгли наши заставы ради десяти возов речного жемчуга. Она тоже верила в их «чистые порывы». Мы хоронили ее пепел три луны кряду.

— Данила не такой! — крикнула Таана, и пальцы ее судорожно сжались в кулаки. — Право слово, ты меряешь чужую душу меркой собственной давней обиды! Отпусти меня к меже. Позволь мне узнать, жив ли он!

— Он смертен, Таана, — Элидор шагнул вниз по ступеням помоста, и шелест его шелковых одежд был подобен шороху сухих листьев. — А значит — изменчив, слаб и обречен на тлен. Ты забудешь его через тридцать зим, но грязь его проклятия останется пятном на Первом доме навечно. Я не позволю твоей юности сгореть на костре людского безумия.

Двое жрецов в серых мантиях выступили из ниш, неся бронзовые курильницы. Сизый, сладковато-приторный дым лунного мака пополз по полу, оплетая колени девушки мягкими, усыпляющими кольцами.

Таана качнулась. В голове помутилось, ноги сделались ватными. Задыхаясь от тяжелого дурмана, она сделала вид, что оступается, и упала на колени возле резной скамьи, застеленной расшитыми шелками. Пальцы ее, еще не утратившие ловкости лучницы, скользнули в глубину просторного рукава туники. Там, у самого запястья, грелся крошечный, сухой стебелек речного вереска — тот самый, что Данила сорвал для нее в день их первой встречи на переправе, неловко шутя про болотных лягушек. Быстрым, незаметным движением она протолкнула сухоцвет под край парчовой подушки, вдавив его в деревянную щель остова.

«Только бы не забыть... только бы удержать...»

Элидор приблизился вплотную. В его руке блеснула многогранная хрустальная призма — древний артефакт Первого дома, помнивший еще зарю ушедшей эпохи.